Дело Малфоев: Серебряный след (джен)

Тропа к старой лечебнице петляла так, будто не хотела, чтобы кто-то дошёл до конца. Аккуратные газоны сменились зарослями чертополоха, а воздух наполнился острым запахом гниющей листвы. Молчание висело в воздухе — густое, липкое, будто его тоже забыли здесь лет эдак сто назад.

Гермиона шла первой, выставив вперёд палочку. Свет от неё был синеватым и невесёлым, он выхватывал из темноты то облупленную статую плачущего духа с отбитым носом, то ветви деревьев, похожие на скрюченные руки.

Люциус и Нарцисса шли следом. Люциус двигался как заводная кукла с испорченным механизмом — голову держал высоко, а ноги волочил, будто шёл к собственному приговору. Нарцисса шла рядом, не глядя на мужа. Она смотрела куда-то мимо, в сторону, её тонкие пальцы теребили складки мантии — единственное предательское движение.

Теодор Нотт замыкал шествие. Казалось, его интересовали исключительно местные достопримечательности вроде ядовитого гриба, проросшего сквозь трещину в мраморной скамейке, или особенно злобного чертополоха. Однако это не мешало ему комментировать происходящее с видом завсегдатая экскурсии по замкам с привидениями.

— Когда шли по галерее… Портреты по пути были удивительно скромны, — заметил он, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы его слышали все. — В Хогвартсе портреты постоянно суют нос в чужие дела. Сплетничают, советуют, осуждают. Жутко раздражает. А у вас, — он сделал неопределённый жест рукой, — тишина. Прямо мёртвый сезон. Интересно, они притворяются спящими? Или им правда всё равно, что происходит с их потомками?

— В той галерее не ступала нога человека с тех пор, как я стала хозяйкой этого дома, — отрезала Нарцисса, не оборачиваясь. Голос её был ровным, но в нём слышалась непередаваемая интонация: смесь брезгливости и усталости. — У каждого дома есть свои скелеты, мистер Нотт. У Малфой-мэнора — целое кладбище. — Она позволила себе короткий, горький смешок. — Портреты там предпочитают молчать. Наверное, им стыдно. Или они просто умерли от скуки, наблюдая, как их потомки проматывают наследие.

— Удобно, — пробормотал Нотт.

Впереди, за поворотом, из мрака выплыло строение. Оно мало напоминало лечебницу в привычном понимании. Скорее, это был небольшой мрачный особняк в готическом стиле, с узкими, похожими на бойницы окнами и остроконечной крышей, увенчанной обвалившимся флюгером в виде змеи. Одна стена была так густо увита плющом, что казалось — дом медленно тонет в зелёной жиже.

— Этому месту, — голос Люциуса гулко разнёсся под сводами деревьев, выдавая его нервное напряжение, — лет двести, не меньше. Здесь во время эпидемии драконьей оспы держали больных. Потом, какое-то время, — он запнулся, будто сам не хотел вспоминать, — это была карантинная зона. Для тех, кто мог заразить саму магию поместья. А после, — Люциус пожал плечами с показной небрежностью, — место стало не нужно. Как многие вещи в этом доме, о которых предпочитают молчать.

Гермиона подошла к массивной дубовой двери с выцветшим гербом. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы внушить самые неприятные подозрения. Из щели тянуло запахом: сырость, пыль и что-то сладковатое, тяжёлое, знакомое.

— Дриззл был здесь, — констатировала Гермиона, показывая светом на сбитую грязь на пороге и крошечные следы босых ног. — И не один.

Нотт присел на корточки у порога, его палочка выписывала в воздухе замысловатые петли.

— Ох, ну надо же… — протянул он с неподдельным, почти детским восхищением. — Грейнджер, иди сюда. Это красиво.

— Что? — спросила Гермиона.

— Следы. Тут топтался наш бедный эльф, тут, — он ткнул палочкой в более крупные отпечатки, — кто-то в сапогах. Крупных, мужских. Следы довольно свежие, учитывая, сколько до этого тут не ступала нога ни одного существа. Но самое смешное…

Он выпрямился и обвёл лучом света пространство вокруг.

— Они входят. Но не выходят, — он повёл лучом к двери. — Ни одного следа наружу. Совсем.

Гермиона нахмурилась.

— То есть…

— То есть, — Нотт повернулся к ней, и в его глазах горел тот самый холодный огонь, который пугал её больше всего, — наш гость либо до сих пор здесь, либо он умеет летать или исчезать бесследно. Трансгрессия на территории поместья блокирована, верно, мистер Малфой? — Он бросил быстрый взгляд на Люциуса. — Либо… он вообще не человек. Есть существа, которые не оставляют следов. Или оставляют, но не такие.

Люциус побледнел. Он бросил быстрый взгляд на жену, но та смотрела прямо в чёрный прямоугольник открытой двери, будто ожидала, что оттуда сейчас выскочит что-то знакомое.

— Я пойду первой, — сказала Гермиона и решительно толкнула дверь.

Скрип петель прозвучал на редкость душераздирающе — точь-в-точь как крик существа, которого слишком долго пытали.

Внутри царил хаос, причём хаос старый, устоявшийся. Большая комната, похожая на приёмный покой, была завалена сломанной мебелью, пожелтевшими пергаментами и пустыми склянками. На стенах висели портреты лекарей в масках с птичьими клювами — все они были старательно исцарапаны или проткнуты чем-то острым. В углу валялась инвалидная коляска странного вида, с ремнями и застёжками, от которых Гермионе стало не по себе.

И посреди всего этого, на том, что когда-то было операционным столом, покрытым бурой коркой, лежала она.

Рита Скитер.

Тело было уложено аккуратно, почти бережно. Руки сложены на груди. Жёсткие завитые волосы, обычно собранные в безупречную укладку, были рассыпаны по грязному дереву, как блёклая солома. На шее, поверх мужской ночной рубашки, блестела серебряная цепочка, впившаяся в плоть. Гермиона сделала шаг вперёд, прищурилась, вглядываясь в металл. Теперь было видно больше — цепочка оказалась не просто удавкой. Тончайшая работа, почти невидимая застёжка… и на самом металле, едва различимая, проступала вязь — не руны, а какой-то вычурный, старомодный шрифт.

Гермиона замерла, оценивая картину взглядом следователя. Тело положили осторожно, почти ритуально. Не было следов борьбы, отчаяния, хаотичных движений — ничего, что говорило бы о ярости, панике или страсти. Это была не вспышка гнева. Это было исполнение. Холодное, методичное приведение приговора в действие. И этот контраст между жестокостью убийства и почтительной укладкой тела леденил душу сильнее, чем холод этого места. Гермиона взглянула на ночную рубашку на Рите Скитер. Мягкий шёлк, дорогой покрой… и крошечные, вышитые серебряной нитью инициалы на обшлаге. Люциус Малфой. «Он утверждает, что не прикасался к ней. Но эта рубашка… Она на ней. Значит, была близость. Физическая или метафорическая? Или это часть спектакля убийцы, чтобы сделать намёк ещё недвусмысленнее?»

— Не трогайте, — снова предупредил Нотт, когда Гермиона инстинктивно шагнула ещё ближе. Он медленно обошёл стол по кругу, вглядываясь не в тело, а в пространство вокруг. — Смотрите. Пол вокруг стола чистый. Слишком чистый. Пыль сметена. А вот там, — он ткнул палочкой в угол, где лежала груда книг, — следы борьбы: сломанный стул, разбитая склянка. Но от стола до угла — ничего. Как будто тело принесли и уложили уже после того, как здесь кто-то дрался.

— Откуда принесли? — спросила Гермиона, и её вопрос повис в ледяном воздухе.

Люциус стоял, не двигаясь. Нарцисса смотрела в пол.

— Мистер Малфой, — голос Нотта звучал безжалостно ровно. Он неспешно вынул из внутреннего кармана сложенный листок. — Анонимное сообщение, с которого началось это дело, было весьма… конкретным. В нём утверждалось, что тело находится «в постели Люциуса Малфоя». Записка вашего эльфа гласит: «Он велел». Так давайте проясним. Кто этот «он»? И где находилось тело на самом деле, прежде чем его принесли сюда?

Молчание затянулось, стало густым и колючим. Люциус побледнел так, что казалось, вот-вот рухнет. Он молчал так долго, что тишина стала невыносимой. Наконец он выдавил из себя слова, и они прозвучали хрипло, с надрывом:

— Да, в моей спальне. Она… она была там. Утром. Я не знаю, как она там оказалась. Клянусь, не знаю. — Он провёл рукой по лицу, словно стирая наваждение. — Да, я испугался. Любой бы испугался. Мой первый порыв… он был идиотским, я понимаю. Избавиться, убрать, сделать вид, что ничего не было. Я приказал Дриззлу перенести её сюда. Думал, выиграю время, разберусь… — Он горько усмехнулся. — А в итоге своими руками привёл вас к ещё более страшной улике. Браво, Люциус. Гениальный ход. И теперь это выглядит так…

— Так, как оно и было? — мягко, почти сочувственно завершил Нотт. — Убийство в вашей постели. Самый очевидный мотив — у вас. Самая очевидная реакция — скрыть. Вы прекрасно сыграли свою роль, мистер Малфой. По сценарию убийцы.

«И, конечно, подальше от своей шеи», — мысленно закончила за него Гермиона. Первое побуждение виновного — скрыть, отдалить улику от себя. Но почему тогда он не избавился от тела полностью? Потому что не успел? Или потому что «он велел» в записке Дриззла — это не про него, а про того, кто всё это и задумал?

Признание Люциуса висело в воздухе тяжёлым, нездоровым запахом — смесью страха, лжи и чего-то недосказанного. Гермиона встретилась взглядом с Ноттом. «Первичное место осквернено, — сказал его бесстрастный взгляд. — Он там всё уже вымел и вылизал. А здесь — свежее. Здесь есть что ловить». Она кивнула. Осматривать сейчас спальню — значит гоняться за тенями, которые сам подозреваемый уже постарался развеять. А тут, в этом склепе, тело лежало недостаточно долго, чтобы убийца успел стереть все следы своего второго визита. Резко развернувшись, Гермиона вернула свет своей палочки к тому самому углу, где лежали обломки мебели и разбитая склянка.

— Итак, оставим пока в стороне, почему тело здесь оказалось, — сказала она, и её голос снова приобрёл чёткий, рабочий тембр. — Сначала — о том, как оно оказалось именно здесь и в таком виде. Смотрите: тело уложено, а там — следы борьбы. Может, Дриззл? — предположила Гермиона. — Принёс тело, испугался чего-то… Того самого «кого-то» в сапогах? Полез в угол, спрятался, там и столкнулся с ним. А потом убийца… прибрался? И ушёл? Но куда?

— Не ушёл, — тихо сказал Нотт. Он подошёл к единственному окну, забранному решёткой. Замок на решётке был покрыт ржавчиной и не открывался. — И в дверь не выходил. Значит, здесь есть другой выход. Потайной. Мы же в Малфой-мэноре.

Он наклонился, приблизив палочку к месту, где многолетний слой пыли был особенно потревожен — рядом с опрокинутым стулом.

— Здесь что-то сгорело, — произнёс он, пошевелив кончиком палочки над смешанной с пылью серой, едкой золой. — Очень чисто, почти без остатка. Запах… не могу вспомнить.

Люциус стоял у входа, будто не решаясь переступить порог. Он смотрел на шею Скитер, краска медленно отливала от его лица, делая его похожим на восковую маску.

— Эта цепочка… — прошептал он.

Все повернулись к нему.

— Вы узнали её? — резко спросила Гермиона.

Люциус медленно кивнул, потом покачал головой, будто отгоняя наваждение. Он сам не понимал, зачем говорит это им — Грейнджер, Нотту, тем, кому никогда бы не доверил и минуты своего времени. Но тело в его постели, мёртвый эльф, этот запах… Азкабан дышал в спину холодом, и страх оказался сильнее гордости. Люциус заговорил, почти удивляясь собственным словам:

— Этого не может быть. Это… это вещь моей прабабки по матери, Медузы Малфой, в девичестве Блэк. Я видел её в детстве, в её кабинете. Она говорила… говорила, что это ключ к самой большой тайне рода. Или замок, который нельзя открывать. Она хранилась в самой охраняемой витрине с тёмными артефактами. Я думал, она сгинула, потеряна или уничтожена после рейдов Министерства.

— Хм, — Нотт даже бровью не повёл, но в глазах мелькнул интерес. — И где же хранилась эта… достопримечательность? Если, конечно, не секрет.

— В подвале главного дома. В… в комнате, куда я не вхожу, — голос Люциуса дрогнул. — Её запечатали после того, как отец… случайно активировал один из предметов. Вышла… неприятность.

«Неприятность» в исполнении Малфоев, как знала Гермиона, могла означать что угодно — от взрыва, стирающего память, до внезапного появления дементоров на званом ужине.

— Значит, чтобы достать цепочку, нужно было проникнуть в запечатанный подвал, миновав охранные чары, — размышляла вслух Гермиона. — Или иметь доступ. Кто, кроме вас, имеет доступ в те части дома, мистер Малфой?

Люциус замолчал. Его взгляд снова, против воли, потянулся к Нарциссе. Она всё это время молчала, стоя в дверях, залитая тусклым светом, похожая на призрак.

— Я. — Нарцисса шагнула вперёд, и в этом шаге было столько достоинства, сколько не снилось и королеве. — Я хозяйка этого дома. Мне открыты все двери. Все тайны. Все… скелеты.

— Но вы же не… — начала Гермиона. Нарцисса встретила взгляд Гермионы прямо, без тени страха.

— Я не убивала эту женщину, — отрезала Нарцисса. Она говорила чётко, отчеканивая каждое слово. — Мне даже не нужно было бы пачкать руки. Если бы я хотела её смерти, она бы просто исчезла. Бесследно. Утонула бы в озере, разбилась бы в маггловском автомобиле, подавилась бы своим ядовитым пером. Вариантов много. Однако, — Нарцисса отвела взгляд в сторону, и на секунду её лицо исказила гримаса боли, — я видела цепочку. Три дня назад. На своём столике. Я подумала, — она сглотнула, — я подумала, что это Люциус решил напомнить мне о семейных реликвиях. Или… сделать подарок. Глупо, да? После всего, что было, я ещё могла ждать от него подарков.

Люциус уставился на жену, и в его глазах был немой, вопрошающий ужас.

— На твоём столике? В спальне? Почему ты мне не сказала?

— Потому что подумала, что это ты её туда положил! — выпалила Нарцисса, и в её голосе прорвалась горечь, копившаяся, видимо, годами. — Спросила тебя тогда же: «Это ты принёс?» Ты отмахнулся, даже не посмотрев. Я подумала — врёшь. Как обычно. Как по поводу неё, — она резко кивнула в сторону мёртвой Скитер.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Семейная драма на фоне убийства смотрелась особенно неловко.

Нотт, казалось, был единственным, кого это не смущало. Он уже отошёл от окна и изучал стену за операционным столом, постукивая палочкой по тёмным деревянным панелям.

— Итак, у нас есть мотив у миссис Малфой — ревность и месть. Есть доступ к орудию убийства — или к его символу. И возможность быть невидимкой в собственном доме. Но… — он постучал по одной из панелей, и раздался глухой, пустой звук. — Есть одна проблема. Убийца — не вы.

Нарцисса вздрогнула. Люциус смотрел на Нотта, будто тот заговорил на гоббледуке.

— Объясни, — потребовала Гермиона.

— Способ убийства, — сказал Нотт, отступая от стены. — Эта цепочка — она не просто задушила. Посмотрите на кожу вокруг: нет кровоподтёков, нет сломанной кости. Смерть наступила от магического воздействия через артефакт. Это требует знаний, очень специфических знаний о том, как эту штуку активировать. Этого в Хогвартсе не проходят и на светских раутах не обсуждают. Это знание хранителя. Коллекционера. Или того, кто очень долго изучал именно эту вещь.

Он повернулся к Люциусу.

— Вы сказали, ваша прабабка владела артефактами. У неё, наверняка, были дневники. Описания. Где они?

— Сожжены, — быстро ответил Люциус. — После инцидента с отцом.

— Жаль, — Нотт не выглядел разочарованным. Он снова повернулся к панели. — Но вернёмся к нашему таинственному гостю в сапогах, который не умеет выходить через двери. Что, если он не ушёл, потому что ему некуда было идти? Что, если он… здесь?

И он резко ткнул палочкой в едва заметный сучок на панели. Раздался сухой щелчок, и часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая чёрный провал потайного хода. Из него тут же ударил волной воздух — затхлый, леденящий и с той же сладковатой ноткой.

Запах крови и старой магии.

Но это было не самое страшное. Самым страшным было то, что стояло в проёме.

Фигура в длинном, истлевшем до лохмотьев плаще. Под капюшоном, нависающим глубокой тенью, не было видно лица. Но из-под подола плаща виднелись сапоги. Большие, мужские, в древней грязи. И в одной костлявой, обтянутой синеватой кожей руке, он держал старинный, потрескавшийся фолиант с металлической застёжкой в виде змеи.

Он не дышал. Не шевелился. Просто стоял, источая холод, от которого в воздухе будто выступила изморозь.

Гермиона вскинула палочку. Люциус отшатнулся, бормоча что-то невнятное. Нарцисса вскрикнула и вцепилась в косяк двери.

И только Теодор Нотт медленно опустил свою палочку. Он смотрел на фигуру без страха, с холодным, аналитическим интересом.

— Не бойтесь, — сказал он тихо. — Он не живой. По крайней мере, не в нашем понимании.

— Ещё одна жертва? — выдохнула Гермиона.

— Инфернал, — Нотт сделал осторожный шаг вперёд. — Страж. Поставлен охранять то, что здесь спрятано. Судя по книге в руках… возможно, те самые дневники, которые вы, мистер Малфой, «сожгли». Только их не сжигали. Их заперли, со стражем.

— Но… убийство? — прошептала Гермиона.

Нотт покачал головой.

— Этот не убивал. У инферналов нет своей воли, только приказы. Он страж, а не наёмник. Но он — ключ, кто-то пытался им воспользоваться. — Он показал на следы сапог, обрывавшиеся у самого проёма. — Наш гость в сапогах пришёл сюда. Возможно, хотел пройти. Была борьба — отсюда сломанная мебель. Но инфернал не убивает просто так — он охраняет. Значит, «кто-то» либо отступил, либо его отвлекли. А уже потом тело принесли сюда и уложили перед стражем. Как символ, как сообщение. Или как часть ритуала, который этот страж должен был увидеть.

Он обернулся к Малфоям.

— Вопрос в другом. Кому это сообщение? Вам, мистер Малфой? Вашей семье? Или, — его взгляд скользнул по лицу Риты Скитер, — ей самой? Может, она что-то знала? Что-то такое, за что её убили именно здесь, этим артефактом и выставили напоказ древнему стражу? Как предупреждение? Или как принесённую жертву?

Люциус молчал так долго, что Гермиона уже решила, что он не ответит. Он стоял, вцепившись в спинку старого стула, и смотрел на тело Скитер с выражением, в котором смешались брезгливость и страх.

Наконец он заговорил. Голос его был тихим, но в нём не было и тени оправдания — только констатация фактов, которую он сам с трудом переваривал.

— Эта… женщина… — начал он и запнулся, подбирая слово, которое не оскорбило бы его собственный слух. — Она явилась ко мне не просто так. У неё был товар. Она сказала, что нечто накопало её маленькое злобное перо. Не про меня, заметьте. Про других. Про те семьи, чьи имена здесь, — он обвёл рукой склеп, — значат больше, чем просто буквы на пергаменте.

Он посмотрел на Нотта, потом на Гермиону, будто проверяя, способны ли они вообще понять, о чём он говорит.

— Она говорила о «скелетах», которые могут развалить пол-Британии. О тайнах, которые хоронили так глубоко, что даже Тёмный Лорд до них не докапывался. Имена? — он горько усмехнулся. — Она была не так глупа, чтобы их называть сразу. Она хотела торговаться. Сказала только, что держит в руках ключ к самому большому позору одного из Древнейших Домов.

Гермиона открыла рот, чтобы перебить, но Люциус остановил её жестом — и продолжил, словно боялся, что если замолчит сейчас, не решится уже никогда.

— Она просила доступ к моим семейным архивам. Якобы ей нужно было «сверить факты». — Он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, сколько не вместил бы целый зал Визенгамота. — Я, разумеется, отказал. Даже если бы у меня и были эти архивы, я бы не стал пускать в них гиену. Это пахло самоубийством, мисс Грейнджер. Самоубийством и… предательством всего, на чём стоит наш мир. Я думал, она блефует. А она, — он перевёл взгляд на мёртвое тело, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на запоздалое понимание, — она, оказывается, не блефовала. Она нашла вход туда, куда никто не должен был войти. И заплатила за это.

— А если она шантажировала не только вас? — медленно проговорил Нотт. — Если она наступила на хвост змее… Не той, что шипит на поверхности, а той, что свернулась кольцами в самом сердце этого дома.

Он снова посмотрел на инфернала, на книгу в его руках, на змеиную эмблему. Затем отошёл от стены и ещё раз обратил взгляд на инфернала. Потом на книгу в его руках. Потом на Малфоев.

— Знаете, — начал он задумчиво, и в голосе его появилась та особенная, тягучая интонация, с которой он обычно формулировал свои гениальные догадки, — меня всегда восхищали женщины вроде вашей прабабки. Медуза, да? Красивое имя. Такие женщины коллекционируют не бриллианты. Такие женщины коллекционируют… рычаги давления. — Он посмотрел на Люциуса в упор. — Она ведь собирала не только артефакты, мистер Малфой? Она собирала чужие скелеты. Компромат на всех, кто был ей неудобен. На друзей, на врагов, даже на членов семьи.

Люциус побледнел, но промолчал.

— И вот вопрос, — продолжал Нотт, будто размышлял вслух, — что, если эти скелеты не сгорели? Что, если они здесь? Под замком, под охраной этого, — он кивнул на инфернала, — милого создания.

Он подошёл к телу Скитер и посмотрел на её лицо.

— А наша покойная, при всём моём к ней… э-э-э… уважении, обладала уникальным талантом: она умела нюхать, где зарыты кости. Особенно если кости были чьими-то чужими и очень дорогими. — Он вновь повернулся к Малфоям. — Ей каким-то образом удалось на это наткнуться. И кто-то, кто охраняет эти секреты, или считает себя их хранителем, или тот, кто хочет ими завладеть, узнал об этом. И решил заткнуть ей рот. Навсегда, стильно, с намёком.

Нарцисса вдруг заговорила, и голос её звучал отрешённо, будто она вспоминала давний сон.

— В детстве… мне рассказывали сказку. О Леди в серебряных цепях. Она знала все грехи рода и могла либо простить, либо покарать, навесив свою цепь на шею провинившемуся. Все думали, это просто сказка. Страшилка для детей, чтобы не лазили, куда не следует.

— Сказки редко рождаются на пустом месте, — заметил Нотт. — Особенно в таких семьях. Возможно, «Леди» — это не метафора. Возможно, это инструкция.

Внезапно инфернал пошевелился — неживо, бессознательно. Голова под капюшоном повернулась с сухим хрустом и остановилась, «глядя» прямо на Люциуса. Из глубины капюшона светились две тусклые, белёсые точки — слепые и пустые.

Из темноты послышался голос. Даже не голос, а его эхо, вшитое в самое существо. Скрипучее, без интонации:

— Грех отца… на сыне. Кровь за кровь… Малфой.

Затем инфернал медленно, как марионетка, поднял свободную руку. И указал. Не на Люциуса, не на Нарциссу. Костлявый, синеватый палец в тряпье был направлен прямо на Гермиону.

И тот же голос проскрежетал снова:

— Ищущий… найдёт. Хранитель… ждёт.

Свет в глазницах погас. Фигура замерла, снова став просто безжизненной статуей.

В лечебнице воцарилась тишина, которую нарушало только тяжёлое дыхание Люциуса.

Теодор Нотт проводил взглядом костлявый палец, указующий на напарницу. На его лице не отразилось ни страха, ни удивления — только лёгкое, почти эстетическое удовлетворение человека, который только что разгадал сложный ребус.

— Ну надо же, — протянул он с ленивой, тягучей интонацией. — А я-то думал, меня пригласят первым. Я обижен.

Он подошёл к Гермионе и встал у неё за плечом, глядя на инфернала.

— Поздравляю, Грейнджер. Тебя только что официально признали Ищущей. Местные власти, так сказать, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Вопрос теперь в том, что именно ты ищешь. И готова ли ты за это заплатить. Потому что, судя по нашей мёртвой подруге, — он кивнул на Скитер, — цена здесь кусается. В прямом смысле.