Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси (джен)

Санкт-Петербург, июнь 1805 года

Любезный батюшка!

Сообщаю о своем благополучном прибытии в Санкт-Петербург после путешествия из Стокгольма через Финляндию. Пока, по совету нашего посланника в Стокгольме, я устроился в Hotel Du Nord и намерен завтра же явиться с дядюшкиным рекомендательным письмом к князю Базилю Курагину.

Путешествие по Финляндии не составило ни малейшей сложности, поскольку решительно все, даже простонародье, здесь понимают шведский. Боюсь только, что это безнадежно испортило мой немецкий, который так перепутался со шведским, что теперь я сам часто не понимаю, на каком из двух языков изъясняюсь.

По дороге я почти не видел возделанных полей. Финляндия по преимуществу состоит из гранитных скал, покрытых густым еловым лесом, что, хотя поначалу и пленяет взор, вскоре начинает утомлять своим однообразием. Местные дороги весьма благоустроены, однако придорожные заведения повергли Пула в ярость грязью и неудобством.

Гельсингфорс — солидный морской порт, который защищает сильнейшая во всей провинции крепость, и в котором я наконец-то нашел приличную гостиницу. Поскольку все мои занятия в Гельсингфорсе состояли во сне и еде, могу только сообщить, что и то и другое я проделал весьма основательно, особенно второе, ибо здешний лосось заслуживает всех расточаемых ему похвал, как и превосходная копченая оленина. Ее, по словам служителя гостиницы, доставляют из Лапландии, где олени ходят огромными стадами. На вкус окорок северного оленя показался мне не столь сочным, как подаваемые в Пемберли, но вы всегда порицали меня за излишнюю разборчивость.

На следующий день я пересек границу и оказался в русской части Финляндии, причем багаж мой, к скрытому и явному негодованию Пула, обыскали на обеих сторонах моста, соединяющего шведское королевство с владениями русского императора.

На русской стороне я сразу же столкнулся с затруднением, поскольку местный почтмейстер, судя по его лицу, склонный злоупотреблять горячительными напитками, выдал мне вместо моей подорожной подорожную некоего русского полковника. Тут же появился сам полковник в весьма раздраженном расположении духа, и почтмейстер подвергся было суровому внушению. Я поторопился разъяснить недоразумение, оно было быстро улажено, и мы с полковником обменялись любезностями и бумагами.

Поскольку это бывшие шведские владения, лишь несколько десятилетий назад перешедшие в российское подданство, жители во многом сохранили свою веру и обычаи. Однако чем дальше мы с Пулом продвигались, тем более русским становился пейзаж. На смену высоким шпилям лютеранских кирх пришли золотые купола церквей, а количество бород вокруг стало быстро увеличиваться.

В Выборге — довольно крупном городе с десятью тысячами населения, перешедшем к России еще в начале прошедшего столетия, — я остановился в гостинице, которую содержал итальянец. Вообразите, батюшка, как синьор Беллонни был счастлив услыхать родную речь и с каким удобством я провел ночь.

С утра мне пришлось вновь общаться с русским почтмейстером. Этот обратился ко мне на латыни. Считается, что знание классических языков смягчает нравы, но об этом господине никак не могу сего утверждать, потому как его суровость смягчилась только, когда он вытребовал с меня двойную плату за лошадей. Это было неприятно, но терпимо, ибо цены и в России, и в Финляндии составляют едва ли треть английских.

Из Выборга мы сутки добирались до Петербурга. Местами дорога была так плоха, что даже восьмерка лошадей не могла вытащить карету из грязи, и мне пришлось прибегнуть к помощи местных жителей, которые за небольшую мзду оказали охотное содействие. Мне встретились два волка. Один тут же скрылся в лесу, а второй стоял на обочине и разглядывал карету с полнейшим спокойствием и уверенностью.

Наконец к полудню мы оказались в Петербурге, пересекли по деревянному мосту Неву и поселились в Hotel Du Nord, где целый день приходили в себя после путешествия.

Кроме визита к князю Курагину, завтра я намерен заняться поиском жилья. Управляющий рекомендовал мне русского эконома, который говорит по-французски и, как он меня уверил, превосходно умеет устраивать приезжих. Пул, впрочем, уже заранее смотрит на него с величайшим подозрением, ибо не доверяет иностранцам и убежден, что они постоянно лелеют умыслы воспользоваться моей неопытностью. "Мастер Фицуильям", — то и дело повторяет он, — "в этих их иностранных странах надо держать ухо востро!".

Я же не теряю надежды найти учебник русского и преподавателя. Как вы помните, мои поиски в Стокгольме не увенчались успехом. То же самое, увы, повторилось в Гельсингфорсе. Остается надеяться, что в Петербурге все же удастся раздобыть русскую грамматику. Обидно видеть множество надписей, разбирать отдельные знаки, напоминающие греческие, и не иметь ни малейшего представления об их смысле.

Управляющий не преминул поздравить меня с заключением союза с Россией и выразить надежду, что теперь-то наконец с Бонапартом будет покончено. Никакими другими новостями я не располагаю, потому что в гостинице не оказалось не то что свежих иностранных газет, но и газет вообще. Управляющий сослался на распоряжение властей. Так что единственным источником сведений для меня, похоже, будут светские разговоры, а вы знаете, насколько им можно доверять.

Но, во всяком случае, я могу быть уверен, что Бонапарт со своими войсками по-прежнему остается в Булонском лагере, потому что, решись французы на высадку, известие об этом событии прорвалось бы сквозь самую суровую цензуру. Надеюсь, что ваши хлопоты о достойном снабжении Дербиширской милиции увенчались полным успехом.

Ваш преданный и любящий сын,

Фицуильям

P.S. Передайте мой поклон Джорджиане и сообщите, что я купил ей в подарок игольницу, искуснейшим образом вырезанную из оленьего рога. Этот промысел весьма развит у лапландцев в северных областях Финляндии.