Проверено на грамотность 
Уэнтворт-хаус, Йоркшир, март 1805 года
Граф Фицуильям свидетельствует свое почтение князю Василию Курагину и осмеливается рекомендовать его благосклонному вниманию своего племянника, мистера Дарси из Пемберли в Дербишире, который намерен совершить путешествие по Российской империи.
Мистер Дарси, хотя и весьма молод, обладает, как граф смеет надеяться, достаточным благоразумием и здравым смыслом, чтобы оправдать рекомендации, которыми удостоен. Поскольку это его первое посещение России, любые советы, которые князь Курагин сочтет возможным ему дать, будут приняты с величайшей признательностью как самим мистером Дарси, так и его семейством.
Граф Фицуильям не может отказать себе в удовольствии добавить, что его племянник давно питал живейшее желание увидеть страну, занимающую ныне столь выдающееся место в делах Европы и союзом с которой всякий искренний друг мира и независимости народов не может не дорожить.
Примите заверения
в совершеннейшем почтении,
Фицуильям
Санкт-Петербург, июнь 1805 года
Любезный батюшка!
Сообщаю о своем благополучном прибытии в Санкт-Петербург после путешествия из Стокгольма через Финляндию. Пока, по совету нашего посланника в Стокгольме, я устроился в Hotel Du Nord и намерен завтра же явиться с дядюшкиным рекомендательным письмом к князю Базилю Курагину.
Путешествие по Финляндии не составило ни малейшей сложности, поскольку решительно все, даже простонародье, здесь понимают шведский. Боюсь только, что это безнадежно испортило мой немецкий, который так перепутался со шведским, что теперь я сам часто не понимаю, на каком из двух языков изъясняюсь.
По дороге я почти не видел возделанных полей. Финляндия по преимуществу состоит из гранитных скал, покрытых густым еловым лесом, что, хотя поначалу и пленяет взор, вскоре начинает утомлять своим однообразием. Местные дороги весьма благоустроены, однако придорожные заведения повергли Пула в ярость грязью и неудобством.
Гельсингфорс — солидный морской порт, который защищает сильнейшая во всей провинции крепость, и в котором я наконец-то нашел приличную гостиницу. Поскольку все мои занятия в Гельсингфорсе состояли во сне и еде, могу только сообщить, что и то и другое я проделал весьма основательно, особенно второе, ибо здешний лосось заслуживает всех расточаемых ему похвал, как и превосходная копченая оленина. Ее, по словам служителя гостиницы, доставляют из Лапландии, где олени ходят огромными стадами. На вкус окорок северного оленя показался мне не столь сочным, как подаваемые в Пемберли, но вы всегда порицали меня за излишнюю разборчивость.
На следующий день я пересек границу и оказался в русской части Финляндии, причем багаж мой, к скрытому и явному негодованию Пула, обыскали на обеих сторонах моста, соединяющего шведское королевство с владениями русского императора.
На русской стороне я сразу же столкнулся с затруднением, поскольку местный почтмейстер, судя по его лицу, склонный злоупотреблять горячительными напитками, выдал мне вместо моей подорожной подорожную некоего русского полковника. Тут же появился сам полковник в весьма раздраженном расположении духа, и почтмейстер подвергся было суровому внушению. Я поторопился разъяснить недоразумение, оно было быстро улажено, и мы с полковником обменялись любезностями и бумагами.
Поскольку это бывшие шведские владения, лишь несколько десятилетий назад перешедшие в российское подданство, жители во многом сохранили свою веру и обычаи. Однако чем дальше мы с Пулом продвигались, тем более русским становился пейзаж. На смену высоким шпилям лютеранских кирх пришли золотые купола церквей, а количество бород вокруг стало быстро увеличиваться.
В Выборге — довольно крупном городе с десятью тысячами населения, перешедшем к России еще в начале прошедшего столетия, — я остановился в гостинице, которую содержал итальянец. Вообразите, батюшка, как синьор Беллонни был счастлив услыхать родную речь и с каким удобством я провел ночь.
С утра мне пришлось вновь общаться с русским почтмейстером. Этот обратился ко мне на латыни. Считается, что знание классических языков смягчает нравы, но об этом господине никак не могу сего утверждать, потому как его суровость смягчилась только, когда он вытребовал с меня двойную плату за лошадей. Это было неприятно, но терпимо, ибо цены и в России, и в Финляндии составляют едва ли треть английских.
Из Выборга мы сутки добирались до Петербурга. Местами дорога была так плоха, что даже восьмерка лошадей не могла вытащить карету из грязи, и мне пришлось прибегнуть к помощи местных жителей, которые за небольшую мзду оказали охотное содействие. Мне встретились два волка. Один тут же скрылся в лесу, а второй стоял на обочине и разглядывал карету с полнейшим спокойствием и уверенностью.
Наконец к полудню мы оказались в Петербурге, пересекли по деревянному мосту Неву и поселились в Hotel Du Nord, где целый день приходили в себя после путешествия.
Кроме визита к князю Курагину, завтра я намерен заняться поиском жилья. Управляющий рекомендовал мне русского эконома, который говорит по-французски и, как он меня уверил, превосходно умеет устраивать приезжих. Пул, впрочем, уже заранее смотрит на него с величайшим подозрением, ибо не доверяет иностранцам и убежден, что они постоянно лелеют умыслы воспользоваться моей неопытностью. "Мастер Фицуильям", — то и дело повторяет он, — "в этих их иностранных странах надо держать ухо востро!".
Я же не теряю надежды найти учебник русского и преподавателя. Как вы помните, мои поиски в Стокгольме не увенчались успехом. То же самое, увы, повторилось в Гельсингфорсе. Остается надеяться, что в Петербурге все же удастся раздобыть русскую грамматику. Обидно видеть множество надписей, разбирать отдельные знаки, напоминающие греческие, и не иметь ни малейшего представления об их смысле.
Управляющий не преминул поздравить меня с заключением союза с Россией и выразить надежду, что теперь-то наконец с Бонапартом будет покончено. Никакими другими новостями я не располагаю, потому что в гостинице не оказалось не то что свежих иностранных газет, но и газет вообще. Управляющий сослался на распоряжение властей. Так что единственным источником сведений для меня, похоже, будут светские разговоры, а вы знаете, насколько им можно доверять.
Но, во всяком случае, я могу быть уверен, что Бонапарт со своими войсками по-прежнему остается в Булонском лагере, потому что, решись французы на высадку, известие об этом событии прорвалось бы сквозь самую суровую цензуру. Надеюсь, что ваши хлопоты о достойном снабжении Дербиширской милиции увенчались полным успехом.
Ваш преданный и любящий сын,
Фицуильям
P.S. Передайте мой поклон Джорджиане и сообщите, что я купил ей в подарок игольницу, искуснейшим образом вырезанную из оленьего рога. Этот промысел весьма развит у лапландцев в северных областях Финляндии.
Милостивый государь Дмитрий Васильевич!
Покорнейше доношу, что английский господин знатного рода, приехавший из Швеции и намеренный проживать здесь некоторое время, нанял меня для приискания квартиры, найма прислуги и устройства домашнего хозяйства.
По всему видно, что проживание его будет не кратковременным, а потому имею надежду достаточное для исправной уплаты оброка Его Сиятельству.
О дальнейшем ходе дела и о всяких переменах покорнейше обязуюсь доносить впредь.
Остаюсь Его Сиятельства
покорный крепостной человек
Иван Васильев
В Москву,
в дом Его Сиятельства
графа Ильи Андреевича Ростова,
горничной девке Катерине Ивановой
Любезная моя жена Катерина!
Письмо твое получил и благодарю, что написала про себя и про дочку. Слава Богу, что обе вы здоровы. О себе также могу сообщить хорошее.
Нынче нанял меня один знатный английский господин по фамилии Дарси. Приехал он из Швеции и намерен прожить здесь долгое время. Человек молодой, но, кажется, серьезный, не крикливый и любит, чтобы во всем был порядок.
Французский и немецкий языки знает хорошо, а русского не знает вовсе, так что без меня ему пока трудно обходиться.
Если дело пойдет благополучно, заработок будет хороший. Я потому особенно рад, что нынешний год был до сего не особенно удачным.
Ты береги себя и смотри за Татьянкой. Что она стала учиться гладить тонкое белье, хорошо. Скажи, что отец велел стараться и во всем матушку слушаться.
Поклонись от меня всем нашим, и особо дядюшке Настасье Ивановне. Скажи ему, что как находит тоска, я всегда вспоминаю его присказки.
Графине служи усердно и не подавай повода к неудовольствию. О себе пиши подробнее. Мне всякая весточка от тебя дорога.
Даст Бог, и свидимся.
Остаюсь твой муж
Иван
Санкт-Петербург, июнь 1805 года
Санкт-Петербург, июль 1805 года
Любезный батюшка!
Получил ваше письмо от 20 июня. Оно пришло с дипломатической почтой через Гётеборг и было любезно вручено мне лордом Левесон-Гоуэром. Счастлив, что у вас все благополучно, Джорджиана продолжает радовать вас своими успехами, а Дербиширская милиция экипирована всем необходимым.
По совету моего эконома я снял бельэтаж на одной из главных здешних улиц. Прошу дальнейшие письма адресовать в дом статской советницы Обольяниновой, на Большой Морской улице, в Санкт-Петербурге.
Дом со всей обстановкой обошелся мне в полторы тысячи серебряных рублей, что составляет около ста пятидесяти фунтов. Он находится в самом центре столицы, неподалеку от императорского дворца и дома британского посланника.
Мой эконом, Иван Васильев, успел зарекомендовать себя человеком расторопным и сообразительным. Он недурно говорит по-французски, прекрасно знает Петербург и его главнейших обитателей и подает советы с видом человека, который просто напоминает господину то, что тот случайно забыл. Даже Пул смирился и согласился, что "русский Джон" (он наотрез отказывается выговаривать фамилию "Васильев"), знает свое дело.
Так что за мое обустройство в Петербурге можете не беспокоиться. Иван Васильев состоял при многих иностранных путешественниках и знает, что потребуется еще до того, как мне приходит в голову это потребовать. Ему около сорока, он одевается на европейский манер, чисто бреет лицо и в Лондоне без труда сошел бы за торговца средней руки.
Но довольно о моих домашних делах.
Русская столица великолепна, хотя восторги мистера Кокса, на мой взгляд, несколько преувеличены. Она показывает, какие чудеса можно сотворить из кирпича и штукатурки, потому что, хотя на весь город приходится не больше двух десятков каменных домов, он изобилует колоннами в самом лучшем палладианском стиле (их складывают из кирпича, а затем покрывают штукатуркой), так что понимаешь, что не зря изучал Витрувия. Императорский дворец выстроен во французской манере, модной в прошлом столетии, и отличается обилием колонн самых причудливых ордеров и статуй столь же эффектного вида.
Нева ничем не уступает Темзе величием, и превосходит ее шириной. Мне сказали, что зимой это река замерзает, и на ее льду устраивают разнообразные развлечения, и, если я задержусь в России до этого времени, будет интересно на них посмотреть. Пока же погода напоминает мне Лондон: дождливо и ветрено, хотя она и не меняется с такой быстротой, как у нас.
Больше всего меня в Петербурге поразила не архитектура, а городские обыватели: мужчины с длинными бородами в просторных азиатских кафтанах и женщины в пестрых шалях и высоких головных уборах, так густо нарумяненные, что я понял, почему в русском языке "красный" и "красивый" обозначается одним словом. Впрочем, римлян отличала та же особенность: помнится, в одном месте Гораций называет лебедя "пурпурным".
Что касается светского общества, то князь Василий Курагин, крайне лестно отозвавшись о моем дяде, выразил полную готовность оказать мне всяческое содействие и уже познакомил с некоторыми особами высокого звания. Мистер Стюарт, наш посланник при российском дворе, также представил меня кое-кому в здешнем свете, так что я никак не могу пожаловаться на пренебрежение.
Русское понятие о знакомстве весьма отлично от нашего: достаточно первого представления, и более ничего не требуется. Вы можете являться к обеду или ужину тогда, когда вам будет угодно, и более того, манкировать такими визитами считается невежливым.
В знатных домах здесь принято держать открытый стол, так что при желании я мог бы вовсе не тратиться на провизию и повара. Однако, как вы знаете, я не люблю многолюдных застолий и предпочитаю сам платить за обед, который мне по вкусу. Васильев нанял неплохого повара, которого не приводит в ужас требование тостов к завтраку и который отлично умеет процеживать кофе.
Никаких особых новостей до меня не доходит, хотя все сильнее распространятся слухи, что Бонапарт намерен повернуть свою армию к Рейну, чтобы дать отпор русским и австрийским войскам. В этом случае Булонский лагерь, наконец, опустеет, и наш флот сможет заняться другими делами, кроме неустанного патрулирования Канала.
В ожидании этого события, я занялся русским языком. Хотя и считается, что французский язык является для русской знати вторым родным, всё же между собой они, что вполне естественно, предпочитают изъясняться по-русски, так что любые слухи доходят быстрее посредством именно этого языка.
Я нашел себе преподавателя. Мистер Велоципедов, священник греческой церкви, дает уроки русского языка иностранцам, и, по отзыву мистера Стюарта, с большим успехом. Я наконец-то выучил русский алфавит и теперь с большей или меньшей уверенностью разбираю вывески. Конечно, некоторые русские звуки настолько сложны в произношении, что поневоле вспоминается, как Вольтер заметил одному немцу: "Monsieur, je vous souhaite plus d'esprit, et moins de consonnes"(1), хотя я не стал бы огульно обвинять всех моих русских знакомых в недостатке ума.
По мнению моего учителя, я делаю в русском большие успехи. Я и сам так считал до прошлой недели, когда по ошибке вместо оперы попал на русскую трагедию из пяти актов, и был вынужден покинуть зал уже после первого из них, потому что не понимал не единого слова. Мистер Велоципедов пообещал мне, что разберет со мной эту трагедию "Семира", написанную известным русским драматургом по фамилии Сумароков. Это станет моим первым знакомством с русской поэзией, поскольку пьеса, как и полагается, сложена в стихах.
Дни мои протекают в рутине, мало отличающейся от лондонской. С утра я занимаюсь русским языком, потом осматриваю город, днем обедаю там, куда меня приглашают или куда мне приходит фантазия прийти, а вечером после спектакля посещаю балы и приемы.
Чтобы дать вам представление о местном обществе, расскажу о приеме, на котором я был третьего дня.
Князь Василий, который производит впечатление человека умного и très habile dans ses propres affaires(2), ввел меня в салон мадам Шерер, дамы весьма влиятельной и состоящей фрейлиной при особе императрицы-матери. Общепризнанно, что в салоне ее собираются la fine fleur de l'essence intellectuelle de la societe de Petersbourg(3), так что я никак не мог его миновать.
Когда я выразил удивление по поводу того, что фрейлина, вместо того, чтобы находиться при дворе, принимает гостей в собственном доме, князь Василий тонко улыбнулся и ответил, что бывают исключения. Даю вам возможность самому истолковать сей ответ.
Мадам Шерер, которую по русскому обычаю следует называть "Анна Павловна" (то есть Анна, дочь Павла), дама не первой молодости, любезная и восторженная, напомнила мне леди Мельбурн. Вы скажете, что леди Мельбурн вовсе не отличается восторженностью. Зато она отличается умением направлять разговор, и это качество у нее с мадам Шерер общее. Как и умение точно определить, если так можно выразиться, градус политического термометра и указать его обществу.
При знакомстве мадам Шерер сразу же выразила сожаление, что мы, англичане, недооцениваем высоту души императора Александра, который со всей рыцарственностью готов защитить Европу от узурпатора. "Наш добрый и чудный государь знает свое высокое призвание. Он ничего не хочет для себя и всё хочет для блага мира", — пылко заявила мне она. Мне оставалось только признать, что мы стоим против Бонапарта из более практических соображений, однако это не делает нас ненадежными союзниками. Скорее наоборот. В конце концов, кто-то должен ковать рыцарские доспехи и заниматься ремонтом кавалерии. Мой ответ ее, казалось, вполне удовлетворил, потому что улыбка ее приобрела ласковый оттенок и она выразила надежду, что мне понравится петербургское общество. "Mais, bien sûr, monsieur d'Arcy(4) (фамилию нашу тут с неизбежностью переделали на французский манер), vous n'êtes tombé que dans la petite soirée d'une pauvre malade(5) — она слегка кашляла, объявив причиной модный ныне la grippe, — mais nous tâcherons de faire en sorte que vous ne vous ennuyiez pas(6)". На что я ответил, что в обществе умных женщин мне никогда не бывает скучно, и был тут же познакомлен с виконтом де Мортемаром, attaché à la maison du prince de Condé(7).
Вы знаете, что маркиз Д'Арси, вслед за своим сыном, не слишком высокого мнения о принце, однако виконт произвел на меня впечатление человека мягкого, благовоспитанного и не склонного бряцать саблей и рассказывать о своих подвигах против l'hydre révolutionnaire(8).
Мы обменялись любезностями и начали обсуждать положение Франции при Бонапарте. Виконт утверждал, что интригой, насилием, изгнаниями и казнями тот скоро навсегда уничтожит французское общество, лишив цивилизацию ее главного и наивысшего плода, и считал эти бедствия une juste punition pour leur trahison de la cause des Bourbons(9). Я заметил, что французское общество не столько погибло, сколько распространилось по всей Европе (что еще можно сказать в ответ изгнаннику?), когда в разговор ворвался еще один гость.
Это оказался месье Безухов, дальний родственник князя Курагина и сын графа Безухова, бывшего канцлером в царствование императрицы Екатерины. Мать его не была замужем за его отцом, однако тот признал его и много лет воспитывал за границей. Он всего два месяца, как вернулся из Парижа.
Всё это я узнал уже впоследствии, тогда же увидел просто высокого полного молодого человека в коричневом фраке с пышным жабо на французский манер, который с изрядным апломбом, хотя и залившись краской, объявил, что Бонапарт сумел победить революцию, подавив ее злоупотребления и удержав все хорошее. "Казнь герцога Энгиенского была государственная необходимость, и величие души Наполеона в том, что он не побоялся принять на себя ответственность в этом поступке", — сказал он в глаза человеку принца Конде, казалось, не сознавая полной неуместности и почти неприличия своей фразы(10).
Впрочем, нервы русских закалены сильнее наших. Достаточно вспомнить судьбу отца их нынешнего императора. Месье Безухов, конечно, вряд ли о ней думал, как не помнил и о том, как оскорбило их государя прямое напоминание об этой судьбе, которое позволил себе Бонапарт.
К чести собравшегося общества, оно тут же постаралось поправить неловкость. Княгиня Болконская, очаровательная женщина, считающаяся la femme la plus séduisante de Pétersbourg(11), сказала, что on ne saurait voir dans un assassinat une grandeur d'âme(12), показав, что ее отличает не только внешняя привлекательность, но и ум. Она была поддержана виконтом, сохранившим безупречную любезность и ограничившимся замечанием, что поведение узурпатора в деле принца есть un escamotage, qui ne ressemble nullement à la manière d’agir d’un grand homme(13). Однако месье Безухов продолжал настаивать, высказывая обычные восторги перед личностью узурпатора и называя его защитником прав человека. Я, как вы знаете, не меньше всякого другого поддерживаю эманципацию от предрассудков и равенство перед законом, однако не смог удержаться и поинтересовался, в чем состоит государственная необходимость и как защищает права человека похищение на чужой территории и осуждение военным судом джентльмена, не служившего во французской армии, вся вина которого, как кажется, состояла в его происхождении. Принадлежность к царственному дому, возможно, и недостаток, но всё-таки в цивилизованных странах не считается преступлением.
Мысли месье Безухова по поводу государственной необходимости расправы, едва прикрытой видимостью суда, так и остались тайной, поскольку на помощь ему пришел муж княгини Болконской (весь вечер уделявший гораздо больше внимания другу, чем жене, что не лучшим образом характеризует его такт и манеры), заявивший, что необходимо различать в поступках государственного человека поступки частного лица, полководца или императора, и сказавший несколько банальностей по поводу героизма Бонапарта на Аркольском мосту и в госпитале в Яффе.
Не желая огорчать хозяйку, я не стал уточнять, в каком именно качестве — частного лица, полководца или императора — Бонапарт санкционировал убийство герцога, и заметил только, что никогда не мог понять, почему несомненное личное мужество Бонапарта считается индульгенцией, оправдывающей прочие его поступки, в том числе откровенно беззаконные и варварские. Месье Безухов ограничился улыбкой, показавшей, что в душе он вовсе не так кровожаден, каким хотел бы казаться, и к общему удовольствию спор был завершен.
Парижскому тьютору месье Безухова следовало бы внимательнее следить за тем, какие книги тот читает и с кем общается. Тогда бы тот меньше восхищался великими людьми, и не был склонен считать закон и порядок даром человечеству, а не его правом. Впрочем, не исключено, что тьютор и заразил его этими идеями: после Революции кто только не занялся воспитанием юношества.
Впоследствии я узнал, что князь Болконский — адъютант генерала Кутузова, и в скором времени отправляется на войну. Признаться, после его заявлений я не ожидал от него такого проявления патриотизма, особенно учитывая, что княгиня находится dans un état qui semble réclamer toute l'attention de son mari(14). Однако русская аристократия привыкла служить и считает военную службу первейшей обязанностью, и князь Болконский не уклоняется от своего долга. Так что можете передать дяде, что русские настроены воевать и воевать серьёзно.
Даже месье Безухов, как выяснилось, подумывал о том, чтобы пойти в кавалергарды, однако вследствие его крайнего легкомыслия этот полк лишился возможности украсить им свои ряды. В тот же вечер в компании других столь же распущенных молодых людей, которыми, к моему и, думаю, отцовскому сожалению, верховодит старший сын князя Курагина, он в виде шутки привязал к медведю некоего младшего полицейского чиновника и отправил его плавать по одному из каналов, которыми изобилует русская столица.
Я вижу, батюшка, как вы отбрасываете письмо, восклицая: "Что за нелепая выдумка!" Но уверяю вас, это чистая правда. Не знаю, где эти молодые люди раздобыли медведя. В противоположность слухам, эти звери отнюдь не разгуливают по улицам русской столицы. Однако чиновник несомненно пострадал и пострадал описанным мной образом. Теперь и месье Курагин, и месье Безухов ожидают наказания за свою дикую выходку, и князь Василий хлопочет о его смягчении. Мне кажется, что здесь как раз была бы спасительна суровость, но могу понять отцовское сердце. И пообещать, что не буду привязывать чиновников к медведям ни в трезвом, ни в пьяном виде (последнее и служит наилучшим обьяснением этого безумного поступка).
Надеюсь, мое изрядно затянувшееся письмо поможет вам составить представление о русском обществе.
Я отправлю его с мистером Доути, который завтра отплывает из России. Все письма просматриваются на генеральном почтамте, и ежели в них будет обнаружена политика, они не доходят. Так что я решил воспользоваться оказией, что советую делать и вам.
Передайте Джорджиане мои самые сердечные пожелания и скажите, что здешние молодые леди носят что-то вроде высоких корон, украшенных вышивкой и жемчугом. Я уже побывал в Гостином дворе, и купил ей куклу в таком наряде. Ее, вместе с игольницей и забавной игрушечной лошадкой в местном вкусе, вы найдете в посылке, которую мистер Доути любезно согласился передать. Я также взял на себя смелость положить туда русскую грамматику, чтобы вы, батюшка, могли оценить трудности, которые мне приходится преодолевать. Я намереваюсь пополнить нашу семейную коллекцию и другими русскими сочинениями, так что это только начало.
Ваш преданный и любящий сын,
Фицуильям
1) "Месье, желаю вам больше ума и меньше согласных" — франц.
2) "Умеющего позаботиться о своих делах" — франц.
3) "Самый цвет интеллектуальной эссенции петербургского общества" — франц.
4) "Но, разумеется, господин Д'Арси" — франц.
5) "Вы попали всего лишь на маленький вечер к бедной больной" — франц.
6) "Но мы постараемся сделать так, чтобы вы не скучали" — франц.
7) "Из свиты принца Конде" — франц.
8) "Гидра революции" — франц.
9) "Справедливое наказание за измену делу Бурбонов" — франц.
10) Принц Луи VI де Бурбон-Конде был отцом герцога Энгиенского. Наполеон уничтожил единственного наследника дома Бурбон-Конде.
11) "Самая обольстительная женщина Петербурга" — франц.
12) "Невозможно видеть в убийстве величие души" — франц. Маленькая княгиня действительно это сказала.
13) "Мошенничество, нисколько не похожее на образ действий великого человека" — франц. Тоже цитата.
14) "В состоянии, требующем особого внимание ее мужа" — франц.
В Санкт-Петербург, в дом статской советницы Обольяниновой на Большой Морской улице
Из письма твоего вижу, что определился ты к английскому господину и получаешь хороший заработок.
Поэтому предписывается тебе отправить в Москву пятьсот рублей в счет будущего оброка. Деньги сии выслать без отлагательства и никак не позже первого сентября.
Смотри не отговаривайся и не ссылайся на расходы, потому что о доходах своих сам написал достаточно.
Если же пользы от пребывания твоего в Санкт-Петербурге дому Его Сиятельства не окажется, то можно будет сделать и другое распоряжение.
О высылке денег донеси тотчас.
Дмитрий Васильевич Поливанов
Москва, июль 1805 года
Санкт-Петербург, июль 1805 года
Любезный батюшка!
Хочу сообщить вам о перемене моих планов. Князь Василий Курагин собрался в Москву с некоей инспекцией, и позвал меня с собой в старую русскую столицу. Я смогу остановиться у него в московском особняке и потратить несколько недель на осмотр достопримечательностей. Поэтому не удивляйтесь, если следующие письма придут из Москвы и продолжайте писать мне на адрес госпожи Обольяниновой — их будут мне пересылать.
Любезность князя Василия отчасти вызвана тем, что у него имеется дочь на выданье, княжна Эллен или Елена Васильевна. Ее часто и вполне заслуженно называют la Vénus du Nord(1), так как в ней сочетается правильность черт с необычайной античной красотой тела. К несчастью (или, напротив, к счастью) я не люблю оживших статуй. Беседы же с княжной, если продолжать античные сравнения, более всего напоминают беседы с нимфой Эхо. Она отличается приветливым и невозмутимым нравом, и вполне способна составить счастье человека, который в жене более всего ценит светский блеск.
Поэтому я вынужден буду разочаровать князя Василия. Впрочем, не думаю, что его разочарование будет длительным. Прекрасная княжна пользуется большим успехом. Поговаривают, что к ней проявляет интерес некая августейшая особа из числа немецких князей, что так любят ездить к своей богатой русской родне по семейным делам.
Пока я собираюсь на восток, русские войска двигаются на запад. Несмотря на царящую в Санкт-Петербурге строжайшую секретность, все в курсе, что гвардия уже выступила в поход через Польшу, и что генерал Макк сосредоточил значительные силы в Баварии. Много, хотя и шепотом, говорят о намерении императора Александра самому принять командование над войсками, но пока дворцовая жизнь идет как прежде, в чем я мог убедиться сам во время представления государю.
Он вполне соответствует неоднократно слышанным мной восторженным описаниям: очень любезен, очень высок, голубоглаз, наделен медальным профилем и открытым лбом. Как пояснил мне месье Новосильцев, покойный император Павел был известным любителем воинской дисциплины и требовал, чтобы сыновья, присутствуя на разводах, неуклонно носили парики на прусский манер, что весьма дурно для волос. Не могу не порадоваться, что нынешние времена избавили мужчин от необходимости заменять свои волосы чужими. Мне император соизволил улыбнуться и выразил надежду, что Англия и Россия и дальше будут вернейшими союзниками. Я мог только склонить голову в знак полного согласия со словами Его Императорского величества.
О наших действиях здесь известно мало, хотя лорд Левесон-Гоуэр сообщил мне, что адмирал Нельсон во главе значительной эскадры вышел в море в поисках адмирала де Вильнёва. Впрочем, битвы на море возбуждают в Петербурге гораздо менее интереса, чем сухопутные сражения, что вполне объяснимо в огромной континентальной державе.
Я намерен взять с собой в Москву своего управителя Васильева, который успел зарекомендовать себя человеком в равной мере достойным и полезным. Мне не хотелось бы полностью зависеть от любезности князя Курагина, а Васильев, как выяснилось, ранее жил в Москве и прекрасно знает старую русскую столицу.
Мой учитель, преподобный Велоципедов, остается в Санкт-Петербурге. Благодаря его усилиям я могу разбирать несложный текст и вести простую беседу. Он подготовил мне целую связку заданий и пообещал по моем возвращении из Москвы их проверить.
Васильев мои попытки говорить по-русски встречает любезной улыбкой, за которой скрывается явное снисхождение, однако не спорит, и, четко проговаривая каждый слог, отвечает на том же языке.
Однако, при всей его полезности, с Васильевым связано одно обстоятельство, о котором я хотел бы с вами посоветоваться.
Вскоре после моего переезда в дом госпожи Обольяниновой, Васильев явился ко мне с просьбой выдать ему в счет аванса 150 рублей, то есть 15 фунтов. На мое замечание, что я и так выделил ему значительную сумму на обустройство и не вижу необходимости ее увеличивать, он с явной неохотой пояснил, что деньги ему требуются, чтобы срочно уплатить оброк. Он даже предъявил письмо от управляющего своего лендлорда, в котором, насколько я мог разобрать, содержалось требование выплатить весьма значительную сумму, 50 фунтов.
Тут следует пояснить, что у русских лендлордов есть два способа получать доход от своих арендаторов. Они могут напрямую использовать их труд для разнообразных сельских работ (это называется барщина), а могут согласиться на то, чтобы арендатор сам решал, как зарабатывать деньги, и делился с ними определенной частью своего дохода. Это называется "отпустить на оброк" и по понятным причинам считается арендаторами более предпочтительным.
Проблема в том, что, как я уяснил из разговора с Васильевым, отношения землевладельца со своими арендаторами не определяются никаким договором. Они и не могут выступать стороной договора, поскольку являются собственностью землевладельца, такой же, как лошади у него на конюшне. Мы не заключаем договоров с лошадьми о том, что в обмен на корм и уход они будут нас возить, и точно также русский землевладелец не заключает договоров со своими людьми, а просто сообщает, какую сумму они должны ему выплатить, оставляя за собой право в любое время эту сумму повысить или, как в случае Васильева, сразу потребовать ее вперед за несколько лет. В случае отказа от уплаты владелец не идет в суд и не подает иска. У него есть множество других способов наказать провинившегося. Например, запретить ему заниматься собственным делом и превратить в домашнего слугу ("дворового", как назвал эту должность Васильев). Или отправить в деревню на сельские работы. Для Васильева, человека достаточно образованного и предприимчивого, оба варианта совершенно неприемлемы.
Ситуация усугубляется тем, что у него имеются жена и дочь, которые также находятся в собственности его господина. Жена служит горничной и постоянно находится в опасности оказаться на сельских работах и даже быть проданной другому хозяину.
Глядя на Васильева, который, как я уже писал, выглядит как успешный лондонский торговец, мне почти невозможно было поверить, что я вижу раба, который полностью зависит от прихоти своего хозяина, и может рассчитывать только на то, что мысль о выгоде перевесит у того прочие соображения.
О господине своем, графе Ростове, Васильев отзывался с неприязнью, которую, несмотря на все усилия, не мог скрыть. Я не могу его за это осуждать, поскольку, во всей видимости, дела того сильно расстроены и он поправляет их за счет арендаторов. Само по себе это не вызывает удивления. Точно также поступают, к сожалению, многие помещики у нас дома. Однако, в отличие от наших арендаторов, здешние не имеют никаких юридических способов противостоять хозяйской жадности и вымогательству. Они не защищены судом и даже не признаются лицом в глазах закона.
Учитывая обстоятельства, я выдал Васильеву просимую им сумму в счет аванса. Когда я спросил у него, почему он попросил только 150 рублей, хотя с него требуют больше, он объяснил, что у него отложены собственные средства и обратился он ко мне только потому, что их ему не хватает. Впрочем, я и раньше не сомневался в его бережливости.
Однако не скрою, что я в растерянности. Я думал, что нанимаю управителя, но получается, что я взял в аренду чужую собственность, точно так же, как взял в аренду у госпожи Обольяниновой этаж ее дома. Вы знаете мое отношение к рабству. Я полностью поддерживал билль мистера Уильберфорса об отмене этой позорной торговли, потому что наделенный разумом и волей человек может безусловно повиноваться только Господу нашему, но никак не другому, не менее, если не более грешному, чем он сам человеку. Но теперь получается, что наняв Васильева, я получаю выгоды от системы, которую считаю глубоко порочной. Уволив его, я, может, и облегчу свою совесть, но усугублю и без того тяжелое положение человека, который честно выполняет то, для чего его наняли. Не говоря уже о том, что среди нанятой им прислуги нет свободных людей, и, если верить Васильеву, я таких в Петербурге и не найду в достаточном количестве.
К сожалению, хорошего решения в данной ситуации нет, или я его не вижу. Поэтому я был бы благодарен вам за ваше суждение.
Передавайте поклон Джорджиане. Конечно, вы не станете огорчать ее подробностями этой истории. Скажите только, что Петербург — город большой и многолюдный, и что среди всех увеселений я остаюсь
Ее любящим братом и вашим преданным сыном,
Фицуильямом
1) "Венера Севера" — франц.
Милостивый государь Дмитрий Васильевич!
Письмо Вашего благородия получил и содержанием его немало удручен, ибо изволите требовать пятьсот рублей в счёт оброка.
Между тем сумма сия составляет платеж за несколько будущих сроков, тогда как от нового места моего я ещё никакой настоящей прибыли не имею.
Английский господин Дарси действительно определил меня к себе, однако дом его ещё только устраивается, и на мне лежат многие хлопоты.
По одному лишь виду дела можно заключить о хорошем заработке, а в действительности получу я первое свое жалованье не ранее, чем обустрою дом господина Дарси к полному его удовлетворению, а также найму достаточное количество прислуги, карету и лошадей.
К тому же, находясь при таком господине, я не могу являться в худом платье и нести службу небрежно, ибо тогда потеряю место, на которое ныне возлагаю надежду. Всё требует издержек, без которых в столице прожить невозможно.
Однако же, не желая подать повода к неудовольствию Вашему и памятуя всегдашнюю обязанность мою к дому Его Сиятельства, посылаю при сем двести рублей, которые собрал с величайшим трудом.
Покорнейше прошу не ставить на мне означенных пятиста рублей и дать срок до времени, когда дела мои действительно устроятся. Иначе не знаю, где мог бы достать такую сумму, не впав в долги и совершенное разорение, и не лишившись всякой возможности исправно выплачивать Его Сиятельству положенное.
Остаюсь покорный крепостной человек
Его Сиятельства графа Ильи Андреевича
Иван Васильев
Санкт-Петербург, июль 1805 г.
В Москву,
в дом Его Сиятельства
графа Ильи Андреевича Ростова,
горничной девке Катерине Ивановой
Любезная моя жена Катерина!
Объясни мне, Бога ради, что Его Сиятельство опять учинил? Получил третьего дня письмо от Дмитрия Васильевича, требует платежи вперед за два года. С чего вдруг так сильно деньги понадобились? Его Сиятельство свои именины отметил на широкую ногу, опять пол-Москвы напоил и накормил? Бал давали или спектакль устраивали?
А скоро Натальины именины, снова пол-Москвы созовут. В эту прорву сколько денег не кидай, не накидаешься. Помнишь, в театральные времена как ни представление, так в подмосковной потом стон стоял, а на конюшню очередь недоимщиков.
Еще хорошо, что молодой барин Николай Ильич в армию собрался, всё же меньше будет уходить на пьянки и гулянки. Хотя, думаю, и оттуда требований срочно прислать денег долго ждать не придется. А ведь барышни подрастают, скоро начнут по балам возить. И опять деньги понадобятся на наряды.
Ладно, не в первый раз выкручиваться. Попросил у хозяина сто пятьдесят рублей в счет аванса, Дмитрию Васильевичу выслал двести, а там попробую поторговаться. Сходи к Тарасу Никитичу, выясни, не надо ли ему чего по кухонной части. Хозяин мой платит по счетам так исправно, что поставщики друг друга только что не локтями расталкивают. И вина, и сыры, и страсбургский пирог могу предоставить по сходной цене. Скажи Тарасу Никитичу, что мне пойдет в зачет оброка, а разницу разделим.
Когда просил у хозяина деньги, пришлось объяснить наши обстоятельства. Он очень удивлялся. У них в Англии с мужика больше, чем заранее договорились, стребовать нельзя, и сроки сдвигать нельзя. А если хозяин попробует, то мужик просто от него уйдет. А может и в суд подать. Я только вздохнул.
С хозяином мне в этот раз сильно повезло. Человек хотя и молодой, но основательный, а ума уже сейчас в голове больше, чем Его Сиятельство за всю свою жизнь нажил. Засел русский язык учить, ходит к нему один учёный поп и они всё утро на разные лады слова повторяют. И со мной пытается по-русски говорить, хотя слова и коверкает, но старается.
И не пьет. По театрам и вечерам ездит, как и положено. Он человек знатный, его повсюду зовут, даже самому государю ездил представляться. Но возвращается всегда на своих ногах, а чтобы из кареты пришлось выносить, такого не было ни разу.
И по женской части тоже себя блюдет. Я ему, как полагается, дал понять, что ежели потребуется дамское общество, то это всегда можно устроить. Он отмахнулся, сказал, что этого не надобно. И верно, возвращается один, а букеты с подарками посылает только в приличные дома.
В их английскую церкву ходит каждое воскресенье с утра. Счета проверяет самолично каждую неделю, в траты вникает, платить распоряжается неотложно. Не я теперь от поставщиков прячусь, а они за мной бегают, не нужно ли господину Дарси еще чего.
Со слугами говорит вежливо. Ни разу голоса не повысил, а чтобы руки распускать, такого у него и в заводе нет. Дядьку своего по имени Пул, который из старых слуг и любит поучать, уважает, на ворчание его только головой кивает и улыбается.
Пул рассказал, что мать его была графская дочка, но рано умерла, а воспитывал отец. Хороший, видно, человек, сумел сына на правильный путь наставить. Пул сказал, что иначе нельзя, у него же большое поместье будет, ему за людей отвечать. Вот ведь как бывает!
Мною господин Дарси доволен, уже сказал, что как поедет по России, хочет взять с собой, коли соглашусь. Конечно, соглашусь, такого хозяина редко встретишь.
Если бы молодой барин Николай Ильич на него хоть вполовину походил, какое было бы счастье! Но, может, еще остепенится.
Ты себя береги, графине во всем угождай, а Татьянке передай, чтобы лучше старалась. Я о вас каждый день думаю. Господин Дарси вроде бы собирается в Москву. Коли собёрется, свидимся.
Письмо отправляю с оказией, Семка обещал передать в собственные руки. Дай ему алтын за старание.
Остаюсь твой любящий муж
Иван Васильев
Москва, август 1805 года
Любезный батюшка!
Пишу вам из прежней русской столицы из особняка князя Василия Курагина. По здешнему обычаю, это большой дом с не менее огромным садом, больше похожий на загородное поместье, чем на городской особняк.
Путешествие из Петербурга в Москву — это путешествие из Европы в Азию. Москва вполне оправдывает репутацию города, в котором азиатские нравы, которые так стремился искоренить реформатор Пётр, остаются в полной силе. Она больше похожа на множество деревень, чем на один большой город. Богатые особняки, площади и бульвары перемежаются в ней с возделанными полями, прудами, рощами и деревенскими жилищами, построенными из больших бревен. Особняки зачастую тоже построены из дерева, обшиты тесом и покрашены под камень.
В Москве великое изобилие церквей, большей частью с пятью главами. Главы, как правило, позолочены, а церкви раскрашены в яркие цвета, что придает городу нарядный и радостный вид, который не может приглушить даже стоящая в его центре суровая старинная крепость, или Кремль. Его построили в пятнадцатом веке итальянские архитекторы по всем правилам тогдашней фортификационной науки, и внутри его хранятся сокровища императорского дома. Я уже получил разрешение на осмотр Кремля и намерен в ближайшее время проникнуть за его беленые стены, над которыми возвышается не менее тридцати золоченых куполов.
Еще одну достопримечательность Москвы составляют ее рынки и лавки, где можно найти товары из самых экзотических стран: Турции, Персии, Бухары, из Восточной Сибири и даже из Маймачена в Китае. Я приобрел для Джорджианы фарфорового китайского идольчика, который умеет кивать головой, а для вас серебряную трубку с фарфоровой головкой.
Что касается книг, то здешняя литература ведет свой отсчет от императора Петра и пока находится в младенчестве, так что даже самые именитые авторы производят отчасти ученическое впечатление. Я в этом убедился во время разбора трагедии "Семира" господина Сумарокова, которая напомнила мне аналогичные творения Аддисона, усыплявшие меня в классной. Господин Велоципедов посоветовал мне читать более современных авторов, особо рекомендуя сочинения господина Карамзина, так что я обзавелся несколькими выпусками его журнала "Вестник Европы".
Не считая попыток ознакомиться с русской литературой, я ищу переводы с китайского, который в России понимают более, чем в любой другой стране Европы, однако пока мне не везет. Я отыскал только несколько нравоучительных сочинений, единственный интерес которых состоит в том, что в них содержатся некоторые сведения из китайской истории.
Но я не отчаиваюсь, и надеюсь, что мне удастся пополнить нашу библиотеку интересными изданиями.
Московское гостеприимство намного превосходит петербургское. Прошлым вечером в Дворянском собрании ко мне обратились сразу несколько человек, которым я вовсе не был представлен, и пригласили к себе только на том основании, что я — иностранец и знакомый князя Курагина. Так что завтра я отправляюсь с визитами в совсем незнакомые дома, где наверняка получу множество новых приглашений.
Здешние разговоры о политике сводятся преимущественно к восхищению самоотверженной решимостью императора прийти на выручку Европе и воспоминаниям о подвигах фельдмаршала Суворова во время итальянского похода и многочисленных русско-турецких войн. В Москве совершенно убеждены, что русская армия — лучшая в мире, хотя готовы снисходительно похвалить австрийцев pour leur persévérance(1), а нас, англичан — за умение плавать по морю (подразумевая, что для русских это умение совершенно излишне). Армию Бонапарта в Москве хвалить не принято вовсе. Принято выражать негодование самомнением и дерзостью le parvenu corse(2) и уверенно предсказывать его неизбежное поражение.
Впрочем, пожилые отставные вельможи, с которыми я встречаюсь за вистом (играют они великолепно, и могу только пожалеть, что у тетушки Кэтрин нет возможности в этом убедиться), позволяют себе слегка поворчать по поводу того, что Россия опять идет спасать Европу и опять не получит за это никакой благодарности. "Во времена матушки (так они называют императрицу Екатерину) мы занимались своими делами, а Европа вокруг нас отплясывала. С чего сейчас вдруг принялись ей угождать", — бурчат они. В России это называется la fronde moscovite(3).
Фрондирующие господа живут в роскоши, которая напоминает скорее времена Тюдоров, чем нынешний век. Их особняки изобилуют многочисленной дворней, все предназначение коей состоит в том, чтобы раскуривать господину трубку, приносить какую-нибудь забытую вещь или просто сидеть в передней, ровно ничего не делая. Эти господа держат открытый стол и каждый день кормят десятки человек, а выезжают не иначе, как цугом на шесть лошадей в сопровождении верховых лакеев, а то и настоящих казаков. Это не говоря уже об обширных конюшнях и псарнях, в которых к каждой собаке приставлен особый человек. В богатом доме может иметься собственный оркестр с танцевальной труппой, а то и целый театр.
Уверяю вас, что на этом фоне наш герцог выглядит умеренным и благоразумным хозяином: он держит не больше дюжины псарей, музицирует сам вместе со своим семейством и ему даже в голову не приходит завести собственный балет! Надеюсь, вы не станете ему этого советовать: Харту и так придется нелегко.
Само собой разумеется, что все люди, которые обслуживают господ, включая музыкантов и танцовщиц — их собственные рабы и полностью зависят от их усмотрения.
Не могу не описать вам забавный эпизод. На днях во время визита к графине Апраксиной я увидел, что одна из дам обронила платок. Я машинально его поднял и подал ей. Воцарилась такая мертвая тишина, словно я у всех на глазах ни с того ни с сего сплясал рил. Графиня, покраснев, стала извиняться за медлительность слуг, а стоявший за ее стулом лакей посмотрел на меня то ли как на безумца, то ли как на преступника. Очевидно, что мне следовало дождаться, пока хозяйка криком призовет специально назначенного поднимать платки человека. В дальнейшем я воздержусь от совершения публично таких вызывающих действий, как снятие нагара со свечи или перемещение книги со стола на диван.
В гостиной графини Апраксиной я вновь встретил месье Безухова, высланного из Санкт-Петербурга за безумную выходку с медведем. В этот раз он не произносил неуместных речей, а просто мрачно сидел в одном из кресел, односложно отвечая на вопросы собеседницы, пытавшейся завязать с ним беседу о Париже. Говорят, что отец его, граф Безухов, очень плох. Конечно, как незаконный сын он не может ни на что рассчитывать, но граф всю жизнь ему благодетельствовал, и близящаяся отцовская кончина не может не повергать его в печаль.
Я убедился, что говорю по-русски с достаточной беглостью, чтобы поддерживать простую беседу и отвечать на вопросы о Лондоне более или менее развернутыми фразами.
Пул тоже делает успехи, причиной чему, на мой взгляд, являются ежевечерние беседы за чаем с Васильевым. Он до сих пор отходит от шока, вызванного тем, что тот принадлежит другому человеку. "Он же дворецкий!" — воскликнул он, узнав эту подробность. Видимо, в его голове не укладывается, как такой важный слуга может быть лично несвободен. Он проникся к Васильеву глубоким сочувствием, что выражается в снисходительной готовности пить с ним чай и давать ценные хозяйственные советы, в которых тот, конечно, нисколько не нуждается.
Добавлю, что сегодня Васильев отпросился у меня навестить жену и дочь. Я не слишком удивился, когда выяснилось, что супруга его была некогда актрисой в господском театре, а он сам освоил французский, переписывая роли в этом же заведении. Впрочем, как пояснил Васильев, после женитьбы графа Ростова театр закрыли, поскольку он требовал слишком больших расходов.
На этом проявлении экономии со стороны русского вельможи позвольте завершить письмо.
Поцелуйте от меня Джорджиану и спросите, какого цвета китайский шелк ей больше понравится: голубой, розовый или зеленый?
Остаюсь вашим любящим сыном,
Фицуильям
1) "За настойчивость" — франц. Австрийцы действительно раз за разом выступали против Наполеона и в конце концов, как известно, своего добились.
2) "Корсиканский выскочка" — франц.
3) "Московская фронда" — франц.
Москва, август 1805 года
Дорогой Ричард!
Пишу тебе из старой русской столицы, чтобы сообщить, что я не сгинул среди российских просторов и веду вполне удобную и цивилизованную жизнь. Правда, после суровых северных лесов я никогда более не буду жаловаться, что от Лондона до Дерби не найти приличного трактира.
Закалившись на шведских, финских и русских дорогах, я подумываю о путешествии на Восток: сначала вниз по Волге до Астрахани, а оттуда через Ставрополь к Кавказской линии. К сожалению, прямой приморский путь через Дербент сейчас закрыт из-за войны с персами. Но тем интереснее пройти горные перевалы по новой Военно-Грузинской дороге и достичь Тифлиса. На всякий случай я запасаюсь рекомендательными письмами не только к астраханскому гражданскому губернатору князю Тенишеву, но и к главнокомандующему на Кавказе князю Цицианову и к генералу Глазенапу, который командует войсками Кавказской линии. К сожалению, на хана Гуссейн-кули письма русских вельмож вряд ли произведут впечатление, так что моя мечта увидеть остатки зороастрийского культа в Баку так мечтой и останется.
Отцу я пока об этом не писал, потому что еще не принял окончательное решение, поэтому и тебя попрошу хранить молчание.
Москва объединяет в себе разом и роскошные дворцы, и огромные базары, и тихие деревушки, и даже леса и озера. На одно такое озеро, точнее, пруд у некоего монастыря, любят ездить здешние влюбленные, потому что считается, что в нем утопилась от несчастной любви героиня популярной местной книги по имени Лиза. Я прочел это сочинение господина Карамзина, но более для упражнения в русском языке, ибо сентиментальная проза в духе госпожи Жанлис никогда меня особо не привлекала. Язык автора, впрочем, легок и изящен, что выгодно отличает его творение от произведений более ранних.
Но не буду мучить тебя учеными рассуждениями. Ты, конечно, захочешь узнать, не ездил ли я и сам вздыхать на Лизин пруд? Должен тебя огорчить — не ездил, и намерения такового не имею.
Русские дамы хороши собой, а княжна Элен, дочь князя Василия Курагина, ставшего моим главным русским гостеприимцем, хороша ослепительно, но русские балы так же скучны, как английские, если не скучнее. На этих балах дамы стоят на одном конце залы, а мужчины — на другом. Время от времени кто-нибудь отделяется от общей компании, идет приглашать даму на танец, и, совершив все необходимые эволюции, возвращает ее обратно в женское общество. Балы и так не слишком способствуют разумным беседам, но русский способ их устраивать делает такие беседы попросту невозможными.
Что касается званых обедов, то дамы занимают одну сторону стола, а кавалеры другую. Этот обычай был в силе и у наших отцов, но сейчас сменился более удобным для общения полов.
Единственное, что нельзя не похвалить, это русский способ подачи еды. Вместо того, чтобы водрузить на стол все блюда разом, и рассчитывать, что гость как-нибудь сумеет дотянуться до того, чего ему хочется (или удовлетворится тем, что оказалось рядом), здесь всеми блюдами по очереди обносят лакеи, избавляя обедающих от мук созерцания особо желанного кушанья на противоположном конце стола.
Учитывая наплыв в Россию французских поваров, не удивительно, что еда поражает не только изобилием, но и изысканностью. Такого vol-au-vent aux ris de veau et aux truffes(1) я не ел даже в Чэтсуорте. Не менее хороша и русская кухня, особенно рыба и пироги. Возможно, именно поэтому все внимание гостей обычно поглощено содержимым их тарелок, что никак не способствует оживленным беседам.
Не буду терзать тебя описанием вин, но поверь мне, они отменные: русские много лет не воевали с Францией, поэтому кларет им доставляют совершенно законно. Я не устоял и приобрел две дюжины бутылок отличного Château Lafite.
Местное гостеприимство таково, что я мог бы и вовсе не возвращаться в особняк князя Курагина, в котором сейчас квартирую, а переходить из одного дома в другой, всюду находя и еду, и постель, и разнообразное общество.
Нехватку бесед я разрешил самым простым и приятным способом: вместо того, чтобы тратить время, пытаясь услышать что-то оригинальное от местных красавиц, я играю в вист с пожилыми московскими вельможами. Вижу, как ты воздеваешь глаза (и руки) к небу, но поверь, это интереснейшие собеседники. Они грузны, неторопливы, совершенно уверены в себе, с твердыми движениями и голосами, говорят на изысканном старомодном французском, прекрасно помнят выход и читают игру так, что в каждом роббере мне приходится прилагать немало усилий, чтобы забрать взятки, что только добавляет удовольствия. Здесь принято играть на большие ставки, но основное безумие, как и у нас, связано не с вистом, а с фараоном.
Пока я даже в небольшом выигрыше и подумываю вложить его в кларет — на этот раз Margaux. А ещё успел прослыть отменно воспитанным молодым человеком и выслушать немало историй о блистательном дворе императрицы Екатерины.
Большинство из них решительно не предназначены для дамских ушей, как анекдот о том, как очередной фаворит этой великой, но любвеобильной государыни, поднес князю Потемкину золотой чайник с надписью "Plus unis par le cœur que par le sang"(2). Предоставляю тебе самому оценить игру слов.
Пожимая плечами, мне сообщили, что впоследствии этот молодой человек имел глупость влюбиться в одну из фрейлин и, о ужас, женился на ней, тем самым смертельно оскорбив императрицу и немедленно попав в опалу. Мои партнеры по висту явно осуждали его за этот легкомысленный и вызывающий поступок, и хвалили великодушие Екатерины, которая не стала наказывать его более, чем высылкой в Москву.
Ты сам можешь судить по этому рассказу о моральном климате общества. Ты скажешь, что я чересчур суров, и делаю поспешные выводы по забавной истории, рассказанной за картами. Увы, в Москве я убедился в верности мысли мистера Уильберфорса о том, что рабство развращает общество сверху донизу. Здесь оно составляет часть обычного порядка вещей, и к нему привыкли настолько, что перестали замечать. При мне мой любезный светский знакомец у себя в домашнем кабинете небрежно дал подзатыльник мальчику-слуге за недостаточно быстро поданную трубку, и как ни в чем не бывало продолжил беседу.
Здесь никогда не знаешь, с каким очередным проявлением пренебрежения к человеческому достоинству придется столкнуться. Третьего дня мне пришлось побывать в особняке графа Ростова на именинах его жены и дочери: они обе Натальи. Не скрою, что шел я без особого желания и только потому, что отказать было бы неприлично. Граф Ростов— один из старшин Английского клуба, человек, всеми любимый за свое добродушие и щедрую натуру.
Увы, я уже успел познакомиться с оборотной стороной этой щедрой натуры. Мой русский управитель Васильев — собственность графа, и вынужден неустанно трудиться, чтобы удовлетворять его запросы. Узнав, что я собираюсь к графу, он попросил разрешения поехать со мной, чтобы, пользуясь случаем, повидаться с семьей, также находящейся в графской собственности.
Как ты понимаешь, я приехал на обед не в самом лучшем расположении духа. Но не могу не признать, что все было безупречно: отменный стол сразу на восемьдесят персон (повар графа готовит суп a la tortue(3) так, что сумел бы угодить даже лондонскому олдермену), отборные вина, именитое общество. Словом, обед был таков, какие твой и мой отец устраивают только по случаю парламентских выборов или больших ассизов.
Семья графа невелика, и состоит из двоих сыновей и двух дочерей, а также молоденькой племянницы. Отношения в семье, насколько я могу судить, самые наилучшие и проникнуты несомненной добротой и сердечностью. Младшая дочь — очаровательная девочка лет тринадцати — в разгар обеда громко осведомилась у отца, какое будет на десерт мороженое. Ее не только не вывели прочь, но снисходительно сообщили, что мороженое будет ананасным (кстати, оно оказалось превосходным, как всё, что готовит повар графа).
После обеда состоялся бал, в ходе которого граф Ростов под звуки собственного оркестра исполнил экосез с одной из гостий, особой почтенной и величавой, причем вся его прислуга собралась поглядеть на этот танец и сопровождала его гордыми и одобрительными улыбками.
Не успел я подумать, что семейные добродетели графа отчасти искупают его расточительность и полное неумение вести хозяйство, как заметил среди слуг странную фигуру: старика, наряженного в широкое женское платье и высокий чепец. О его истинном поле я догадался по седой бороде и усам. На мой вопрос, кто это, Nicolas Ростов небрежно заметил: "C'est notre Nastasya Ivanovna"(4). Это оказался домашний шут.
Как ты понимаешь, это открытие окончательно испортило мне праздник. То, что никто из собравшихся не видел ничего примечательного в глумлении над достоинством, каким наделен человек даже самого скромного положения, свидетельствовало о таком притуплении нравственного чувства, какое может породить только многолетняя атмосфера рабства.
Неприятное впечатление от обеда у Ростовых несколько сгладило знакомство с молодым князем Друбецким. Этот молодой человек из старинного, но обедневшего рода пользуется покровительством графа. Он любезен, воспитан, умеренно начитан, и, что самое главное, умеет поддержать разговор, не выказывая удивления тем, что собеседнику интереснее русская история, чем русские гончие (хотя и они представляют немалый интерес). По русскому правилу, он скоро отправляется делать армейскую карьеру, но пока он в Москве, я надеюсь на продолжение знакомства.
Здесь все в ожидании большой войны, восхищаются решимостью императора Александра и вспоминают подвиги фельдмаршала Суворова в Италии. Помнишь, как мы тогда следили по карте за его победами? Впрочем, когда мои собеседники чересчур увлекаются, я напоминаю им про возвращение Бонапарта из Египта и последующую утрату плодов этих побед. Ты скажешь, что это не дипломатично. Но поскольку в ответ они могут уколоть меня тем, что в нынешней коалиции наша армия, в отличие от флота, совершенно бездействует, мы оказываемся в этом качестве равны. Мои объяснения, что нам нужны силы на случай, если Бонапарт все-таки рискнет переправиться через Английский канал, здесь особо никого не убеждают: жителям огромной сухопутной державы трудно понять нас, островитян. Из чего ты можешь заключить, что политические разговоры ведутся к полному взаимному удовлетворению и с полным взаимным непониманием.
Выговорившись и сорвав на тебе свой сплин, я завершу письмо пожеланиями всего наилучшего и надеждой, что у нас еще будет возможность обсудить мои русские впечатления за стаканом лафита.
Остаюсь и пр., Фицуильям
PS. Мадемуазель Natalie Ростова очень мила в своей естественности и непринужденности, и сразу видно, что является отцовской любимицей. Мне, понизив голос, рассказали, что граф намерен дать за ней триста тысяч рублей, что равняется тридцати тысячам фунтов, так что уже сейчас на нее обращены любопытствующие взгляды. К счастью, Джорджиана пока в том возрасте, когда даже самому расчетливому охотнику за приданым не придёт в голову обратить на нее внимание, но, глядя на мадемуазель Ростову, я не без тревоги подумал, что нам предстоят нелегкие времена. Ты рассмеешься и напомнишь мне историю про умную Эльзу, которую любил повторять герр Клаус, и, вероятно, ты прав. Я не сомневаюсь в способности батюшки оградить Джорджиану от опасности, и хотел бы верить, что граф Ростов также сознает, насколько бдительным следует быть в отношении дочери.
1) "Волован из сладкого мяса с трюфелями — франц. "Сладкое мясо" — поджелудочная железа теленка, большой деликатес.
2) "Объединены не кровью, но сердцем" — франц.
3) "черепаховый суп", изысканное блюдо, крайне популярное в лондонском Сити
4) "Это наша Настасья Иванован" — франц.
Москва, август 1805 года
Любезный батюшка!
Ваше июньское письмо дошло до меня только сейчас, потому что лорд Левесон-Гоуэр дожидался оказии, чтобы переправить его ко мне в Москву. Меня беспокоят ваши жалобы на нездоровье. Возможно, следовало бы выписать из Лондона доктора Хилла. Не то, чтобы я не доверял опытности доктора Торна, но Хилл осведомлен обо всех новейших достижениях медицины, и совет его может оказаться полезен.
Рад, что тревога по поводу высадки французов постепенно унимается. Судя по размаху здешних приготовлений, Бонапарту скоро придется вовсе позабыть о ее подготовке, чтобы отразить опасность с востока.
А приготовления идут самые серьезные. Недавно через Москву прошел полк башкир с берегов реки Урал или Яик. Представьте себе кочевников на тощих степных лошадях, иных в кольчугах, иных в стальных кирасах, всех до одного с луками и копьями и в странных, отделанных мехом шапках, которые, по словам Васильева, называются малахаи. Ко всему они магометане, и перекликаются между собой на языке, напоминающем турецкий. Даже жители Москвы, которые каждодневно видят на своих улицах представителей самых экзотических наций, были немало поражены.
Кроме башкир, через Москву успели пройти калмыки, лица которых выглядят совсем нечеловеческими. Это остатки некогда могущественного племени, которое, поссорившись с наместником императрицы Екатерины, откочевало в Китай, пробившись через земли киргизов и взяв штурмом русские пограничные линии. Некоторые убоялись трудностей пути и остались в низовьях Волги, и их-то, также вооруженных луком и стрелами, я и увидел на улицах Москвы. Посмотрим, сможет ли маршал Мюрат противостоять этим выходцам из диких степей.
Несмотря на приготовления к войне, светский сезон в Москве продолжается. Недавно меня почтил своим вниманием князь Николай Юсупов, который в Москве играет примерно ту же роль, что наш герцог в Дербишире. Он принадлежит к знатнейшему татарскому роду, некогда перешедшему на русскую службу, и возводит свое происхождение к самому Чингисхану. Впервые получив приглашение, я попросил дозволения взять с собой князя Бориса Друбецкого, весьма способного и любезного молодого человека. Я опасался пасть жертвой безграничного русского гостеприимства, не имея рядом ни одной живой души, с которой можно обменяться разумным словом.
Признаю свою ошибку. Дворец князя в Харитоньевском переулке (названном так потому, что рядом находится церковь, посвященная одному из византийских святых) более всего напоминает Кенсингтонский: красно-белый, с резными волютами над окнами и высокой шатровой крышей, выложенной разноцветной черепицей. Внутри он изобилует лепниной и золотом во вкусе прошлого века. Главным его украшением, безусловно, служит великолепнейшая библиотека, книги для которой князь Юсупов собирал по всей Европе. Кроме полного издания "Энциклопедии", он может похвалиться великолепными альдинами и эльзевирами. Его первопечатные издания вызывают даже не зависть, а преклонение. У него имеется флорентийский Гомер и "География" Птолемея 1485 года издания!
После посещения библиотеки князь проникся ко мне явным расположением, и с тех пор я еще дважды у него обедал с роскошью, которую едва можно вообразить.
Князь в полной мере владеет искусством занимательной беседы. Он много лет провел за границей в качестве императорского посланника, знаком со всеми знатными домами Европы и повидал все, что достойно внимания во Франции, Италии и Германии. Беседуя с ним, вы словно погружаетесь в мир, каким он был до начала волнений во Франции. Он хорошо знал несчастную королеву, и даже с некоторой горячностью воскликнул, что cette belle et bonne femme, entièrement dévouée à sa famille, fut injustement calomniée(1)".
Еще больший интерес представляет его знакомство с покойным императором Иосифом, стремление которого внедрить просвещение на своих землях он высоко оценил.
Борис Друбецкой также проявил себя с самой лучшей стороны, показав, что наделен в равной мере сдержанностью и тактом, так что князь соизволил пригласить его уже лично. Друбецкой искренне поблагодарил меня за предоставленную возможность и просил передать вам благодарность его матушки-княгини, всецело преданной интересам сына.
Из всего этого вы можете сделать вывод, что я провожу время в Москве не вовсе бесцельно. Добавлю еще одну новость, которая может представлять немалый интерес для дяди. Князь Василий Курагин стал наследником значительного состояния. Говорят, что его доход увеличится не менее, чем на 50 000 фунтов в год.
Нет сомнения, что его влияние при дворе теперь также возрастет, так что дядя может поздравить себя с тем, что правильно выбрал контрагента.
Состояние досталось князю Курагину после смерти дальнего родственника, графа Безухова. Граф скончался как раз в день, когда я впервые побывал у князя Юсупова. По словам князя Друбецкого, матушка его, хотя и не присутствовала при кончине, называет ее истинно христианской. Тем лучше, потому что в жизни покойный не всегда руководствовался евангельскими заветами. После него осталось свыше десятка незаконных детей, устройство которых выпало на долю его наследника.
Если говорить о самом, по словам московских сплетников, любимом — месье Пьере Безухове, о котором я несколько раз упоминал в письмах, то дела его уже устроены, и устроены наилучшим образом. Князь Курагин обязался продолжить выплату ему содержания, назначенного его покойным отцом: 10 000 рублей, то есть тысячу фунтов в год. Это, конечно, не большое богатство, но позволяет жить в Москве, ни в чем себя не стесняя. Князя все хвалят за великодушие, но на мой взгляд, он просто поступил как должно.
Что касается Ивана Васильева, то я решил последовать вашей рекомендации. Вы совершенно правы: как ни неприятно мне пользоваться услугами раба, пусть и чужого, я не имею права лишать трудолюбивого человека законного заработка, чтобы сохранить в чистоте свою совесть. Вы правы и в том, что любое вмешательство только привлечет к Васильеву излишнее внимание его господина и усугубит его положение.
На этом завершаю свое письмо. Надеюсь, пока оно дойдет, ваше здоровье поправится. Поцелуйте от меня Джорджиану и сообщите ей, что здесь юные леди с девяти лет участвуют в детских балах, которые организует самый популярный в Москве танцмейстер Йогель. Я побывал на таком балу, и могу признать, что танцы, когда они не омрачены обычными светскими расчетами и желанием произвести впечатление, могут даже доставлять удовольствие.
С надеждой на ваше скорейшее выздоровление,
ваш преданный и любящий сын,
Фицуильям
PS. В отличие от князя Юсупова, я не могу похвастаться особо ценными приобретениями для нашей библиотеки. Трудность состоит в том, что лишь немногие сочинения русских авторов достойны усилий, затраченных на их прочтение. Знаменитая эпическая поэма о взятии царем Иваном Грозным Казани, например, отличается не только звучностью, но и монотонностью и даже, я бы сказал, громоздкостью. Более всего она напоминает творения Клопштока, которыми некогда терзал меня герр Клаус, и есть подозрение, что именно они послужили автору образцом. Тем не менее отправляю вам это сочинение, наряду с более изящными творениями поэта Державина, который совмещал служение музам со званием министра юстиции. Я вложил еще несколько забавных безделушек для Джорджианы и раскрашенную русскую "Азбуку", по которой детей учат грамоте.
1) "Эту прекрасную и добрую женщину, всецело преданную своей семье, несправедливо оклеветали" — франц.
Москва, август 1805 года
Милый и бесценный друг, какая страшная и ужасная вещь разлука!
Сколько ни твержу себе, что половина моего существования и моего счастия в вас, что, несмотря на расстояние, которое нас разлучает, сердца наши соединены неразрывными узами, мое сердце возмущается против судьбы, и, несмотря на удовольствия и рассеяния, которые меня окружают, я не могу подавить некоторую скрытую грусть, которую испытываю в глубине сердца со времени нашей разлуки. Отчего мы не вместе, как в прошлое лето, в вашем большом кабинете, на голубом диване, на диване «признаний»? Отчего я не могу, как три месяца тому назад, почерпать новые нравственные силы в вашем взгляде, кротком, спокойном и проницательном, который я так любила и который я вижу пред собой в ту минуту, как пишу вам?
Вся Москва только и говорит, что о войне. Один из моих двух братьев уже за границей, другой с гвардией выступил в поход к границе. Наш милый государь оставляет Петербург и, как предполагают, намерен сам подвергнуть свое драгоценное существование случайностям войны. Дай Бог, чтобы корсиканское чудовище, которое возмущает спокойствие Европы, было низвергнуто ангелом, которого Всемогущий в своей благости поставил над нами повелителем.
Не говоря уже о моих братьях, эта война лишила меня одного из отношений, самых близких моему сердцу. Я говорю о молодом Николае Ростове, который, при своем энтузиазме, не мог переносить бездействия и оставил университет, чтобы поступить в армию.
Признаюсь вам, милая Мари, что, несмотря на его чрезвычайную молодость, отъезд его в армию был для меня большим горем. В молодом человеке, о котором я говорила вам прошлым летом, столько благородства и истинной молодости! У него особенно так много откровенности и сердца. Он так чист и полон поэзии, что мои отношения к нему, при всей мимолетности своей, были одною из самых сладостных отрад моего бедного сердца, которое уже так много страдало. Я вам расскажу когда-нибудь наше прощание и всё, что говорилось при прощании. Все это еще слишком свежо…
Ах! милый друг, вы счастливы, что не знаете этих жгучих наслаждений, этих жгучих горестей. Вы счастливы, потому что последние обыкновенно сильнее первых. Я очень хорошо знаю, что граф Николай слишком молод для того, чтобы сделаться для меня чем-нибудь, кроме как другом. Но эта сладкая дружба, эти столь поэтические и столь чистые отношения были потребностью моего сердца.
Но довольно об этом. Главная новость, занимающая всю Москву, - смерть старого графа Безухова и его наследство. Как и ожидалось, все получил князь Василий, который, став владельцем одного из лучших состояний в России, теперь с самым печальным видом принимает соболезнования. Благодаря духовной графа все три княжны Мамонтовы внезапно сделались весьма завидными невестами, даже княжна Катишь, которая (в скобках будь сказано) всегда казалась мне особой ничтожной.
Князь Василий очень достойно проявил себя в отношении друга вашего брата, молодого Пьера Безухова. Он заявил, что продолжит выплату того содержания, которое назначил Пьеру старый граф, чем заслужил всеобщее одобрение. Что касается прочих лиц, пользовавшихся родственным покровительством графа Безухова, коих у него, по обычаю прежних времен, было немало, то он намерен и о них позаботиться и даже, если верить слухам, готов даровать некоторым вольную.
Надобно признаться, что огромное богатство располагает сердце к снисходительности. Князю Василию нынче нетрудно быть щедрым: по всем отзывам, у него будет не менее полумиллиона в год.
Месье Пьер пока скрывается от общества, и посему о его состоянии духа ничего сказать не могу. Москва нынче столь богата новостями, что о нем говорят гораздо менее, чем можно было бы ожидать. Маменьки, у которых есть дочери-невесты, и сами барышни более озабочены пребыванием в Москве некоего господина Д'Арси. Это англичанин знатного рода, которого привез в Москву князь Василий. Ему прочат в будущем весьма значительное состояние. Бури, волнующие ныне Европу, заградили ему путь в страны, которые обыкновенно прежде всего посещают английские путешественники; таким образом он очутился в нашем любезном отечестве, где возбудил всеобщее любопытство.
Месье Д'Арси очень хорош собой — высок, строен, с правильными чертами лица. Манеры его безупречны, но в нем нет и следа той искренности и открытости, которые всё лето составляли главную отраду моего бедного, быть может, слишком чувствительного сердца. Воистину рассудок есть царь его чувств. Он чопорен и церемонен до того, что его уже успели прозвать "Ледяным красавцем". Даже брачная хроника Москвы, постоянно занятая приискиванием мне женихов, не осмеливается связать его имя с моим, как и ни с чьим другим. Я заранее сочувствую будущей мадам Д'Арси: ей предстоит долгие годы умирать от скуки, если только она не окажется столь же холодной и чопорной, как её супруг.
Что вовсе не лишено вероятия, потому что всем, в чем есть хоть немного живости и веселья, месье Д'Арси пренебрегает. Он словно никогда не слыхал о той радости, которую доставляет союз родственных душ и о наслаждении свободой сердечных излияний, и смотрит с осуждением на любой непосредственный порыв.
Вид молодого и красивого человека, столь чуждого всякой чувствительности, не может не навевать неизъяснимую грусть. Ежели таковы плоды нынешнего английского воспитания, то поневоле взгрустнешь — куда стремится наш век? Надеюсь, мы не собираемся брать Англию себе в пример, а то нас будут окружать сплошь молодые старики.
Ах, милый друг, дай Бог, чтобы, как бы ни переменились времена, мы навсегда сохранили ту чистоту и свежесть сердец, которые связали нас неразрывными узами, и не разучились проливать слёзы нежной чувствительности!
Месье Д'Арси избегает легкомысленного светского круга и предпочитает коротать время за учеными беседами и игрой в вист. У наших почтенных старцев он зарекомендовал себя столь высоко, что уже трижды был зван к князю Юсупову, и, говорят, Его Сиятельство лично показывал ему свою книжную коллекцию.
Месье Д'Арси посещает князя в компании Бориса Друбецкого: тот сумел приобрести его расположение, не убоявшись ледяных манер. Наша всеобщая тетушка Анна Михайловна в совершенном восторге и не может без умиления рассказывать о том, как ее Боренька понравился князю Николаю Борисовичу. Это счастливое обстоятельство доставило ей столько хлопот вперемешку с радостью, что отвлекло даже от дежурства у постели графа Безухова. Хотя тот скончался в ее отсутствие, она теперь уверяет всех с преданным воле Божьей и печальным лицом, что кончина графа была истинно христианская и что князь Василий в эти скорбные минуты обнаружил твердость духа, достойную древнего римлянина.
Кстати о браках. Знаете ли вы, что недавно Анна Михайловна доверила мне, под величайшим секретом, замысел устроить ваше супружество. Это не более не менее как сын князя Василия, Анатоль. Обстоятельства князя сейчас сильно переменились, однако его желание пристроить сына, женив его на богатой и знатной девице, осталось прежним. Его выбор пал на вас. Я не знаю, как вы посмотрите на это дело, но я сочла своим долгом предуведомить вас. Анатоль Курагин очень хорош, но, в отличие от месье Д'Арси, большой повеса и предпочитает висту фараон. Насколько мне удалось узнать, он был в больших долгах, и только получение князем Василием наследства позволило это уладить.
Вот все, что я могла узнать о нем.
Но будет болтать. Кончаю мой второй листок, а то маменька прислала за мной, чтоб ехать обедать к Апраксиным. Прочитайте мистическую книгу, которую я вам посылаю; она имеет у нас огромный успех. Хотя в ней есть вещи, которые трудно понять слабому уму человеческому, но это превосходная книга; чтение ее успокаивает и возвышает душу.
Прощайте. Мое почтение вашему батюшке и мои приветствия мамзель Бурьен.
Обнимаю вас от всего сердца.
Жюли
P.S. Известите меня о вашем брате и о его прелестной жене.
Москва, 27 августа 1805 года
Дорогой Ричард!
Итак, все решено. Я отправляюсь в путешествие по Волге, с надеждой добраться до Каспийского моря, и, если повезет, пересечь Кавказский хребет и посетить Тифлис. О чем известил не только тебя, но и Мишеля, с извинениями, что окажусь в Одессе не так скоро, как ему хотелось бы.
Правда, о путешествии на Кавказ пока сложно судить определенно. О войне с Персией здесь известно столько же, как если бы она происходила в Японии. Где находится сейчас главнокомандующий князь Цицианов, взят ли Баку, чем занимается на Кавказской линии генерал Глазенап, сказать невозможно. Вести приходят редко и с большим опозданием, а сейчас, когда все думают и говорят исключительно о движении русских войск на соединение с имперцами, они еще и мало кого интересуют. Посему могу сказать с достоверностью только одно: ближайший месяц я проведу в пути и к середине октября рассчитываю быть в Астрахани.
Решение мне помог принять князь Курагин, хотя и не имел такого намерения. Недавно он получил наследство после смерти своего родственника, графа Безухова. Помимо пятидесяти тысяч фунтов в год и обширных поместий, раскиданных по всей империи, ему достались на попечение незаконные сыновья покойного. Как ты знаешь, полвека назад на такое смотрели с гораздо большим снисхождением, чем принято ныне. Граф Безухов в полной мере следовал привычкам своего времени. Число его сыновей, по слухам, доходит до двадцати, причем часть из них была на положении зависимых от него слуг. Я не стану комментировать столь странное семейное устройство, потому что, увы, и на наших островах в Вест-Индии такое случается.
Среди всех своих отпрысков граф Безухов особенно отличал одного — месье Пьера. Потому ли, что любил его мать (о ней, впрочем, ровно ничего не известно и ее никогда не упоминают в свете), потому ли, что этот сын был больше прочих похож на него самого, или просто потому, что привязался к ребенку, уже не скажешь. Как бы то ни было, покойный граф не жалел средств на его воспитание, обучал во Франции и Швейцарии, а по возвращении назначил ему тысячу фунтов в год, которые князь Курагин обязался выплачивать и далее.
К сожалению, месье Безухов, оставшись без отцовского надзора, почти сразу проиграл в карты большую часть годового содержания. Ты и сам понимаешь, что это значит: стоит заплатить долг, как с неизбежностью следуют новые проигрыши и новые просьбы. Поэтому князь Курагин решил отправить легкомысленного молодого человека (до этого он в пьяном виде привязал полицейского к медведю, за что и был выслан из Петербурга) в провинцию, чтобы там он мог несколько охладиться и подумать о последствиях своих поступков.
Пользуясь вновь обретенным влиянием, он послал своего подопечного с поручением к астраханскому губернатору. Суть этого поручения он изложил мне крайне туманно. Кажется, месье Безухов должен собрать некие сведения о положении среди калмыков после отправки части их конницы на запад. Как он будет их собирать, не владея языком и не зная местных нравов, я не вполне понял, но главная цель, повторю, состоит в том, чтобы удалить месье Безухова от столичных соблазнов, пока князь Курагин будет думать, что с ним делать дальше.
Для выполнения своего поручения месье Безухов, который всего четвертый месяц в России, получил чин "губернского секретаря". По здешней Табели о рангах он соответствует прапорщику. Здесь все чины имеют армейский эквивалент: епископ считается генерал-майором, простая фрейлина приравнена к капитану, а камер-фрейлина пребывает в генеральском звании. Думаю, тебе бы тут понравилось: ты мог бы отдавать честь дамам и обращаться к ним соответственно чину.
Совпадение оказалось слишком удачным, чтобы им не воспользоваться. Присоединившись к месье Безухову, который направляется в Астрахань по казенной надобности, я не только уменьшу расходы (хотя цены в России очень низки), но, что гораздо важнее, буду пользоваться преимуществом на почтовых станциях. Если частному путешественнику здесь могут без особых церемоний отказать в лошадях или заставить их ждать неопределенное время, то чиновник, спешащий по делу, получает их без малейшего промедления.
Поэтому я предложил месье Безухову ехать вместе, на что тот с готовностью согласился. По моему впечатлению, он сильно опасается попасть в неприятности в большой и по сути неизвестной ему стране, так что рад любому спутнику, даже "Le beau glaçon"(1). (Недавно я узнал, что заработал у московских дам это прозвище, так что можешь заранее оттачивать свое остроумие, чтобы успеть заготовить к моему возвращению достаточно шуток).
Сейчас Пул и мой русский домоправитель Васильев полностью поглощены приготовлениями. Оба твердо убеждены, что без их неусыпного попечения я непременно или сгину в волнах Волги, или стану жертвой местных разбойников. Риск умереть с голоду, как меня заверили, мне не грозит: по всему течению Волги расположены плодородные земли, а сама река славится великолепной рыбой. Так что они запасаются бельём, свечами, дорожной посудой, чаем и сахаром, порохом и дробью для охоты и всей той тысячью мелочей, отсутствие которых делает путешествие едва переносимым.
Возвращаться мне придется по суше, потому что, как мне объяснили, к концу октября всякое судоходство по Волге обыкновенно прекращается. Мне предстоит вкусить все прелести русской зимы, и только надеяться, что суровость нашего дербиширского климата подготовила меня к этому испытанию. Васильев объявил, что мне непременно понадобятся валенки, то есть высокие сапоги из валяной шерсти, и твердо намерен приобрести их прежде, чем мы покинем Москву, будучи полностью убежден в превосходстве московских изделий над любыми прочими.
Я же продолжаю светскую жизнь, которая на первый взгляд отличается от лондонской только восточным размахом и щедростью. Однако это не так, поскольку, как на именинах у Ростовых, я постоянно сталкиваюсь с присутствием рабства.
Наиболее разительный случай (изрядно усиливший мое желание покинуть Москву и отправиться в странствие по России) приключился совсем недавно. Меня почтил своим знакомством князь Николай Юсупов, местный grand seigneur(2), считающийся первым дворянином Москвы. Он много лет представлял Россию при разных европейских дворах, повидал мир, широко образован, наделен тончайшим вкусом, а его библиотека повергла меня в благоговение пополам с завистью. Но не буду мучить тебя подробностями, интересными только библиофилу. Можешь справиться о них у моего батюшки.
Беседа с князем Юсуповым доставляет особое наслаждение: он помнит мир таким, каким он был до нынешних потрясений, и был знаком решительно со всеми, включая Фридриха II и Вольтера. Кстати, военным гением Фридриха он восхищается гораздо менее, чем его музыкальными сочинениями и уверил меня, что покойный прусский король исполнял их на флейте с истинной виртуозностью.
Увы, мне не следовало забывать, что при всей своей образованности и уме передо мной русский вельможа, в полной мере разделяющий предрассудки своего сословия. Третьего дня я был у него на ужине, по окончании которого нас пригласили на балет. В городском дворце князя, помимо прочего, имеется собственный театральный зал в розовых тонах à la rocaille(3).
Балет, как и всё у князя, был великолепен. Он нанимает французских балетмейстеров, включая знаменитого Йогеля, так что труппа выполняет сложнейшие пируэты с умением и слаженностью, перед которыми меркнет все, что можно увидеть в Ковент-Гардене и Итальянской опере. Я уже не говорю о красоте танцовщиц князя, которые, по его же словам, составляют цвет его имений.
Если бы князь ограничился только исполнением "Зефира и Флоры" Дидло, я бы вернулся от него в полном удовлетворении от прекрасно проведенного вечера. Но увы, под самый конец князь решил развлечь гостей на подлинно античный манер. По удару его трости танцовщицы скинули свои одеяния и завершили танец такими, какими их создал Бог.
Гости были в восторге, которого я никак не мог разделить. Поверь, это не ханжество, в которым ты любишь меня обвинять. Я вдруг понял, что у этих красавиц никогда не было никакого выбора, даже такого скромного, как у какой-нибудь плясуньи из ковент-гарденского кордебалета. Та, по крайней мере, может сама решать, перед кем предстать обнаженной, и может делать выбор между поклонниками, даже если руководствуется при этом исключительно корыстью. И может рассчитывать, что при удаче ей удастся найти постоянного покровителя и обеспечить свое будущее.
Что касается танцовщиц князя, он целиком распоряжается их телами и вершит их судьбу. Его очень хвалят за гуманность: девиц, ставших объектами его мимолетной благосклонности и сделавшихся матерями, он выдает замуж за своих же крепостных служащих и снабжает приданым.
Балет князя Юсупова, при всем его совершенстве, окончательно отбил у меня желание затягивать пребывание в Москве. Так что жди следующего письма откуда-нибудь с Волги. Можешь позаимствовать в штабе карту, чтобы отслеживать мой маршрут. Ответ мне лучше писать в Астрахань, в канцелярию астраханского гражданского губернатора князя Тенишева.
Передавай привет дяде и Мильтону.
Твой несколько утомленный русским гостеприимством кузен Фицуильям
1) "Красивая ледышка" — франц.
2) "большой вельможа" — франц.
3) "в стиле рококо" — франц.
Москва, август 1805 года
Милостивая государыня Марья Владимировна!
Имею честь уведомить Вас, что в ближайшие дни оставляю Москву и намерен отправиться в путешествие по Волге. Срок моего отсутствия пока не могу определить с точностью; бельэтаж же, нанятый мною в Вашем доме, желаю сохранить за собой до окончания условленного года.
Позвольте поэтому просить Вас распорядиться, чтобы во время моего отсутствия комнаты оставались под надлежащим присмотром, время от времени проветривались и, с наступлением холодов, отапливались настолько, насколько это потребуется для сохранности мебели, книг и прочих оставляемых мною вещей.
Все письма, уже доставленные в Ваш дом на моё имя, прошу безотлагательно переслать в Казань, в канцелярию господина казанского гражданского губернатора, для передачи мне.
Письма же, которые будут доставлены после моего отъезда, благоволите направлять уже в Астрахань, в канцелярию господина астраханского гражданского губернатора, также для вручения мне.
Мой камердинер Пул и управляющий Васильев следуют со мною. Всех прочих слуг, нанятых мною в Санкт-Петербурге, прошу рассчитать, уплатив им причитающееся жалованье и обычное вознаграждение при увольнении. Прошу также удовлетворить остающиеся счета за провизию, стирку, топливо и иные расходы по бельэтажу.
Господина Вашего управляющего прошу составить полный счёт произведённым платежам и всем расходам, которые будут понесены во время моего отсутствия, и переслать его мне в Астрахань тем же порядком, что и прочую корреспонденцию. Счёт будет оплачен немедленно по получении.
Я весьма обязан Вам за внимание и любезность, которыми пользовался в Вашем доме, и надеюсь, что моя просьба не причинит Вам или Вашим людям чрезмерных хлопот.
С совершенным почтением имею честь быть,
Ваш покорнейший слуга
Фицуильям Дарси
По указу Его Императорского Величества,
от Московского Почтамта, выдана сия подорожная губернскому советнику Петру Кирилловичу Безухову, следующему по казённой надобности в Астрахань, для проезда до Нижнего Новгорода на трёх почтовых лошадях.
Предписывается господам станционным смотрителям по тракту, на каждой почтовой станции, давать означенному Петру Кирилловичу Безухову по три лошади, без всякого задержания, с платежом прогонных денег по установленной таксе, о чём станционным смотрителям иметь в виду под опасением ответственности по закону.
В чём свидетельствуем и сию подорожную за подписью и приложением казённой печати выдаём.
Сентября 2-го дня 1805 года.
Московский почт-директор,
действительный статский советник
Фёдор Ключарёв
(Печать)
В Санкт-Петербург,
в дом статской советницы Обольяниновой,
на Большой Морской улице,
для передачи господину Ф. Дарси
Лондон, 02 сентября 1805 года
Дорогой кузен,
Не знаю, где застанет тебя мое письмо: в Москве, в Санкт-Петербурге или вовсе в глубине России, но, пока оно до тебя доберётся, я буду уже не в Лондоне, а где-то в Баварии или на дороге к ней. Меня посылают военным комиссаром на континент и прикомандировывают к русской главной квартире. Мне предстоит в почётной роли армейского казначея сверять число союзных штыков с числом наших гиней, — когда последние наконец дойдут до союзников, что отнюдь не гарантировано.
Подозреваю, что главной причиной стало отнюдь не мое участие в голландской кампании в девяносто девятом. Никто не любит вспоминать, как, пока русские брали Берген, мы блуждали по окрестностям, а потом ходили в штыки при Алкмаре только для того, чтобы через две недели согласиться на капитуляцию, едва замаскированную под отход. Истинная причина гораздо ближе: твоё петербургское письмо, которое увидели у меня на столе. С тех пор я прослыл человеком, посвящённым во все интриги русского двора и тайны русского кабинета. Так что за мое поспешное назначение я должен благодарить твою привычку писать длинные и занудные подробные письма, а не то обстоятельство, что в бытность прапорщиком сражался рядом с русскими и даже выучил несколько русских ругательств. Теперь придется их припомнить.
Купер укладывает дорожные сундуки, даже не скрывая своей радости, и заявляет, что мы засиделись в Лондоне. Счастье, что матушка этого не слышит.
Что меня ждет в Баварии, предсказать сложно. Политика сейчас похожа на карточную игру: один считает фишки, другой тасует, третий намеревается вступить в игру, но никак не сядет за стол, а четвертый имеет в рукаве пару тузов, и делает вид, что вот-вот проиграется.
Здесь все согласны, что нам предстоит travailler pour le roi de Prusse(1). Что касается самого короля, то я всякий день слышу, что он или уже решился, или вот-вот решится выступить против узурпатора. Во что верится с трудом. Как известно, мужчиной в этом семействе является королева Луиза, и она-то настроена самым решительным образом. Но любая решимость ослабнет, натолкнувшись на вялое безволие, которым нынешний король, в отличие от своего двоюродного деда, наделен в полной мере. Тот в его ситуации уже устроил бы пару пакостей узурпатору и с удовольствием ударил бы его в спину.
К дополнительному расстройству наших патриотов, от воли прусского короля зависит не только судьба Европы, но и судьба Ганновера, которую они принимают гораздо ближе к сердцу. Они убеждены, что мы бы давно освободили наше наследственное владение парой гвардейских полков, если бы Фридрих-Вильгельм дал им дозволение на проход. Но поскольку тот во всех случаях жизни руководствуется принципом festina lente(2), дозволения все не случается, и гвардейские полки пребывают в полной безопасности в своих казармах.
Не имея возможности ругать прусского короля, наши клубные политики отводят душу на баварском курфюрсте. Его честят изменником, французским прихвостнем, орудием Бонапарта и обвиняют в погоне за короной и черной неблагодарности к австрийской родне. Что чистая правда, но не отменяет тяжелого положения, в котором очутился принц Макс-Иосиф, вынужденный выбирать, кто именно будет разорять его владения: безбожники или паписты вкупе со схизматиками.
О русских здесь говорят с уважением и некоторой настороженностью. Никто не сомневается в их мощи и решимости. Император Александр успел зарекомендовать себя в глазах наших клубных завсегдатаев наилучшим образом, так что ему простили известное событие, сопровождавшее его восхождение на престол. Но Россия так велика, а свои замыслы ее правители обычно держат в такой тайне, что поневоле за каждым высказыванием начинают искать второе дно. Меня уже много раз предупредили, что я должен сохранять неизменную бдительность, сочетая ее с безукоризненной почтительностью. На мои замечания, что ты в Петербурге и в Москве столкнулся только с добросердечным радушием, мне отвечают, что в этом-то особенно и выражается русское коварство. Так что я готовлюсь иметь вид непроницаемый и глуповатый, как и надлежит при моем утомительном ответственном поручении.
Что касается нашего флота, то сегодня утром в Лондон пришло известие, что де Вильнёв укрылся в Кадисе. На море, как и на суше, все заняты главным военным делом — ожиданием.
Батюшка передаёт тебе привет. Он доволен, что князь Василий Курагин приобрёл больше влияния; говорит, что в этом отношении ты оказался удачливее, чем он рассчитывал, хотя в чем именно выразилась твоя удача и как ты мог повлиять на получение князем наследства от дальней родни, не поясняет.
Дядя Дарси, к сожалению, опять нездоров. Сам он называет это обыкновенным недомоганием и сердится, когда при нём заговаривают о докторах и лекарствах. Я не хочу тревожить тебя понапрасну: в его возрасте недомогания случаются и проходят. Батюшка серьезной опасности не видит, и тут я полагаюсь на его суждение. Надеюсь, к тому времени, когда это письмо найдёт тебя, здоровье дяди Дарси поправится.
Кузиночка непрестанно хвастается твоими подарками и вызвала острый приступ зависти у моих малолетних племянников обоего пола.
Мильтон(3) уверяет, что мы оба поступили с ним бесчестно. Сначала ты отбыл в Россию, потом меня послали на континент, а ему приходится прозябать в Уэнтворте, где кроме стрельбы по куропаткам решительно нечем заняться. Не думаю, что найдется много людей, готовых выразить сочувствие его страданиям.
Мои сестры, разумеется, осведомляются, не пленила ли тебя какая-нибудь русская красавица в соболях и бриллиантах. Когда я отвечаю, что, по последним сведениям, ты все так же избегаешь дамского общества, они вздыхают с явным облегчением. Можешь не сомневаться, что по возвращении тебя подробнейшим образом выспросят о русских модах и нравах.
Пиши мне по-прежнему на адрес Штаба Конной гвардии. Как подумаешь, какое расстояние предстоит преодолеть и моему, и твоему письму, невольно поразишься достижениям нынешнего времени, позволяющим поддерживать переписку через половину континента.
Береги себя, дорогой кузен, и возвращайся домой прежде, чем мы все привыкнем обходиться без твоего неодобрения.
Твой преданный кузен и счётовод при русской Главной квартире
Фицуильям
1) "работать на прусского короля" (франц.), то есть даром. Скупость прусских королей вошла в XVIII веке в пословицу.
2) "поспешай медленно" (лат.), то есть "тише едешь — дальше будешь"
3) Виконт Мильтон — титул любезности для старшего сына и наследника графа Фицуильяма
Милостивый государь князь Дмитрий Васильевич!
Позвольте рекомендовать Вам подателя сего письма, английского дворянина господина Фицвильяма Дарси, путешествующего по России с целью ознакомления с отечеством нашим и его достопримечательностями. Господин Дарси принадлежит к одному из лучших английских семейств и пользуется самой отменной репутацией.
Зная Ваше просвещённое расположение к иностранным гостям и желая доставить господину Дарси возможность с пользой провести время в Астрахани, осмелюсь просить Вас оказать ему те знаки внимания и содействия, коих столь достойный путешественник вполне заслуживает.
Примите уверения в моем совершенном почтении,
князь Василий Курагин
Москва, августа 25 дня 1805 года
Казань, сентябрь 1805 года
Любезный батюшка!
Надеюсь, здоровье ваше поправилось, и вы с Джорджианой пребываете в полном благополучии.
Пишу из Казани, где остановился по дороге в Астрахань. Уверен, что Джорджиана сможет без всякого труда найти Волгу и Казань на карте и показать вам.
Казань находится в пятистах милях от Москвы, что по русским масштабам считается довольно близким расстоянием. Недавно в ней открылся первый на востоке империи университет, посещение которого сопровождалось приятным сюрпризом.
Выяснилось, что кафедру математики в нем возглавляет герр Бартельс, в свое время обучавший Гаусса. Вы, конечно, помните, как "Disquisitiones Arithmeticae"(1)" отвлекли меня от подготовки к трипосу(2). Быть может, мне удалось бы занять место выше третьего, но мысли герра Гаусса отличались такой свежестью и новизной, что я не мог оторваться от его сочинения. Герр Бартельс вполне разделяет мое мнение, что до уровня Гаусса при обобщении теории чисел не поднимался еще никто, и особо восхищен изяществом, с которым тот ввел сравнения по модулю. Тут уже я не мог с ним не согласиться, так что мы расстались к обоюдному удовлетворению.
Передайте Джорджиане, что герр Бартельс, как и вы, считает, что математикой надлежит заниматься с раннего возраста и что залогом успеха является прилежание.
В остальном университет очень нов и пока не имеет собственного помещения, теснясь под одной крышей с местной гимназией. В нем всего сорок студентов, но само его открытие свидетельствует о том, что император, подобно своей бабушке, заботится о просвещении подданных.
Казань представляет собой оригинальное смешение западных и восточных строений и обычаев. В центре города располагается Кремль, не менее величественный, чем в Москве, но с посеребренными, а не позолоченными куполами, а на окраинах высятся минареты многочисленных мечетей. Они совсем не похожи на те, что мы видим на гравюрах, изображающих Константинополь и Дели. Большей частью это вполне современные на вид здания с двускатной кровлей, из которой поднимается высокая башня минарета. Строят их на средства местного магометанского купечества, отчасти освоившего европейские вкусы и привычки, но сохранившего рвение к вере отцов.
Я посетил одну из мечетей и был поражен чистотой и порядком. Пол устлан плотным ковром, по которому магометане ходят босиком, когда не стоят на коленях, дружно кланяясь в сторону Мекки.
Казанский губернатор господин Мансуров был так любезен, что позвал нас (нас — потому что в путешествии у меня имеется спутник, но об этом ниже) на обед, так что я имел возможность вновь насладиться безграничным местным гостеприимством. Особенно хороши были особым образом копченые гуси, которых, как мне с гордостью сообщили, поставляют даже к императорскому двору. Васильев сделал запас такой птицы для дальнейшей дороги.
Но я сильно забежал вперед, так что вернусь обратно. Я покинул Москву не без печали: меня принимали так радушно и окружили таким вниманием, что жаль было расставаться с новыми знакомыми. Князь Друбецкой, общение с которым принесло мне столько удовольствия, недавно отбыл в армию. Он служит в гвардейском полку в чине прапорщика, что здесь считается прекрасным началом карьеры. Надеюсь, мы с ним когда-либо еще увидимся. Перед отъездом я счел долгом нанести прощальный визит его матушке.
Однако от отсутствия общества я не страдаю. У меня в путешествии, как я уже упомянул, нашелся спутник — уже знакомый вам месье Пьер Безухов. Точнее, это я оказался его спутником, потому что месье Пьер успел поступить на государственную службу и был тут же отправлен с поручением к губернатору Астрахани. Я решил к нему присоединиться, поскольку чиновник, следующий с официальным поручением, пользуется преимуществом на здешних почтовых станциях и всегда может рассчитывать на лошадей.
В качестве спутника месье Безухов вполне приятен. У него мягкий, добродушный нрав, он нетребователен и не склонен к капризам. Он много лет жил за границей, во Франции и Швейцарии, и хорошо знаком с новейшими течениями мысли, так что способен беседовать на исторические и политические темы, а не только ругать ямщиков и пить водку, что составляет обыкновенное местное времяпровождение в дороге. Я даже не стал бы за это судить: после непрерывной тряски на бревнах, которыми тут покрывают топкие места, водка начинает выглядеть отличным средством от ломоты в костях.
Беседуем мы по-французски, ввиду моего слабого владения русским и явной непривычки месье Безухова говорить на родном языке об отвлеченных предметах. Как показали наши беседы, образование месье Безухова было совершенно бессистемным: постоянно сменяющиеся гувернеры при полном отсутствии плана обучения и строгого надзора. Как следствие, он так и не научился усидчивости и прилежанию и не приобрел способности к критическому суждению. О математике он не имеет ни малейшего понятия, а мысль сводить баланс путешествия его едва ли не пугает. Любая новая идея захватывает его целиком, а увидеть, что она только часть большого и сложного целого, он не в состоянии.
Сейчас он полностью захвачен образом "великого человека", i.e. Бонапарта и сурово порицает мистера Питта за то, что тот бросил вызов l’homme du siècle(3)", не оценив его mission providentielle (4).
Я совершенно потряс месье Безухова изложением некоторых мыслей мистера Бёрка о важности традиций как противовеса человеческому произволу. Как выяснилось, "Размышления о революции во Франции" ему ни разу не попадались. Конечно, Бонапарт благоразумно запретил сей трактат, но, как известно, в Париже все запрещенное пользуется особой популярностью и доступно всем желающим. Возможно, дело в том, что Бёрк сейчас не в моде.
При этом в отношении родной страны месье Безухов стоит на позициях вполне консервативных и ни о каких свободе и равенстве не мечтает. Он убежден, что русские крестьяне пользуются отеческим попечением своих господ, хотя и признает, что бывают печальные исключения. Поскольку он, как он сам сознался, впервые оказался за пределами русских столиц, у него есть шанс ближе познакомиться с русской жизнью, что, возможно, повлияет на его взгляды.
Я пришел к выводу, что несчастная выходка с медведем объясняется исключительно слабостью характера: он просто не смог отказать, когда ему предложили принять участие в розыгрыше. Эта слабость и связанная с ней безответственность делают его дальнейшие жизненные перспективы довольно туманными, но как на спутника я пожаловаться на него не могу. Наоборот, его присутствие скрашивает дорогу.
Мы добрались из Москвы до Нижнего Новгорода на тройках — в колясках, запряженных сразу тремя лошадьми, что при состоянии местных дорог является необходимостью, если вы вообще хотите куда-то доехать. Русские кучера управляются с ними с редким искусством, используя сложную систему вожжей, чтобы удерживать главную лошадь на быстрой рыси, а пристяжных — на галопе. Все это сопровождается гортанными выкриками и лихим свистом. Признаюсь, как я ни горжусь своим искусством управлять экипажем, я не рискнул бы повторить этот трюк. Мне оставалось только восхищаться умением кучеров, после каждого перегона оделяя их небольшой суммой на водку.
В Нижнем Новгороде мы наняли большое судно-дощаник, на котором намерены спуститься вниз по течению до Астрахани, приставая к берегу в крупнейших городах. От Нижнего, как его здесь называют, до Казани около 260 миль, и плавание заняло у нас четыре дня.
Наши каюты располагаются на корме. Это две комнатки, разделенные перегородкой, в которые помещаются только койка, сундук и стул. Поэтому в хорошую погоду я предпочитаю рисовать и писать на крыше нашей казёнки. Команда спит вповалку на палубе. Наши слуги — Пул, Васильев и камердинер месье Безухова Теодор — устроились рядом с каютами под отдельным навесом. Прикладываю зарисовку дощаника, чтобы было понятно, как все расположено.
Завтра мы отплываем из Казани в Симбирск. По дороге я рассчитываю осмотреть и зарисовать развалины древней столицы Золотой Орды. Месье Пьер с энтузиазмом готов ко мне присоединиться, хотя его представления об истории родной страны довольно скудны. Это и не удивительно: редко кто, перед тем, как вернуться на родину, станет изучать исторические и географические труды.
На Волге уже наступает осень, но пока стоит приятное тепло и почти нет дождей. Нас заверили, что по мере приближения к Астрахани, климат будет только теплеть. Очень на это надеюсь.
Ни английские, ни континентальные новости досюда не доходят, а политических разговоров местные жители избегают. Полагаю, после прибытия в Англию мне придется прочесть газеты не меньше, чем за год, чтобы быть au fait(5) бесед, которые услышу. Пока, насколько я могу судить, ничего чрезвычайного не происходит, хотя все с нетерпением ждут сообщения о русских победах над Бонапартом. Как сообщили мне на обеде у господина Мансурова, из Казани недавно выступил местный полк, в котором, по здешнему обычаю, служит немало сыновей местных помещиков, и которым, также по здешнему обычаю, командует выходец из остзейских немцев.
Остаюсь ваш любящий сын,
Фицуильям
PS 1. Мне удалось приобрести для нашей библиотеки печатное издание Корана, выпущенное при императрице Екатерине для ее магометанских подданных. Шрифт его изготовлен настолько искусно, что неотличим от каллиграфического почерка. Это не первое такое издание в Европе, но первое, которым действительно пользуются ученые магометане далеко за пределами Казани и даже России.
Для Джорджианы я купил местные сапожки из разноцветных кусочков сафьяна, сшитого золотой нитью. Меня заверили, что именно в таких гуляли татарские царевны в ту пору, когда Казань была независимым царством.
PS 2. Я известил о своем отъезде и Ричарда, и Мишеля. Думаю, их ответы, как и ваш, застанут меня уже в Астрахани.
1) "Арифметические исследования" — лат.
2) Трипос — экзамен по математике в Кембридже. Очень не для слабонервных: около недели в неотапливаемом помещении (в январе месяце) нужно было по шесть-восемь часов решать сложнейшие задачи. Требовал упорной многомесячной подготовки. Победитель трипоса автоматически становился знаменитостью общеанглийского масштаба и мог рассчитывать на блестящую карьеру. Попасть в первую десятку тоже считалось исключительно почетным и карьерно перспективным. Дарси мог трипос и не сдавать — "степень для дворян" ему все равно дали бы. Он просто любит математику.
3) "Человек эпохи", он же историческая личность — франц.
4) "Миссия, возложенная Провидением", она же историческая миссия — франц.
5) "В курсе" — франц.
В Москву,
в дом Его Сиятельства
графа Ильи Андреевича Ростова,
горничной девке Катерине Ивановой
Любезная моя жена Катерина!
Надеюсь, у вас все благополучно и графиня и тобою, и Татьянкой довольны. Ежели что срочно понадобится, иди к Настасье Ивановне: я ему перед отъездом оставил десять рублей на всякий случай. Коли Дмитрий Васильевич начнет допытываться, что и как, отвечай, откуда тебе знать, я тебя в известность о своих делах не ставлю.
Я пожаловаться не могу: дощаник удалось нанять по сходной цене, кормщик Иван Аршинов человек опытный, и много раз водил суда до Астрахани.
Судов по Волге плавает великое множество, и с зерном, и с солью, и с кожами, и с разным прочим товаром.
Господин Дарси, по своему обычаю, все зарисовывает и записывает. В Нижнем весь Кремль обошел, обо всем расспросил.
А еще мы побывали в Макарьевом монастыре. Там река поворачивает и сразу заводь. Вода и впрямь желтая. Ярмарка уже прошла, сейчас тишина и благодать. Игумен принимал господина Дарси со всем расположением, хотя он и не нашей веры.
А я поклонился мощам преподобного Макария и поставил свечки особо за покойных родителей и особо за твое с Татьянкой здравие. А еще за себя и за господина Дарси помолился иконе Преподобного, чтобы защитил от болезней и лихих людей и дал благополучно вернуться. Все говорят, что это самое надежное.
Сейчас мы в Казани. Город богатый, почти как Москва. Татар много, и есть совсем важные: ходят в шелковых халатах и шитых золотом колпаках, а жены от чужих глаз лицо прикрывают белым шелком. А кроме того, много тех, кто держится старого обряда. Здесь они не таятся, а дальше по Волге, как мне сказали, у них скиты есть в дальних лесах, большие и многолюдные.
Купил Татьянке расшитые сапожки. Казанские татары их из кусков кожи собирают и золотом расшивают. А тебе вышитый полушалок, в церковь носить. Посылаю вместе с письмом.
Ты у себя не держи, отнеси Настасье Ивановне, если что, он скажет, что его, дескать, решил на старости лет себя украсить. Или еще что придумает. Я с Дмитрием Васильевичем на тристах рублях сторговался, так чтобы не стал спрашивать, откуда полушалок. И сильно не хвались. Да ты сама понимаешь.
Главная моя забота сейчас не господин Дарси, с тем хлопот не бывает, он себе всегда занятие найдет. А барин Петр Кириллович, с которым они вместе едут. Я тебе о нем говорил. Графа Кириллы Владимировича Безухова сын. Федор Иваныч, который у него в камердинерах, сказывал, что про мать никто толком не знает, кто такая была. Вроде умерла родами. Граф Кирилла Владимирович ее сына почему-то больше других любил, не только признал и растил, но и отписал десять тысяч в год. Тот вернулся из-за границы, а отец возьми и помри, и теперь его толком не знают, куда приткнуть. У него знатная родня, так отправили в Астрахань, с глаз долой, как я понимаю.
Петр Кириллович человек добрый, слова грубого не скажет, но очень уж бестолковый. И как телок, куда поведут, туда и идет. Мы его вчера чуть не потеряли. Был обед у губернатора, господин Дарси давно в номера вернулся, а этот пропал. Оказалось, местные молодые господа зазвали прокатиться на лодке на острова. У них там кроме Волги есть речка Казанка, так вот туда. Еще хорошо, что к утру привезли на дрожках, а то замучились бы искать. А так сейчас лежит, похмельем мается.
Пул больше всего опасается, как бы он медведя не увидел. Я понять не мог, чего он меня все про них расспрашивает, где водятся и могут ли встретиться. Оказалось, Петра Кирилловича в Петербурге подбили по пьяному делу привязать к медведю квартального и пустить обоих вплавь по Фонтанке. Он высокий, грузный, ручищи огромные, так что может и с медведем справиться, если зверя подпоить. Слава Богу, обошлось, квартальный жив остался. Но Пул теперь боится, как бы он еще кого не привязал. Я ему сказал, что медведи из лесу к людям не выходят, а вот цыгане, бывает, их водят для потехи. Он долго выяснял, что за потеха. У них медведей плясать не учат, они их собаками травят и ставки делают. Я объяснил, так он теперь всюду цыган высматривает.
Будет нам еще с Петром Кирилловичем хлопот. Это и Федор Иваныч признал. Что барин как дитя малое, за ним глаз да глаз. Господин Дарси это, видно, тоже понял, потому что поглядел, как тот стонет и ворочается, и только вздохнул. Ну, как-нибудь справимся. Главное, чтобы не учудил чего по дороге. Насчет медведя я не опасаюсь, опасаюсь, что могут подбить на что угодно, а заранее не угадать.
Петр Кириллович по-французски говорит как француз, а по-русски не очень. Я на всякий случай при нем делаю вид, что французский понимаю плохо, тем более, господин Дарси со мной старается говорить по-русски. Каждое утро упражняется по записям, что ему петербургский учитель оставил, и меня зовет.
А так плывем хорошо. Погоды Божьей милостью стоят солнечные, провизии у нас в избытке, команда надежная.
За сим тебе сердечный поклон,
твой муж Иван
13 месяца сентября 1805 года
Симбирск, сентябрь 1805 года
Дорогой Ричард!
Твое июльское письмо догнало меня в Казани. Рад, что у дяди получилось провести билль о разработке нового угольного пласта близ Элсекара. Впрочем, я и не сомневался в успехе. То, что ты пишешь о недовольстве тети Кэтрин, меня тоже не удивляет. Ну конечно, я отправился за две тысячи миль в Россию, чтобы избежать ежегодного визита на Пасху!
Что касается мнения генерал-майора Уэлсли о способности Бонапарта разбить разом и имперцев и русских, отвечу только "Посмотрим!". Европа — не Индия, где он вполне заслуженно снискал себе славу. Возможно, я заразился оптимизмом у русских: здесь все в предвкушении будущего триумфа и написанный при императрице Екатерине гимн "Гром победы, раздавайся!" преследует меня с самого Петербурга. С него начинаются все балы и им сопровождаются все большие званые обеды.
Поскольку я забрался в глубь России, расскажу, как я сюда попал. Путешествую я на самый что ни на есть античный манер, и временами чувствую себя римским патрицием, спускающимся по Данубию к паннонским гарнизонам и отдающим приказ причалить к берегу, чтобы на речном просторе полюбоваться закатом.
На самом деле решение о стоянке принимает наш лоцман, или "кормщик" по имени Иван Аршинов. Это немолодой мужчина с окладистой бородой, который держится со всей важностью, подобающей его высокому званию. Мы плывем только в светлое время суток и вечером пристаем к берегу и устраиваем привал.
Волга гораздо шире Темзы и больше напоминает море со множеством островов, чем реку; к тому же её русло отличается чрезвычайным непостоянством. Она изобилует песчаными мелями и перекатами, которые перемещаются после каждого весеннего разлива. Никаких лоций и карт не существует, и лоцманы опираются исключительно на опыт и память. Иван Аршинов управляет судном с помощью огромного весла и по ряби на воде и изменению оттенка струи способен определить мель. Из чего ты можешь сделать вывод, что плыть в темноте, не видя изменений воды, слишком опасно. Хотя порогов на Волге нет, но вероятность сесть на мель является вполне реальной.
Зато днем по реке от горизонта до горизонта тянется бесконечная вереница разнообразных судов. Только не представляй себе лес мачт и бесчисленные паруса. Все суда отличаются античной простотой конструкции, ходят под прямым парусом и совершенно не способны лавировать. При попутном ветре команда располагается на носу в разнообразных живописных позах. Но при встречном и боковом ветрах безделье моментально прекращается. Команда берется за весла и гребет, словно на галере. А бывает, что в особо трудных местах высаживается на берег и тянет дощаник примерно так, как у нас тянут баржи на каналах. Только вместо лошадей работают люди, а само русло совершенно непредсказуемо и требует постоянного контроля со стороны лоцмана, который в этом случае действует с помощью большого шеста.
Мой спутник, месье Безухов (забыл упомянуть, что он выше меня на голову, осанист, широкоплеч и наделен незаурядной физической силой) попытался как-то присоединиться к тянущим наше судно, но быстро сдался, признав, что это не просто тяжело, но требует умения идти в едином ритме, не сбивая шага. Ритм задается громким пением, но месье Безухов почти сразу его нарушил, на чем его опыт и прекратился.
Благодаря постоянным стоянкам я почти каждое утро охочусь. Берега Волги буквально кишат птицами: огромные стаи уток и лебедей, журавли и гуси, цапли и бакланы — кого тут только нет! Над рекой парят белохвостые орланы, и попадается еще одна хищная птица, похожая на скопу. Точнее пока сказать не могу, потому что у Палласа, по труду которой я определяю местных птиц, я найти ее не сумел. Я подробно её зарисовал и не теряю надежды все-таки со временем определить.
Я изрядно удивил русскую команду отказом стрелять птицу прямо с воды, но когда выяснилось, что с загонщиками будут расплачиваться водкой и мелкой монетой, они с жаром принялись за дело. Пул выполняет обязанности заряжающего. За одно утро можно настрелять с десяток уток, а уж полдюжины — почти наверняка. Добыча идет в котел команды, за что та прониклась ко мне расположением и приветствует по утрам доброжелательными улыбками и словами: "Ни пуха ни пера, барин!" . Это означает, что по здешнему суеверному обычаю они, чтобы не искушать судьбу, желают мне постоянно промахиваться. В ответ на это пожелание полагается посылать к чёрту, так что каждое утро я добросовестно богохульствую.
Мой спутник охоту игнорирует, в основном, подозреваю, потому, что не любит ранних подъемов. В остальном он отличается добродушием и кротостью нрава и является довольно приятным собеседником. К сожалению, с этими привлекательными качествами сочетается способность регулярно попадать в разнообразные истории. Началось в Казани, где вечером его завлекли в поездку по реке и выгрузили у гостиницы утром в состоянии, которое я даже в Кембридже редко видел. В городке с забавным названием Тетюши с Пулом едва не случился сердечный приступ, когда он увидел, как месье Безухов на базарной площади пробирается к цыганам с танцующим медведем (распространенная русская забава, в которой медведь являет чудеса дрессировки и даже марширует с деревянным ружьем). Он вообразил, что сейчас месье Безухов начнет привязывать зевак к медведю, и кинулся уводить того прочь из толпы.
А вчера мы едва не утонули.
Чтобы было понятно, что произошло, кратко опишу нашу диспозицию. Симбирск, как и прочие волжские города, расположен на высоком и крутом правом берегу Волги. (Левый берег — низкий и пологий, и за ним на многие сотни миль тянутся степи). С западной стороны города течет еще одна река, Свияга; между двумя реками поднимается небольшая возвышенность, на которой стоит большой и богатый Покровский монастырь.
Это не первый русский монастырь, в котором я побывал, но меня каждый раз впечатляют толстые крепостные стены и многочисленные постройки. Развалины Фаунтинс-Эбби дают некоторое представление о здешнем хозяйственном размахе, но оттуда жизнь ушла два с половиной века назад, а тут кипит до сих пор.
Настоятель был так любезен, что выделил нам сопровождающего — своего секретаря или, как здесь говорят, келейника, отца Конрада (“Кондратия”, если быть точным). Это оказался высокий, светловолосый и очень любезный молодой человек, превосходно изъяснявшийся на французском и немецком. Что юноша, наделенный такими талантами, решил удалиться от мира в провинциальный монастырь, несколько меня удивило. Но потом я вспомнил, что в греческой церкви карьеру может сделать только монах. У них не бывает женатых епископов, так что не исключено, что передо мной был будущий отец церкви, проходящий предварительную подготовку. Из некоторых намеков я понял, что отец Конрад имеет знатную и влиятельную родню, что сделало ситуацию еще понятнее.
Осмотрев монастырский собор, украшенный роскошным резным иконостасом, мы с отцом Конрадом спустились к Свияге: он хотел показать нам пристань (у монастыря имеется небольшой рыбацкий флот). По дороге мы с ним обсуждали, почему мелкий вопрос о том, двумя или тремя пальцами совершать крестное знамение вызвал в русской церкви споры, своей жестокостью и кровавыми последствиями сравнимые с дискуссией о пресуществлении. Отец Конрад остроумно заметил, что жестокие споры может вызвать не только вопрос о количестве пальцев, но и о единственной букве. Месье Безухов, которому наша ученая беседа явно наскучила, опередив нас, спустился на пристань, и, не успели мы понять, что произошло, очутился в реке.
Мы оба, не задумываясь, последовали за ним, причем отец Конрад успел скинуть рясу и прыгнул в воду в одной тонкой рубахе. Вода оказалась ледяной, а месье Безухов, растерявшись, не умея плавать и будучи к тому же весьма тяжел, чуть нас не потопил. В конце концов нам удалось уцепиться за багры, которые совали с берега, и вытащить его из реки. Удивительно, но в этой суматохе он каким-то чудом сумел не потерять очки.
Спасение месье Безухова сопровождалось всеобщей суетой и выражениями, с которыми преподобный Велоципедов не счел нужным меня ознакомить. Смысл был, впрочем, совершенно ясен.
В результате неосторожности месье Пьера (трудно называть по фамилии человека, которого ты только что тянул из воды и тины), я познакомился с новым проявлением русского гостеприимства. Нас всех, ни о чем не спрашивая и ничего не поясняя, немедленно сопроводили в баню.
О русской бане ходят самые фантастические слухи. На самом деле это темное и довольно тесное помещение, в котором стоит густой горячий пар. В нем мгновенно согреваешься, а в этом после купания в осенней реке была явная нужда. Что касается пресловутой порки связанным в пучок ветками березы и обливания ледяной водой, то всё ограничилось несколькими взмахами веником и вылитой мне на голову отцом Конрадом бадьей. И то, и другое весьма бодрит. Баня оказалась отличным средством от простуды. Назавтра у меня не было даже легкого кашля.
В предбаннике нас ждал накрытый стол с русским рыбным супом, пирогами и прочими закусками, который вполне оправдал высокую репутацию монастырской кухни. Игумен прислал нам еще и графин ерофеича из собственного погреба. Это оказалась водка, настоянная на каких-то горьковатых степных травах. Боюсь, мы несколько недооценили ее крепость, потому что через час месье Пьер мирно дремал, положив голову на скатерть, а мы с отцом Конрадом затеяли беседу о любви к ближнему и о том, как далеко ее следует простирать. Я к собственному изумлению обнаружил, что жалуюсь на Уикхема. Отец Конрад, несмотря на сан, проявил неожиданную кровожадность, и посоветовал пристрелить Джорджа, пока тот не натворил больших бед. Что еще раз подчеркивает крепость монастырского напитка.
Купание в реке вкупе с посещением бани сделали нас с отцом Конрадом друзьями. Оказалось, что у его настоятеля есть дело к астраханскому архиепископу, так что теперь мы втроем направляемся в Астрахань. Утешительно думать, что появилась еще одна пара глаз, чтобы приглядывать за месье Пьером. Отец Конрад делает это крайне добросовестно, и все время оказывается где-то рядом. Так что даже Пул успокоился и прекратил ворчать и напоминать мне, как я упал в Кем после ежегодной лодочной гонки.
Следующая наша остановка — Усолье, большое приволжское имение графа Владимира Орлова, самого младшего из знаменитых братьев Орловых, о которых, надо думать, при всей своей нелюбви к истории, ты слыхал. Посещение преследует сугубо практические цели: граф с большим успехом разводит там саксонских мериносов. Каким образом ему удалось обойти запрет на их вывоз из курфюршества, неизвестно (но вполне понятно). Тем не менее не думаю, что овца, даже самая тонкорунная, тебя особо вдохновит, а сам граф безвыездно живет в своем подмосковном имении. Он немолод, сух, и очень учен, что тоже тебя вряд ли вдохновит.
По словам нашего лоцмана, дальше нас ожидают не только Самара и Царицын, но и Сарепта, населенная немецкими колонистами, приехавшими в эти края по приглашению императрицы Екатерины. Заранее предвкушаю временное возвращение в цивилизованный мир. Ближе к Астрахани начнется настоящая пустыня, в которой живут полудикие кочевые племена калмыков и киргизов. Так что жди рапорта о нашем дальнейшем путешествии.
С чем и остаюсь,
твой терпеливый кузен Фицуильям
PS. Можешь сообщить тетушке Кэтрин, что к Рождеству я тоже не вернусь. У меня слишком большие планы. Надеюсь, к тому времени с Бонапартом будет покончено. Или хотя бы Булонский лагерь будет распущен.
20 сентября 1805 года
Из-за встречного, или, как выражается Аршинов, "низового", ветра пришлось с вечера задержаться в Сенгилее. Это маленький городок, больше напоминающий деревню, хотя избы стоят по регулярному плану. Главным его украшением являются поднимающиеся за ним крутые, поросшие желтеющим осенним лесом горы.
Встал поздно и завтракал один. Фёдор раздобыл свежий хлеб и мёд и подал их вместе с гусиным полотком, нарезанным на почти прозрачные ломтики. Научился у Пула, тот так подает своему хозяину. А вот кофе Фёдор заваривает лучше, даже Дарси это признал. Фёдор с Пулом разговаривают на смеси языков и, судя по всему, отлично друг друга понимают. Иногда к ним присоединяется Иван. Фёдор сказал, что тот господ Ростовых. Я порадовался, что ему повезло с барином.
Пока я завтракал и любовался видом оживленной торговой пристани, Дарси, устроившись на крыше каюты, зубрил русский, а отец Кондратий спустился на берег. Он присоединился к нам в Симбирске и оказался отличным спутником, vif et plein d’esprit(1), несмотря на монашеское звание. Команда перед ним благоговеет и охотно смеется его шуткам.
Отец Кондратий заставил меня переменить мое мнение о нашей церкви. Раньше я считал русских священников людьми довольно темными и необразованными, но он очевидно не таков. То, что он выбрал своим призванием служение Господу, не может не вызывать уважения. Со мной он неизменно внимателен и ласков и ни разу не пошутил об обстоятельствах нашего знакомства, хотя с Дарси себе позволяет довольно резкие насмешки.
С Дарси они вечерами ведут ученые споры на немецком. Отец Кондратий, насколько я могу судить, к англиканской вере относится довольно снисходительно, полагая ее из всех протестантских ересей самой приличной. Впрочем, die Streitigkeiten über die Prädestination(2) меня мало интересуют. Они никак не помогают исправить зло сейчас, а не в будущем веке.
Отец Кондратий, когда он насмешливо указывает Дарси, что англикане пытаются katholische Sinnlichkeit mit protestantischer Berechnung zu vermählen(3), даже вызывает у меня какую-то беспричинную нежность. Спорить с Дарси тяжело, потому что он моментально видит малейшую слабость. Слава Богу, мои учителя были более снисходительны к мыслительным увлечениям!
Каждое утро, вне зависимости от того, где мы находимся, Дарси ровно час учит русский язык. Сегодня меня постоянно отвлекали сценки, разыгрывающиеся на пристани, где толпился народ и бродил отец Кондратий, но Дарси даже головы не поднимал.
Вся его жизнь расчислена по часам, и он переходит от одного занятия к другому с точностью дорогого автоматона. И всё всегда делается по английским правилам. Например, он бьёт птицу только влёт, и платит команде, чтобы она ее поднимала на крыло. Никогда не мог понять удовольствия убивать живое существо ради забавы, но Дарси явно гордится своим умением. Он вскидывает ружьё и стреляет совершенно хладнокровно, словно перед ним не птица, а мишень.
Единственный раз, когда он по-настоящему оживился, был при встрече с ученым немцем — профессором математики — в Казани. Они обсуждали зубодробительное сочинение еще одного ученого немца с таким жаром и восторгом, словно речь шла о Вандиковой мадонне.
Но мне жаловаться грех, потому что благодаря Дарси наше путешествие проходит очень гладко. У него все продумано заранее, так что его Ивану остается только выполнять утвержденный план. Он искренне удивился, узнав, что я не счел нужным запастись картой Поволжья и понятия не имею, какие города нас ждут между Нижним Новгородом и Астраханью. На мое замечание, что я предпочитаю самостоятельно составить себе мнение о красоте волжских берегов, любуясь ими d’un regard que ne troublent point les considérations vulgaires(4), он ответил, что во всем полагаться на слуг опасно. Но если не доверять людям, зачем вообще их нанимать? И каково жить в мире, где все, по твоему мнению, стремятся тебя обмануть?
Подумал, что это оттого, что он за все привык платить деньги и не понимает естественной семейной связи наших господ со своими людьми. Я могу им доверять, потому что нас связывает не договор, а взаимная привязанность, укорененная в самом устройстве жизни.
При том что и с прислугой, и командой нашего дощаника Дарси неизменно вежлив. Но он вежлив со всеми и никогда не повышает голоса. Не знаешь, восхищаться или сожалеть, потому что при всем его уме, необыкновенной памяти, начитанности и трудолюбии в Дарси нет ни грана естественности. La nature humaine(5) в нем упорядочена и затянута в жесткий корсет приличий, и ни одному движению сердца не дается воли. Вспоминается парк в отцовской подмосковной усадьбе: дорожки выверены по линейке, деревья подстрижены так, чтобы ни одна веточка не выбивалась прочь. Это красиво, но где тут природа? Может быть, английские парки потому и кажутся такими естественными, что у их хозяев этой естественности не осталось ни следа?..
Но, вероятно, я сужу слишком резко. В конце концов, Дарси первый встреченный мною англичанин. Из-за войны они перестали ездить в Европу. Помню, как в женевском пансионе мадам Дюкло очень на это сетовала, так как, по ее словам, les messieurs anglais sont très riches et ne comptent jamais leur argent(6).
Возможно, за войну они изменились, потому что Дарси, во всяком случае, compte son argent(7) и делает это регулярно. Он предложил мне делить расходы пополам и тщательно их записывает.
Дарси во всем ищет пользу. Даже рисует он не потому, что хочет запечатлеть красоту волжских ландшафтов, а потому, что ему интересно, из каких горных пород они сложены. Каждый раз, когда ему попадается на глаза новый вид утки или цапли, он заносит его в специальный журнал. А недавно подбил крупную черно-белую хищную птицу и потратил несколько часов, чтобы тщательно ее зарисовать.
Никаких развлечений он не признает, и при нем я не решаюсь даже заикнуться d’un souper entre amis ou d’une visite aux dames(8). В Москве его прозвали "Le beau glaçon"(9), и по заслугам. Хотя не мне, по грехам моим, его судить.
Удивительно, что при таком характере Дарси очень неплохо ладит с отцом Кондратием, улыбается его шуткам и колкостям и обращается с ним как с хорошим светским знакомым, а не как с духовным лицом. Насколько я понимаю, это тоже английская привычка. У них священство считается такой же карьерой, как все прочие, и священник никак не отличается des autres hommes du monde(10). Дарси и в этом случае ведет себя, как его учили, не отклоняясь ни на йоту от внушенных ему принципов.
Я и сам довольно навидался abbés de salon(11), просто не ожидал встретить такого в волжском монастыре, что показывает, как плохо и мало я знаю Россию.
Вспоминал Андрея. Как я хотел бы отвести душу в дружеской с ним беседе! Андрей не в меньшей мере, чем Дарси, наделен и деловыми качествами, и силой воли, но остается живым человеком, способным радоваться, огорчаться и выходить из себя. Как он там, в Германии? Здесь никаких новостей о движении русских войск нет. Во всяком случае, их не было, когда мы покидали Симбирск.
Подумал, что надо бы написать Андрею. Дарси пишет письма регулярно. Из Симбирска тоже отправил толстое письмо, где, я подозреваю, описал наше монастырское приключение. Мужики на пристани двигались с такой уверенностью, что я и не подумал лишний раз посмотреть под ноги. Со стыдом вспоминаю, сколько людей я напугал и какой беспорядок внёс в тихую монастырскую жизнь. Перед отъездом я по совету Фёдора передал монастырю небольшое пожертвование в благодарность за помощь. Он сказал, что в России так принято.
Найдет ли Андрея письмо, писанное с дороги, у меня уверенности нет. Так что лучше потерпеть до Астрахани. Напишу оттуда и изложу все впечатления разом. Пока же, чтобы не забылись, буду записывать их в дневник. И, быть может, в Астрахани меня уже будет ждать письмо: я попросил управляющего князя Василия отправлять всю мою почту туда. То-то была бы радость!
Вечером мы званы к местному городничему, которого, конечно, известили о нашем появлении и который не преминул явиться с визитом при полном параде, то есть в тщательно вычищенном мундире, с нафабренными усами и туго заплетенной косицей. Дарси встретил его со своим неизменным спокойствием. Как бы я хотел в таких случаях не теряться и не искать, что сказать! К счастью, для городничего я всего лишь проезжающий чиновник. Ознакомившись с моим предписанием, он тут же потерял ко мне интерес и продолжал обхаживать Дарси, особенно после того, как тот предъявил ему письмо князя Василия.
Что касается отца Кондратия, то с ним городничий, узнав, кто он и откуда, был очень любезен. Он сразу включил его в приглашение и обращался с большой почтительностью. Отрадно, что городничий, несмотря на военную выправку, искренне набожен, как и все les simples gens de Russie(12).
Вечером на ужине меня ждут расспросы дам о Москве и Париже. De la capitale du monde(13) они говорят с придыханием, но интересуют их главным образом наряды. Я уже жалею, что не запасся перед отъездом пачкой "Journal des Dames et des Modes"(14), чтобы раздавать вместо разговоров. Впрочем, это нехорошая, злая мысль. Жизнь дам так скучна, а кругозор так ограничен, что стоит ли осуждать их за желание некоторого разнообразия? Почему не порадовать их рассказом о том, что императрица вновь ввела в моду цветной бархат и золотое шитьё?
Дарси как знатный иностранец от дамского общества избавлен и проводит время в окружении их мужей, которые тоже не могут похвалиться широтой кругозора. Он слушает их разговоры о видах на урожай и ценах на хлеб с таким видом, словно ему действительно интересно. Когда я как-то над этим подшутил, он серьезно объяснил, что как джентльмен-фермер он обязан разбираться в таких вещах. Иногда мне чудится — быть может, я неправ, — что англичане намеренно загоняют души своих детей в жесткие рамки, чтобы ни одна высокая мысль не проскользнула внутрь. Может, поэтому Дарси и не в состоянии оценить le génie de Napoléon(15): у него просто нет способа его измерить.
Также заранее понятно, что потчевать будут до полного изнеможения. Дарси и здесь как-то ухитряется соблюдать меру, а отец Кондратий слишком привык к монастырской кухне, чтобы удивляться стерляжьей ухе и пирогам. Я, увы, не могу удержаться: уж слишком хороши здешняя уха и расстегаи, в которые для вкуса добавляют foie de lotte(16).
Дарси отложил русскую грамматику и предложил нам всем отправиться в местные горы. Его Иван нашел в Сенгилее мужика, который уверяет, что там встречаются "громовые стрелы" и закрученные камни, похожие на змеиные головы. Дарси необыкновенно заинтересовался и даже сам расспросил того на своем старательном русском. Мужик явно чувствовал себя неловко, отвечал коротко, но, когда ему посулили рубль, оживился и обещал привести прямиком к оврагу, где все это имеется в изобилии. Дарси объяснил, что сейчас в Англии tout le monde s’est pris de passion pour la recherche de fossiles(17). Там считают, что это останки животных, очень древних, скорее всего допотопных. У них в Дербишире находят "окаменевшие звезды" и ему интересно их сравнить со здешними находками. Отец Кондратий тут же выразил полную готовность его сопровождать, заявив, что "громовые стрелы" иначе называются "чертовыми пальцами" и что его долг как духовного лица — уберечь нас с Дарси от опасности. Эта шутка имела обычный успех и Пулу было велено выдать отцу Кондратию подходящие башмаки.
Закрываю дневник, чтобы отправиться в экспедицию. Фёдор уже принес сапоги и стоит наготове.
1) "Живой и остроумный" — франц.
2) "Дискуссии о Предопределении" — нем.
3) "Обручить католическую страстность с протестантским расчетом" — нем.
4) "Взглядом, не омраченным вульгарным расчётом" — франц.
5) "Человеческая природа" — франц.
6) "Английские господа очень богаты и никогда не считают денег" — франц.
7) "Считает деньги" — франц.
8) "О дружеском ужине или визите к дамам" — франц.
9) "Красивая ледышка" — франц.
10) "От других светских людей" — франц.
11) "Салонных аббатов" — франц., т.е. священников, для которых сан был чистой условностью
12) "Простые русские люди" — франц.
13) "О столице мира" — франц.
14) "Журнал дам и мод" — иллюстрированное парижское модное издание. Сами понимаете!
15) "Гений Наполеона" — франц.
16) "Печень налима" — франц.
17) "Все увлеклись поиском окаменелостей" — франц.
Усольской Вотчинной Конторы Правителю Фомину.
В Москве, Сентября 5-го дня 1805 года.
В поволжские мои вотчины и в село Усолье имеет приезд английский дворянин Фицвильям Дарси.
Понеже объявленный господин имеет особливое любопытство видеть мои заведения по части разведения тонкорунных мериносовых овец, а равно и прочие усольские фабрики и усовершенствования, то повелеваю тебе чинить ему всяческое вспоможение и усердный прием.
А для того указую:
1-е. Отвести господину Дарси со спутниками покойные комнаты в доме конторы, снабдив их от моих щедрот приличным столом, винами, чистым бельем и прислугою.
2-е. Показать ему со всею подробностью усольские овчарни, заводы и шерстомойни.
3-е. Для разъездов его по Усольским землям и Жигулевским горам выдавать ему лошадей с надежными проводниками из смышленых людей, кои тамошние места и дороги в точности знают.
Суждения господина Дарси касательно наших овчарен прилежно выслушивать, в записку заносить и мне в Москву при очередном рапорте представить.
Будь исправен.
Владимир Орлов
Самара, сентябрь 1805 года
Любезный батюшка!
Уже второй месяц не получаю от вас писем и остается только надеяться, что у вас все благополучно. Я тут совершенно оторван от европейских новостей; более того, сам считаюсь их источником и меня постоянно расспрашивают, что слышно в Москве и каковы намерения императора. Когда я на обеде у очередного местного чиновника имел неосторожность заметить, что император, оказав мне честь своим приемом, не счел нужным делиться своими намерениями, это вызвало всеобщее потрясение и до конца обеда у меня в мельчайших подробностях выспрашивали, каков государь. Так что прослыть душой общества на берегах Волги несложно.
На обедах и вечерах меня упорно величают "милордом", несмотря на мои неоднократные объяснения, что у нас титула нет. Похоже, что здесь обращение "милорд" положено любому заезжему англичанину известного состояния. Я надеюсь только, что обращение не войдет у меня в привычку и я не начну требовать, чтобы меня титуловали "милордом" и дома.
Я проделал уже почти полпути до Астрахани. География Волги типична для больших равнинных рек: высокий лесистый правый берег и пологий левый, с протоками и заливными лугами, за которыми расстилается степь. Жизнь большей частью сосредоточена на правом берегу, где находятся богатые торговые города и процветающие села. Судоходство на Волге сильно развито, хотя суда самые примитивные. При попутном или "верховом" ветре мы идем под парусом, при встречном или боковом команда берется за весла или высаживается на берег и тянет наш дощаник как баржу на канале.
В одном из таких торговых городов, Симбирске, ко мне присоединился келейник, то есть секретарь настоятеля местного монастыря, который направил его в Астрахань к тамошнему архиепископу. Несмотря на свою средневековую должность, отец Конрад весьма образованный и любезный молодой человек, и дело у него сугубо хозяйственное: попросить помощи архиепископа в споре о поставках в монастырь астраханской соленой рыбы. Рыба оказалась ненадлежащего качества, и настоятель справедливо возмущен.
Такой спутник, прекрасно знающий и язык, и местность, очень облегчает путешествие. К тому же его мнение по разнообразным вопросам, не только религиозным, представляет немалый интерес. В отличие от месье Безухова, он не склонен увлекаться модными идеями, но в то же время и обскурантом его назвать нельзя. Так что я с удовольствием выслушиваю, а при случае и оспариваю его суждения. Добавлю, что отец Конрад пользуется покровительством знатной родни и его явно ожидает блестящая карьера.
Самара, откуда я вам пишу, в противоположность другим волжским городам, лежит на левом, пологом берегу, потому что строилась как пограничная крепость для охраны судоходства от степных набегов. С пристани открывается великолепный вид на Волгу и крутые Жигулевские горы.
Сама Самара, как и правобережные города, живет торговлей хлебом, рыбой и солью. Все это имеется в избытке и превосходного качества.
Ловля огромным неводом осетров производит особо сильное впечатление. Такой невод длиной может достигать трети мили, а тянут его к берегу не менее двадцати человек. Им приходится нелегко, потому что осетр, хотя и не выпрыгивает из невода, как лосось, но давит на сеть всей своей мощью. Я сам видел осетра размером со взрослого человека, и меня заверили, что в Волге водится и более крупная рыба.
Поскольку рассчитывать на то, что в Дервенте заведутся осетры, а на наших нагорьях заколосится пшеница, не приходится, поделюсь с вами впечатлениями о большом овцеводческом хозяйстве, которое мне довелось посетить перед Самарой.
Еще в Москве мне упомянули о том, что граф Владимир Григорьевич Орлов (из тех Орловых, что возвысились при императрице Екатерине) у себя в приволжском поместье Усолье с успехом разводит саксонских мериносов. Как вы понимаете, мне сразу захотелось посмотреть на овец столь редкой породы, которых в сравнении с нашими лестерами и гритстоунами можно смело считать аристократами. Граф Владимир Григорьевич был столь любезен, что обеспечил меня рекомендательным письмом к своему управляющему. И, кроме того, позволил насладиться гостеприимством своего поместья Отрада, что означает "Радость", где имеются превосходные оранжереи, способные вселить зависть в сердце как нашего, так и герцогского главного садовника.
Увы, саксонские мериносы в Усолье вызывают не зависть, а сочувствие к их несчастной участи. Они полностью соответствуют тому, что я о них читал: маленькие, тонкокостные, с плотным, мелко завитым руном. Месье Безухов умиленно заметил, что на зеленом лугу они выглядят как облачка на ножках, что показывает, что он наделен поэтическим воображением, но совершенно не разбирается в овцах. Отец Конрад благоразумно своего мнения высказывать не стал и отправился что-то обсудить с местным священником.
В Усолье мериносы, нуждающиеся, как вы знаете, в тщательном и заботливом уходе, поручены пастухам, имеющим об этом уходе самое приблизительное представление. Представьте себе, их пасут на заливных лугах! Правда, по утренней росе не выгоняют: настолько главный овчар, нанятый в Саксонии герр Шульц, способен проследить. Но они пасутся на вязкой земле, в окружении обычных дворовых собак, которые регулярно пугают их громким лаем. На мое замечание, что с мериносами так нельзя: они начинают метаться, отчего шерсть теряет силу, — герр Шульц только вздохнул и заметил, что hier bekommt man keine richtig ausgebildeten Schäferhunde(1). Ни о каком огораживании отдельных участков луга не идет и речи: овцы разбредаются по всему полю, поедая ту траву, что им больше по вкусу и вытаптывая остальную. На ночь их запирают в наглухо закрытые загоны, сложенные из больших бревен, куда не проникает ни малейший ветерок. Не удивительно, что у овец замученный и больной вид.
К тому же здесь их не умеют стричь. Стрижка состоялась в прошлом месяце и они до сих пор несут на себе ее следы: неровно выстриженные клоки и засохшие порезы. Как вы понимаете, в этих условиях говорить о качестве руна не приходится. Мне показывали мешки с настриженной шерстью: прославленный саксонский завиток там свалян в грязные жирные комки и почти не раскрывается, так что считать завитки на дюйм бессмысленно.
Местный управитель господин Фомин заверил меня, что шерсть местных мериносов пользуется большим спросом и целиком идет на казенные суконные фабрики. Завести мериносов, чтобы делать из их шерсти армейское сукно! Видимо, на моем лице отразилось, что я думаю о таком хозяйственном устройстве, потому что герр Шульц негромко заметил: "Man kann hier nichts machen"(2).
Я не стал указывать господину Фомину, что он делает неправильно, потому что понимаю: он делает, то, что может, в условиях, в которые поставлен. Герр Шульц и его помощники тоже это понимают.
Бессмысленно советовать перейти на открытые загоны: здешняя зима крайне сурова и овцы просто погибнут от холода. Столь же бессмысленно советовать завести правильный севоооборот и кормить овец турнепсом: сами они не смогут добыть его из-под снега (как мне сказали, зимой тут снег ложится на фут, а то и на полтора). А чтобы выкапывать, свозить, хранить и резать турнепс, понадобилось бы множество дополнительных рабочих рук.
И уж совсем бессмысленно рекомендовать лучше следить за качеством шерсти.
И овцы, и пастухи, и сам Фомин — собственность графа Орлова. Тут взыскивают за каждую павшую овцу, учиняя по этому поводу, как мне с гордостью сообщил управляющий, настоящее расследование. Но если начнут дополнительно взыскивать за копытную гниль, плохо промытую шерсть или неумелую стрижку, от этого хуже станет и пастухам, и овцам.
На самом деле совет можно дать только один: работать с местными породами, постепенно улучшая качество шерсти, а не мучить бедных мериносов. Но этот совет в духе мистера Бейквелла пока совершенно невыполним. Остается дожидаться, пока сам граф поймет тщету своих усилий. Как мне сказали, однажды он уже отказался от такой же затеи, когда вздумал завести в Усолье шелководство, которому здешний климат не вполне соответствует.
В остальном время в Усолье мы провели исключительно приятно. Поместье расположено в живописнейшей местности, у подножия высоких гор, где река делает крутой поворот. Мы имели возможность подняться на самую приметную местную гору (как выяснилось, отец Конрад хорошо ездит верхом, чего не могу сказать о месье Безухове) под названием Светёлка, откуда открывается вид на волжские речные просторы. Господин Фомин устроил там для нас пикник, выставив лучшее содержимое графских погребов. Прикладываю свой карандашный набросок, который, конечно, дает только слабый намек на великолепие пейзажа.
Господин Фомин всячески хлопотал о наших удобствах, и я намерен упомянуть об этом в благодарственном письме графу. К чему заезжему путешественнику портить жизнь человеку подневольному, заранее зная, что всякое взыскание неизбежно падет и на его подчиненных?
Вы скажете, что такое смирение с обстоятельствами для меня не характерно. Считайте, что это то, чему научила Россия и благочестивый отец Конрад
Вашего преданного и любящего сына
Фицуильяма
PS. Обнимите от меня Джорджиану и скажите, что я каждый день ее вспоминаю. И особенно — когда меня угощают здешними сладостями. По совету отца Конрада я купил несколько ящиков "сухого варенья" (особым образом уваренных и засахаренных фруктов). Его делают в Киеве и здесь оно считается деликатесом. Оно не портится в пути и способно выдержать даже морскую качку. Надеюсь, оно не вызовет слишком большого неодобрения у миссис Рейнольдс и придется по вкусу моей сестре.
Следующего письма ждите из Астрахани. Я рассчитываю там быть к середине октября.
1) "Здесь не найти правильно выученных пастушеских собак" — нем.
2) "Здесь ничего сделать нельзя" — нем.
Балаково, 28 сентября 1805 года
Пишу на волжском берегу, устроившись на бревнах. Дарси рядом, на своем складном стуле, делает очередной карандашный набросок. Нас обступила толпа крестьянских детей, которые хихикают и перешептываются между собой. Дарси словно не замечает, и продолжает рисовать. Тут и вправду красиво: уходящая вдаль широкая река, волны бьются о крутой правый берег, а на нашем, левом берегу, за домами расстилается степь.
Возьму пример с Дарси и буду писать, не обращая внимания на местных детей. Когда те смыкаются вокруг нас кольцом, Пул с Фёдором их разгоняют. Но ненадолго, вскоре мы снова сидим в окружении. В конце концов, что дурного в том, что ребятишкам мы интересны? Глупо обижаться и смущаться из-за наивного детского любопытства.
Нам пришлось сделать остановку, потому что у дощаника, по словам Аршинова, "разошелся паз от того, что налетели на топляк". Что означает, что затонувшее в реке бревно повредило доски обшивки. Этот перевод с русского на русский мне сделал Фёдор. Здесь говорят на своем языке, с сильным нажимом на "о", а слова употребляют такие, что порой я себя чувствую иностранцем вроде Дарси.
Аршинов ещё порадовался, что впереди Балаково. По его словам, село славится плотниками, потому что туда сплавляют лес с Камы.
В Балакове дощаник вытянули на отмель, и за него принялись те самые местные плотники. Аршинов нанял небольшую артель: в хороших рубахах, крепко подпоясанные и какие-то хмурые — если и улыбнутся иной раз, то только между собой. Походили вокруг дощаника, постучали по доскам обухами и коротко о чем-то поговорили с Аршиновым. Потом один принялся тесать доску, ловко орудуя топором, другой полез под бок судна, а третий поставил на огонь котелок со смолой. У них и мальчишка был, такой же хмурый, как они; они его куда-то отправили. Нас с Дарси они словно не замечали вовсе. Я недоумевал, чем мы их обидели, пока Фёдор мне не пояснил: "Они раскольники, барин, им с нами смешиваться вера не велит".
Я вспомнил, что когда отец Кондратий сошел на берег, почти никто в толпе не крестился и не стягивал шапки. Смотрели слегка в сторону, словно не видя. Я еще подумал, что как-то странно, ведь простонародье славится набожностью. В Сенгилее на вечере у городничего гости подходили отцу Кондратию к руке, а в Усолье мужики крестились и кланялись в пояс. Нет, про Усолье лучше не вспоминать...
Оказалось, что Балаково — село удельное, а раскольникам здесь жить дозволено ещё со времён покойной государыни. И живут они, судя по виду села, неплохо. Большая пристань, много торговых судов, в самом селе крепкие избы и тёсовые крыши. Есть и церковь, хотя, по словам Фёдора, раскольники в нее не ходят и даже чуть ли не плюются, проходя мимо.
Так что село зажиточное, но какое-то невеселое, суровое даже. Впрочем, когда вспоминаю, чем кончилось усольское веселье, думаю — может, так и лучше?
Усолье продолжает ныть, как больной зуб. Дарси в тот вечер был в ярости, и отец Кондратий с трудом отговорил его писать графу Орлову. Впервые видел, чтобы он вышел из себя. Но из-за чего? Из-за овец! Видите ли, в Усолье с мериносами обращаются неправильно, отчего у них гниют копыта и портится шерсть. Его возмутило, что тамошние собаки лают на овец. Это бесхозяйственность и мучение невинных животных! Попытался вообразить собаку, которая не лает, и не смог, но с англичан станется отучить животное от его природного поведения.
При всем его гневе, люди Дарси, казалось, совсем не волновали. Отец Кондратий ему объяснил, что у Фомина нет выхода: климат здесь суровый, он не может, как в Англии, держать овец в легком загоне и кормить турнепсом. Они падут, и он будет в ответе. И здесь и волки есть, и медведи. Собаки нужны, чтобы охранять стадо, а не просто водить овец.
Дарси, немного успокоившись, графу писать передумал, в основном потому, что отец Кондратий его убедил: даже если Фомина выгнать, следующий управитель будет поступать ровно так же. Дарси смирился и снова заледенел.
Если бы я так мог! Но я не могу. Всё вспоминаю несчастных девушек и надменное лицо их мучителя Фомина. И в душе начинаю говорить ему самые резкие и злобные слова и не могу остановиться. И о чем бы ни начинал думать, возвращаюсь к одним и тем же вопросам. Отец Кондратий объяснял Дарси, что Фомин отвечает за хозяйство перед графом, он не может позволить себе жалости, потому что тут же лишится места. Для девиц это беда, для него самого неизбежно, потому что ему надо поддерживать порядок в большом имении. Но Фомин привык к власти и развращен ею. Это дурно, но как это исправить? Он ведь поставлен графом, то есть наказывать надо графа Орлова? Но за что? За то, что он хочет улучшить свое хозяйство? Если бы не хотел, если бы махнул на него рукой, было бы лучше его крестьянам? Они живут в хороших избах, сыты и одеты. Было бы им лучше с другим, не таким строгим хозяином? Может, брат той девушки действительно заслужил рекрутчину, и я вмешался зря? А в солдатах он перестанет пить и будет приставлен к делу... Я хотел исправить зло, но только его умножил.
Потом подумал, что так всегда и со всеми. Людовика XVI казнили за то, что его считали преступником, а через год убили тех, кто его казнил, тоже за что-то. И получается, что у дурного поступка всегда есть оправдание. Но что тогда дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляет всем? Столько вопросов, и ни одного ответа.
Дарси их даже не понимает. Ему еще в детстве дали все ответы и ему ни разу в жизни в голову не пришло в них усомниться. Фомин привел его в ярость как плохой хозяин, а не потому, что закоснел в гордыне и не жалеет людей, которыми поставлен распоряжаться.
Нет, больше не могу. Пойду, прогуляюсь по селу. Может, хоть так отвлекусь от своих несчастных мыслей.
* * *
Имел поучительный и длинный разговор с отцом Кондратием. Встретил его на главной улице села: грязной и косой, и он позвал меня в пристанный трактир пить чай. Оказалось, что там есть помещение для чистой публики. Кондратий велел подать самовар, к нему принесли разных закусок. Может, у сенгилейского и самарского городничего стол был богаче, но и в этом трактире пироги с вязигой оказались очень вкусны: сам не заметил, как доел один почти что в одиночку.
Пока пили чай, пожаловался отцу Кондратию, что после Усолья все вокруг представляется мне запутанным, бессмысленным и отвратительным. Тот усмехнулся и сказал: "А ведь вам это нравится, Пётр Кириллович. Получаете удовольствие от страдания?"
Я задумался, и понял, что да, действительно испытываю какое-то раздражающее наслаждение. Мне стало стыдно, и от стыда я резко ответил:
— Мой образ мыслей насчет всего мироздания так противоположен вашему, что мы, отче, вряд ли поймем друг друга.
Но отца Кондратия так просто было не унять. Он, улыбаясь, сказал:
— Зачем же сразу о мироздании? Вы пытаетесь постигнуть умом все разом, а одному человеку это не под силу. Иные вещи и вовсе постигаются не умом, а жизнью.
Я опять не удержался и не без яда заметил:
— То-то вы с Дарси вечно препираетесь о Предопределении.
Отец Кондратий рассмеялся:
— Грешен, люблю философские диспуты. И Дарси любит, только с жизнью не путает. А вы хотите построить такую систему, чтобы всякий ваш шаг заранее был ею оправдан. Поэтому ни шага сделать и не можете.
Я спросил, как же он тогда живет, тем более, будучи лицом духовным: он ведь должен каждый свой шаг соизмерять с Божьими заповедями, а он в Усолье отговорил Дарси от заступничества за малых сил.
Отец Кондратий спокойно объяснил:
— От такого заступничества малым сим стало бы только хуже, потому и отговорил. А живу я, как учили святые отцы: с рассуждением. Помню, что врачевство для одного, для другого отрава, а иной раз одно и то же может быть врачевством вовремя, и отравою не вовремя.
Должно быть, я посмотрел на него, несколько опешив, потому что он пояснил:
— Это не я, это из наставления монахам преподобного Иоанна Лествичника. Не ожидали, что в богословском труде может оказаться что-то дельное?
Я смущенно признался, что богословских трудов вовсе не читал, потому что мои учителя считали их пустым суеверием.
Отец Кондратий отпил чаю (чашку он держал элегантно, точно в салоне, и я в который раз подумал: где он успел освоить светские манеры?) и сказал:
— Беда ваших учителей, как и ваша, в том, что вам мало светских наук, и вы пытаетесь на их основе создать науку, объясняющую всё мироздание и занимаемое в нем место человека. Какова гордыня! А у преподобного Иоанна цель иная: научить различать истинно доброе от того, что противно доброму. И не впадать в соблазн, думая, что мы уже достигли цели и живем богоугодно.
Я заметил, что впасть в такой соблазн мне не грозит. Я свою мерзкую, праздную и развратную жизнь ненавижу.
Отец Кондратий без всякого сочувствия ответил:
— И опять гордыня! Не такой уж вы великий грешник, Пётр Кириллович. В укорении самого себя тоже надо знать меру и применять рассуждение. Вот я знаю, что от природы не наклонен к кротости и смирению, и мне себя надо насильно принуждать, и за собой смотрю. А вы с Дарси своих пределов не знаете. Он считает, что все делает правильно, а вы, наоборот, что неправильно. Он, не рассудив, возьмётся устроить чужую жизнь по своему понятию о добре; вы же, не рассудив, увидите, что всего зла не исправить, и отступитесь и от того малого добра, которое вам дано сделать. Без рассуждения ревность к добру становится своеволием, а сострадание — унынием.
Он усмехнулся и добавил:
— Дьявол каждому кроит одежку по его размеру, Пётр Кириллович, хоть вы в него и не верите.
Я вздохнул. Умом я понимал, что совет отца Кондратия был хорош. Вот только как отличить даже малое добро от малого же зла?
Тут на чистую половину заглянула торговка баранками и стала визгливым голосом предлагать свой товар. Я подумал: если куплю у нее баранок за пару копеек, это будет малое добро? Но зачем ей нужны эти деньги? Точно на один волос могут прибавить ей счастья, спокойствия души, эти деньги? Разве может что-нибудь в мире сделать ее и меня менее подверженными злу и смерти?
Пока я думал, Кондратий подозвал торговку и купил у нее связку баранок. Та кланялась, благодарила и попросила у батюшки благословения. Тот с присущим ему изяществом благословил. К торговке уже с грозным видом приближался половой, так что она торопливо ушла.
Отец Кондратий вздохнул и сказал:
— Засиделись мы с вами, Пётр Кириллович. Дарси, думаю, уже все дорисовал и гадает, куда мы делись.
Мы вернулись к дощанику, который плотники уже успели поправить. Дарси действительно дорисовал свой пейзаж и медленно и старательно расспрашивал детей, как называются утесы на другом берегу, кто там живет и чей там перевоз. Те дичились, хихикали над его выговором, но один, самый смелый, отвечал довольно бойко. Дарси велел Пулу выдать смельчаку несколько кусков сахару и сказал, что надеется, что тот их честно поделит. Дети удалились с подарком, галдя, как галчата. Дарси поднялся на ноги и мы пошли к дощанику.
Завтра плывем дальше, к Саратову. Что-то нас там ждет? От разговора с отцом Кондратием моя тоска несколько улеглась. Может, и правда, если каждый будет делать малое добро, мир в результате станет лучше? Только как уговорить людей объединиться для такого делания?
В Москву,
в дом Его Сиятельства
графа Ильи Андреевича Ростова,
горничной девке Катерине Ивановой
Любезная моя жена Катерина!
Мы уже в Саратове. Город большой и богатый, ведут торговлю хлебом и рыбой. Тут всякого народу полно: не только татары с армянами, но и всякие немцы. И всех сразу видать: татары в колпаках, армяне в бараньих шапках, а немцы одеты чисто, по-господски. Немцы живут зажиточно, в Немецкой слободе уже вторую церкву построили, дома крепкие, улицы чистые и цветы высажены по палисадникам. Есть и совсем странные люди, мордва из дальних лесов. Мужиков от наших не отличить, а вот бабы ходят в белых рубахах, шитых красным, и вся грудь в бусах да медных деньгах. И, говорят, до сих пор у себя в лесу пням молятся.
Мы в Саратов приплыли из Самары, а до того были в Усолье, поместье графа Владимира Григорьевича Орлова. Натерпелся я там страху! А все из-за барина Петра Кирилловича, всё ему неймется. В Симбирске в монастыре свалился в реку, всей братией вытаскивали. Господин Дарси тоже помогал, вымок до нитки, хорошо, игумен велел сразу растопить баню.
В Симбирске к нам присоединился монах, отец Кондратий. Молодой, а уже у игумена келейником, и сразу видно — до пострига был из больших господ, и не век ему в этом монастыре вековать. Послан в Астрахань к тамошнему владыке по разным монастырским делам. С господином Дарси ведет благочестивые беседы по-немецки и по-французски. Пётру Кирилловичу их разговоры не интересны, так отец Кондратий с ним больше шуткой, но при этом присматривает. После Усолья особенно.
В Усолье тамошний управитель, Василий Фомин, господина Дарси принял со всем почтением, поселил в конторском доме, у них там комнаты есть для гостей.
Пётр Кириллович всё восхищался графским попечением о своих людях. Так и заявил господину Дарси, что графские крепостные живут не хуже, чем мужики во Франции, а может, и лучше, потому что те сами крутятся, а об этих Его Сиятельство заботится. Даром, что сам граф никогда в Усолье не бывает, а живет в подмосковной.
Про французских мужиков не скажу, но забота графская и правда видна. Не буду хулить, избы крепкие, выстроены по линеечке. Школа есть, учат на конторщиков. И больница в два этажа с доктором-немцем. На пристани и заливных лугах народ копошится, все при делах и всюду приказные люди. Кто верхом, кто так, пешком и при нагайке. Потому что все, кто при усадьбе, на месячине. Это и сразу видно: избы крепкие, а своего хозяйства при них нет.
А так тут трехдневная барщина, понимают, что людей мытарить толку не будет. И на оброк отпускают, если граф считает, что выгодно. Но половина вотчины пристроена к разным графским заведениям, тут уж никакой вольности нет и всякая душа посчитана.
Это мне все конторщики на следующее утро рассказали, пока господин Дарси овчарни ходил смотреть. Он за тем и приехал. Конторщикам особо болтать со мной было недосуг: у них обыскные ведомости по деревням перед переселением сводят, Его Сиятельство распорядились на левый берег еще мужиков вывезти.
Отец Кондратий с утра отправился в церковь, у него к настоятелю было от игумена поручение. А Петр Кириллович остался один. Устроился на солнышке, пил да закусывал и смотрел, как девки на лугу хороводы водят. Василий Тимофеевич (так Фомина зовут) расстарался: ему надо, чтобы в Москву графу было доложено, что принимали хорошо и в делах полный порядок.
Я раз из конторы выглянул, смотрю, Петр Кириллович уже на лугу с девками хороводится. Они ему глаза завязали и давай в салки играть. Понятно, нарочно поддаются, дают себя ловить. А он и рад.
Потом Федора Иваныча подозвал, стал девкам мелочь раздавать. И всё бы обошлось, если бы он не принялся расспрашивать, кто такие и откуда. Мне потом Фёдор Иванович рассказал. Одна девка возьми и ляпни: дескать, из ближней деревни, а Василий Тимофеевич собрался ее брата в рекруты сдать, вне зачёта. Так может добрый барин заступится?
С девкой-то всё понятно, тут за соломинку ухватишься. Но Петру Кирилловичу бы сообразить, что нечего в дела управителя лезть. Не им поставлен, не ему судить. Куда там! Головой закивал и сказал, что поговорит. Тогда и другие девки осмелели и стали просить. Одна за отца, другая за жениха, третья вообще в ноги кидается и умоляет, чтобы не переводили на шерстяной двор, шерсть мыть и чесать — мать больная. Петр Кириллович стал ее поднимать, утешать, обещать разобраться. Девки совсем осмелели. А мимо мужики ходят: кто с пристани, кто с конного двора, кто так, мимо. Услышали, подошли, шапки сняли и стоят.
Я как раз глянул в окно и тут же на крыльцо выскочил. Потому что одно дело бабы: поплачут, выговорятся да и разойдутся. А вот мужики здесь прежнее помнят. Самозванца в здешних местах с хлебом-солью встречали, а тридцать лет — не век.
Пётр Кириллович за границей рос, куда ему понять. Тут подходит сам Василий Тимофеевич с приказчиком и конным объездчиком и спрашивает, что за сборище. Все стоят, молчат. Пётр Кириллович начал ему объяснять, что вот, люди жалуются, особенно вот эта девица, у которой брата в солдаты сдают. Он, как разволнуется, начинает шепелявить, да еще и выговор этот его французский, не сразу и поймешь. Василий Тимофеевич ему говорит, что сдают по графскому распоряжению, потому что мужик пьющий и негодящий. Девка выть, подружки подхватывают, а мужики все молчат. Василий Тимофеевич им велит расходиться, а они стоят. У меня сердце так вниз и ухнуло. А Пётр Кириллович все не понимает. Василий Тимофеевич велит зачинщицу вести в контору, та рыдает. Приказчик ее ухватил за плечо, как полагается, а Пётр Кириллович его руку отвел. А он мужчина крупный и сильный, приказчик аж пошатнулся. Все так и ахнули, объездчик за нагайку схватился, мужики вперед подались, и быть бы беде, если бы не отец Кондратий.
Кому ума хватило за ним послать, не знаю, но прибежал из церкви, ряса развевается, Пётру Кирилловичу по-французски бросил: "Прекратите! Вы их губите!", а мужиков весело так спросил: "Что это у вас, братцы, крестный ход без икон или сход без старосты?"
Вроде немного отпустило, а тут и господин Дарси подошел с главным овчаром, немцем. Господин Дарси шутить не стал, но сразу всё понял. И говорит Василию Тимофеевичу по-русски, медленно, но очень вежливо. Что господин Безухов ошибся по незнанию местных порядков, и что в распоряжения Его Сиятельства они вмешиваться не будут, потому что господин Фомин, конечно, разберется сам и по справедливости: он, дескать, уже успел убедиться в его распорядительности. Василий Тимофеевич поклонился, поблагодарил, велел девку отпустить и всем расходиться. Так что обошлось.
На следующий день ездили любоваться на Волгу с горы Светёлки, потом господин Дарси опять овцами занялся, а отец Кондратий с Пётром Кирилловичем пошел больницу осматривать, но уж глаз с того не спускал.
А назавтра уехали наконец. И слава Богу. Не скоро я усольскую вотчину забуду. Так-то грех жаловаться, Василий Тимофеевич распорядился, чтобы со складов провизию в дорогу выдали, со мной говорил любезно, но видно было, что часы считает.
Вот такие у нас дела. Теперь Пётр Кириллович ходит как пришибленный. Жалко его, добрый ведь. Только доброта без разумения хуже злости.
Письмо отправляю с оказией с купеческой баркой до Нижнего, а оттуда обозом в Москву. Возчику дай пятиалтынный, чтобы не зря старался.
Если кто спросит, говори, что в Усолье принимали ласково, кормили сытно, графское хозяйство богатое, а больше ты ничего не знаешь.
За сим кланяюсь тебе и Татьянке. Господь даст, доберемся до Астрахани. Письмо твое надеюсь там получить.
Твой муж Иван
Одесса, 17 сентября 1805 года
Мой дорогой Гийом,
Твоё письмо из Москвы с известием, что ты собрался в путешествие по Волге, добралось до меня только вчера. Отвечаю немедленно на канцелярию царицынского городничего (в надежде, что письмо окажется там раньше тебя), хотя и не уверен, что ты догадаешься спросить про почту. Уповаю только на твою всем известную основательность.
Тороплюсь я потому, что ты выразил намерение после Астрахани отправиться на Кавказ и посетить Тифлис. Боюсь, что должен тебя разочаровать: это вряд ли возможно. И не из-за войны с персами — по нашим сведениям, князь Цицианов успешно отразил персидское наступление и Аббас-Мирза был вынужден уйти за Аракс. А потому, что на Кавказе чума.
От одного слова "чума" любого проберет холодный пот, но тебе следует бояться не только болезни (и да, она страшна именно так, как описывают; мы в Одессе это хорошо сознаем, оттого каждое судно, будь оно из Константинополя или из Александрии, подвергается строжайшей проверке), но и воинских карантинов.
Кордоны на Кавказской линии могут закрыть в любой момент, а тебе вряд ли понравится сидеть сорок дней в закопченном от серного дыма бараке, получая на шестах положенную карантинную порцию и пытаясь разобрать, что было написано в вымоченном в уксусе письме. И всё это — под надзором казаков, которые, несомненно, лихие рубаки и вообще отличные воины, но обычно не слишком добродушно настроены к тем, кто создает им дополнительные обязанности. И после всех мучений на Кавказ тебя все равно не пропустят, а отправят обратно в Астрахань.
Поэтому, прежде чем двигаться дальше, постарайся обзавестись самыми точными сведениями. В канцелярии городничего в Царицыне вряд ли что-то будет известно, но астраханский губернатор новости получает напрямую из Георгиевска.
Напугав тебя и тем самым исполнив родственную обязанность, сообщаю, что Одесса продолжает строиться и мы всё так же живем посреди известковой пыли, грохота колес и стука молотков, и всё так же жалуемся на жару и безводье. Предполагается, что я должен быть в восторге от Юга и мне часто говорят: "Конечно, вам, Михаил Фёдорович, жара привычна, а вот мы страдаем". Я не трачу время на то, чтобы разъяснять разницу между Руаном и Марселем, а просто выражаю сочувствие.
Эммануил Осипович (покойный герцог Луи-Антуан в России стал "Осипом", хотя в логику этого превращения я так и не смог проникнуть) жару игнорирует, как и все прочие мелкие неудобства: протекающую крышу губернаторской резиденции (одноэтажной местной мазанки), отсутствие сколько-нибудь удобной мебели и солдатскую пищу. Он строит новый город там, где не было ничего, кроме небольшой турецкой крепости, сооруженной со всей свойственной этой нации небрежностью. Для человека, который видел крушение старого мира, строительство нового представляет неотразимый соблазн.
Впрочем, возможно, я сужу по себе. Когда я слышу, что еще немного и мы триумфальным маршем войдем в Париж вместе с австрийцами и русскими, я улыбаюсь улыбкой, которую батюшка называет "куртуазной". Меня от несбыточных надежд раз и навсегда излечил швейцарский поход, а батюшка никогда их и не питал. Он поддерживает Бурбонов потому, что так должно, а не потому, что пребывает в восхищении от двуличия одного принца и самоуверенности другого.
Здесь мне есть чем заняться и почти не на что тратить жалованье. Одесские дамы не слишком суровы, а французский выговор производит на них неотразимое впечатление. (Шамфор писал, что англичане тщеславятся своей моралью, поэтому не буду лишать тебя удовольствия возмутиться моим национальным легкомыслием(1)). Так что из "сына бывшего маркиза д'Арси" я превратился в "негодника Мишеля", чем вполне удовлетворен.
Батюшка пребывает в полном здравии, и склонен рассматривать твою российскую поездку как еще одно проявление английской эксцентричности, с которой он давно смирился, как и с ужасным лондонским климатом. Он просил передать, что надеется, что ты привезешь из России новые анекдоты о русском дворе, потому что те, что он слыхал в Версале, давно устарели.
Надеюсь, мое письмо успеет вовремя, так что ты окажешься и praemonitus, и praemunitus (2). Если нет — я хотя бы попытался, и тогда надеюсь, что уксус его не слишком размоет.
Буду ждать вестей из Астрахани.
Как принято писать в моем бывшем отечестве,
салют и братство
Твой кузен Мишель
1) Имеется в виду известный афоризм Шамфора: "Англичане — единственный народ, который ухитрился сделать мораль орудием своего тщеславия"
2) "Предупрежден и вооружен" — лат.
Георгиевск, октября 10 дня 1805 года
Ввиду распространения пагубной чумной заразы в пределах Кабарды, доводящей до крайнего истощения здешние аулы, и дабы пресечь всякое сообщение зараженных мест с Кизляром и Астраханскою губернией, ПОВЕЛЕВАЮ:
Первое. Объявить Кавказскую Линию состоящей в строжайшем карантине. Всякое сообщение, равно как движение торговых караванов, частных повозок, почтовых экипажей и одиночных проезжающих, следующих от Астрахани и по всему протяжению тракта к Кабарде, сим воспрещаю.
Второе. Господам командирам полков и комендантам укреплений все сухопутные и водные пути, от Астрахани к Линии ведущие, занять заставами и пикетами, а в местах, удобных для объезда кордонов, устроить завалы и перекопы. На всех переправах через р. Терек и в ключевых пунктах сообщения выставить усиленные конные пикеты из казаков с приказом: никого, под каким бы то ни было предлогом и в сопровождении каких бы то ни было бумаг, через кордон не пропускать.
Третье. Всякого, дерзнувшего приблизиться к заставам со стороны Астрахани, принуждать к немедленному возвращению, а в случае сопротивления или попытки прорыва — предавать немедленному задержанию. Лошадей, экипажи и пожитки задерживать и подвергать карантинному очищению, а самих задержанных, невзирая на чины, содержать в суровом изоляционном карантине в течение тридцати дней.
Четвертое. Приставам и местным смотрителям доносить о всяком нарушении сего запрета в штаб ежесуточно. За малейшее упущение в несении службы, допущение проезда хотя бы одной повозки, виновные офицеры будут преданы военному суду с лишением чина, а нижние чины наказаны по всей строгости воинских законов.
Сей карантинный режим объявляю нерушимым до особого моего распоряжения.
Генерал-лейтенант
и Кавказской линии командующий,
Григорий Глазенап
Ваше Высокопреподобие, всечестнейший и милостивый о Господе отец архимандрит и благодетель!
С сыновним почтением доношу Вашему Высокопреподобию, что по прибытии моём в город Астрахань нашёл я здешние дела в некотором замедлении.
Высокопреосвященный Платон, как уже, может быть, дошло до сведения Вашего Высокопреподобия, переведён на Екатеринославскую кафедру; назначенный же на его место Высокопреосвященный Афанасий в самый день назначения скончался, отчего здешняя кафедра остаётся вдовою и многие дела духовного ведомства не находят решения. В консистории, сколько мог усмотреть, все действуют с осторожностью, не желая без архиерейского утверждения начинать того, что может быть истолковано инако по прибытии нового владыки.
По причине сей архиерейской перемены, а также ради окончания дела о негодной рыбной поставке, моё здесь пребывание несколько продолжилось. Не дерзаю назвать сие напрасною задержкою, ибо и в том вижу некое устроение Божие.
К тому же город охвачен ныне тревогой из-за известий о моровом поветрии в Кабарде. Титулярный советник Бутеноп, состоящий при губернаторской канцелярии, уведомил меня, что генерал Глазенап приказал перекрыть Кавказскую линию и что всякое сообщение Астрахани с оною пресечено под страхом задержания и содержания в карантине.
С господином Бутенопом свёл меня господин Дарси, с которым по благословению Вашего Высокопреподобия совершал я путь до Астрахани. Господин Дарси прибыл благополучно и был принят здешним губернатором с отменным вниманием по письму князя Курагина. Чрез его посредство мне открылся случай получить некоторые полезные сведения о здешних обстоятельствах и торговых людях, что может послужить к успеху порученного мне дела.
Местные духовные лица также приняли меня благосклонно; некоторые из них, узнав, что я по послушанию Вашего Высокопреподобия привык иметь дело с письмами и монастырскими бумагами, просили меня о малом содействии в составлении и приведении в порядок некоторых записок и прошений. Я, не выходя из меры и ничем не присвояя себе чужой власти, исполняю лишь то, что может быть исполнено без вреда и без вмешательства в здешние распоряжения.
Город сей, хотя населен людьми многих народов и вер, имеет в православных своих людях ревность немалую: храмы посещаются, духовных лиц принимают с честью, о поминовении родителей и сродников заботятся, вклады в церкви и монастыри полагают не скупо. Разумеется, где богатство велико, там бывает и тщеславие; однако и тщеславие, когда обращается к храму Божию, может быть управляемо к пользе.
Между домами, куда мне случилось быть принятым, особенно должно упомянуть дом купеческой вдовы Федосьи Сыромятниковой. Вдова сия еще молодых лет, но по смерти мужа своего держит большое рыбное дело с редкою твёрдостью и благоразумием. Сын её, Михаил, малолетен, и потому всё управление лежит ныне на ней. При всём том она не оставляет приличия вдовьего состояния: духовных лиц принимает с уважением, о поминовении покойного мужа заботится, сына держит строго, но с материнским попечением.
Сия вдова может оказаться полезною и в том деле, ради которого я был послан Вашим Высокопреподобием, именно касательно поставки рыбы, оказавшейся негодною и причинившей обители нашей ущерб и немалое смущение. Она знает здешних рыбопромышленников, приказчиков, перевозчиков и тех людей, чрез руки которых проходят соление, укладка и отправка рыбы. Не почитаю благоразумным открывать ей всё дело прежде времени, но осторожным образом можно узнать чрез неё, откуда пошла порча: от худого товара, от нерадения при солении, от перемены бочек, от корысти приказчиков или от дороги. В таком деле знание здешних людей и обстоятельств полезнее многих писем.
Если Ваше Высокопреподобие благословит, я постараюсь, не возбуждая шума, собрать надёжные сведения и имена тех, кто действительно причастен к поставке. Здесь подобные дела редко бывают просты: один продаёт, другой солит, третий кладёт в бочки, четвёртый отправляет, пятый в пути меняет или задерживает. Потому прямое обвинение без точного знания могло бы скорее повредить делу, нежели помочь.
Сверх того, вдова Сыромятникова, услышав о нашей обители и о нуждах братской трапезы, изъявила усердие сделать малый вклад. Ныне вручила пятьдесят рублей ассигнациями на свечи и поминовение сродников своих, а по установлении зимнего пути обещала отправить в монастырь доброй солёной осетрины, дабы братия в постные дни имели пищу не худую и без опасения за доброту оной. Особо же, в отдельной посылке, обещала прислать балыка лучшего разбора и малое количество икры самой доброй, не для общего употребления и без излишнего разглашения.
Сие усердие я принял не иначе как с благодарением и с обещанием донести о том Вашему Высокопреподобию. Пятьдесят рублей по возвращении представлю в монастырскую казну; обещанные же рыба и икра, когда прибудут, да будут записаны по монастырскому порядку.
О себе доношу, что нужды не терплю. Принят я пристойно, пищу имею сообразно уставу и дню, а в домах благочестивых, куда случается быть званым, стараюсь держаться с надлежащей мерою, дабы не подать повода ни к осуждению, ни к излишней близости.
Прошу Вашего Высокопреподобия не оставить меня наставлением: продолжать ли мне ожидание здесь до прояснения здешних архиерейских обстоятельств и до окончания рыбного дела, или же по первой возможности возвращаться в обитель.
Молю Господа, да сохранит Ваше Высокопреподобие в здравии и мирном управлении вверенной Вам святой обители. Испрашиваю благословения Вашего Высокопреподобия на себя, недостойного, и на все мои здешние действия, дабы совершались не по самочинию моему, но в послушании и к пользе монастырской.
Вашего Высокопреподобия
нижайший послушник и богомолец,
иеромонах Кондратий Ловский
Из Астрахани, октября 20 дня 1805 года
Астрахань, 21 октября 1805 года
Любезный батюшка!
Сообщаю, что благополучно добрался до Астрахани, где меня ожидало ваше письмо от 25 августа. Рад, что здоровье ваше окрепло, урожай обещает быть хорошим, настриг шерсти оказался выше прошлогоднего, а Джорджиана без труда показала на карте Казань.
В Астрахани меня ожидало и письмо Ричарда. Надеюсь, он уже на русской главной квартире. При случае напомните тете Маргарет, что это не первая его поездка на континент, и что сейчас он будет настолько далеко от первой линии, насколько это вообще возможно. Жду от него новых известий, но не рассчитываю получить их ранее ноября.
Свое последнее письмо я писал вам в сентябре из Самары. С тех пор мы миновали еще множество селений, хотя по мере приближения к Астрахани берега становятся все более пустынными, а за Царицыным по обеим сторонам реки нет ничего, кроме песка и протоков, обильно заросших тростником.
Отсутствие лесов не мешает изобилию птиц. Пеликаны водятся на протоках в таком количестве, что иные островки полностью покрыты ими, как снегом. Не меньше здесь и орлов. Мне удалось подстрелить одного с размахом крыльев больше шести футов! Если верить Палласу, это был белохвостый орлан.
На этих берегах живут представители самых разнообразных народов и вер. Однажды мы наткнулись на деревню, которая поразила меня своим аккуратным и нарядным видом и изобилием цветов в палисадниках. Несмотря на все мои усилия, из речей ее жителей я не мог понять ни слова, хотя диалект, на котором они говорили, был явно славянским. Как объяснил Васильев, они были черкасами из Малороссии и употребляли только родной patois(1).
Несравнимо легче было общаться в Сарепте и других немецких городках, которые тянутся по берегу за Саратовом. Вид у них процветающий. Сарепта населена общиной моравских братьев или гернгутеров, которые занимаются производством самых разных товаров для московского рынка, причем вся прибыль идет на общий счет и затем распределяется старейшинами по мере надобности. В остальных городках действует более привычное нам хозяйственное устройство.
В Сарепте я смог обновить наши запасы сыра и сливочного масла, потому что русские крестьяне, увы, еще не освоили искусство изготовления этих продуктов, несмотря на пример татар и калмыков. Тем не только известны все виды laitages(2), но они даже научились гнать из молока крепкий спиртной напиток.
За пределами германских колоний главная трудность состояла в том, чтобы убедить местных жителей, что вы готовы заплатить за провизию. В одном из селений я уже опасался, что придется ложиться спать голодными, так решительно жители заявляли, что ни хлеба, ни мяса, ни никакой другой еды у них нет. Только одна старая женщина отважилась предложить нам курицу. Не успела она получить от Васильева запрошенную плату (три пенса на английские деньги), как другие обитатели деревни явились с птицей, бараниной, овощами в количествах, достаточных, чтобы снабдить наше судно на неделю. Предоставляю вам самому сделать вывод об обстоятельствах, породивших у них такое нежелание общаться с проплывающими мимо путешественниками.
Астрахань открывается с реки видом на величавый собор греческой церкви и полуразрушенный татарский кремль. Кроме центральной улицы, которую как раз сейчас застраивают каменными зданиями в современном стиле, город представляет собой скопление деревянных домов. Один такой дом мы с месье Безуховым сняли за четверть петербургской цены у почтенной фрау Мюллер. Это небольшой деревянный особняк с галереей вдоль фасада и со всеми необходимыми хозяйственными пристройками.
Моя половина выходит в сад, по здешнему обычаю засаженный плодовыми деревьями, которые в местном климате приносят обильный урожай. Здесь только что закончился сезон сбора винограда. На вкус он великолепен, хотя местные жители упорно пытаются изготовлять из него плохое вино. Причины такого упорства не совсем понятны, потому что южнее, в Кизляре, делают вполне приличные вина. Кизлярское мне доводилось пить и в Москве, порой под собственным честным именем, а порой под видом французского и итальянского.
После речного путешествия приятно вновь спать в кровати, устроившись, по немецкому обычаю, между двумя перинами (что очень кстати, потому что уже начало холодать и ночью температура опускается до сорока градусов), и писать за столом, а не расположив письменный прибор на собственных коленях. Жизнь здесь в сравнении с русскими столицами необыкновенно дешева, а осетрина и черная икра составляют самый обычный предмет пропитания.
Астрахань насчитывает примерно 30 000 жителей, но весной, когда в город приходят торговые караваны, их численность удваивается. В городе проживают представители 14 наций. Для крупнейших из них, таких как персидская, индийская и армянская, построены свои особые караван-сараи с торговыми рядами и местами для почитания. Каждый молится своему богу так, как считает удобным и нужным. Благодаря такому устройству поклонники халифа Омара и халифа Али не досаждают друг другу и вместе — индийским язычникам. Каждый из астраханских жителей носит наряд, соответствующий его народности, что придает городу крайне живописный вид.
Конечно, в Лондоне тоже имеются представители множества наций, однако вероятность встретить на Чарльз-стрит или Пикадилли перса или индуса, за которым торжественно выступает верблюд, очень невелика, а здесь это в порядке вещей.
Астрахань оказалась конечным пунктом моего путешествия. Как объявил мне при представлении здешний губернатор князь Тенишев, все дороги на Кавказ в настоящее время перекрыты по приказу командующего Кавказской линией генерала Глазенапа, потому что в тамошних местах свирепствует чума. Признаюсь, что это не стало для меня таким уж сюрпризом, потому что в Царицыне меня нагнало письмо кузена Мишеля с предупреждением.
Я вижу, как вы бледнеете и тревожитесь, и поспешу вас успокоить — никакой опасности нет. Благодаря суровым мерам, принятым генералом Глазенапом, ни один обитатель зараженных мест не может проникнуть в Астрахань. Мне пришлось проститься с мечтой о Тифлисе и Баку, но в остальном я в совершенной безопасности и благодарен Мишелю.
Возможно, по возвращении из Астрахани я рискну выбраться уже не на восток, а на юг. Раз Джорджиана следит за моим путешествием по карте, попросите ее найти не только Астрахань, но и Одессу. Она может попробовать наметить маршрут между Каспийским и Черным морями и оценить размеры Российской империи.
Пребывание мое в Астрахани затянется на два месяца, потому что Волга в верховьях скоро начнет замерзать, но лед доберется до Астрахани только к декабрю. Пока же разом прекращается и судоходство на реке, и сухопутное передвижение; последнее — из-за невообразимой русской осенней распутицы. Следует дождаться, чтобы река полностью замерзла и установился санный путь. Тогда мне предстоит путешествие в кибитке, то есть в карете, поставленной на санные полозья.
Скучать в Астрахани мне не придется. Князь Тенишев выразил полную готовность познакомить меня с соляными и рыбными промыслами, и с осенним боем тюленей на островах Каспийского моря.
Князь любезно назначил мне в сопровождающие чиновника своей канцелярии господина Андреаса Бутенопа, человека старательного, пунктуального и по долгу службы отлично знающего местные промыслы. Герр Бутеноп — выходец из Курляндии, где его отец много лет служил сперва в герцогской, а потом в русской канцелярии. Сейчас он занят подготовкой поездки на рыбный завод, который, по его словам, поставлен на образцовую ногу. Правда, после истории с усольскими мериносами я несколько настороженно отношусь ко всякого рода образцовости, но поездка в любом случае обещает быть интересной.
Моим спутникам также придется задержаться в Астрахани, хотя и по разным причинам. Прибыв в Астрахань, отец Конрад обнаружил, что в диоцезе отсутствует архиепископ. По крайне неудачному стечению обстоятельств прежний был перемещен на другую кафедру, и новый, не успев вступить в должность, скончался. Это по понятным причинам сильно осложнило решение того дела, за которым он приехал. Так что отец Конрад сочетает, по его выражению, "осаду консистории" с попытками выяснить, кто отвечает за поставку негодной рыбы в его монастырь. Будучи высок, строен и белокур, он пользуется большой популярностью у жен местных торговцев, которые жаждут получить духовные наставления и с этой целью наперебой зовут его к обеду. Не сомневаюсь, что отец Конрад вернется в Симбирск со значительными пожертвованиями.
Что касается месье Безухова, то он, как я вам писал, прибыл в Астрахань с официальным поручением. Он также представился губернатору и, увы, сразу же совершил ошибку, от которой я не смог его предостеречь по незнанию российских правил. Как поведал мне даже с некоторым ужасом герр Бутеноп, месье Безухов явился к губернатору во фраке. Вы скажете, что в этом нет ничего неприличного. Но оказалось, что при официальном представлении чиновнику здесь обязателен своего рода гражданский мундир со стоячим воротником и обшлагами установленного цвета и с гербовыми пуговицами. Месье Безухов, недавно вернувшись из-за границы, это упустил из виду, отчего первое произведенное им впечатление оказалось весьма неблагоприятным.
Впрочем, его добродушная натура и мягкий нрав, в сочетании со слухами о том, что он приходится родней князю Курагину и располагает очень значительным по провинциальным меркам доходом, быстро это впечатление исправили.
Замечу, что в Астрахани почти нет дворянства, так что здешний высший свет состоит из чиновников и наиболее богатых купцов. У тех и других месье Безухов пользуется большим успехом. Точнее, он пользуется успехом у дочерей местных чиновников и сыновей местных купцов. Первые угощают его чаем из самовара и исполняют под гитару чувствительные арии, а вторые зовут на увеселения менее невинного свойства. И тем, и другим он совершенно не в состоянии отказать, так что до исполнения его поручения дело еще не дошло: он побывал в присутствии только один раз. Но, судя по всему, здешних чиновников из канцелярии Главного пристава калмыцкого народа (поручение месье Безухова связано с его подопечными) это не слишком огорчает.
На этом завершу свое затянувшееся письмо. Обнимите от меня Джорджиану и скажите, что мне хотелось бы увидеть весточку, написанную ее собственной рукой, особенно учитывая, что она, по вашему уверению, выучила все русские буквы по той Азбуке, что я ей прислал.
Как обстоят дела у адмирала Нельсона, я не спрашиваю. В любом случае, пока дойдет ваш ответ, ситуация разрешится в ту или иную сторону(3). Это же верно в отношении боевых действий в Австрии и Германии, но об этом я рассчитываю получить самые надежные сведения от Ричарда.
С неизменной любовью и почтением,
ваш сын Фицуильям
1) "Диалект" или просто "патуа" — франц.
2) "Молочных продуктов" — франц.
3) Дарси не знает, что как раз в день написания письма, 21 октября 1805 года состоится битва при Трафальгаре. Адмирал Нельсон разгромит объединенный франко-испанский флот и погибнет, а Британия будет навсегда избавлена от опасности наполеоновского вторжения и заодно окончательно утвердится в роли владычицы морей.
Рапорт
Во исполнение данного мне Вашим Сиятельством поручения сопровождать пребывающего в Астрахани английского путешественника господина Фицвильяма Дарси и ознакомить его с главнейшими отраслями здешней промышленности, я признал удобнейшим прежде всего представить его вниманию устройство одного из значительных рыбных заводов.
Для сего избран был мною завод астраханской первой гильдии купеческой вдовы Федосьи Прокопьевой Сыромятниковой, известный как обширностью производимых на нём работ, так и соблюдаемым при оных порядком. Выбор сей оказался вполне соответствующим цели, предположенной Вашим Сиятельством.
По прибытии нашем госпожа Сыромятникова приняла господина Дарси со всем надлежащим почтением и сама сопровождала его при осмотре завода, давая потребные объяснения как о поступлении и разборе рыбы, так и о приготовлении из оной различных товаров.
Господину Дарси показаны были места, где производится приём доставляемой рыбы, её сортировка и разделка, помещения для соления, кладовые с запасами соли, бочки и прочая посуда, приготовленная для укладки товара, а также ледники и иные места, служащие для сохранения рыбы и икры.
Господин Дарси одобрительно отозвался о том, что при столь значительном производстве не приметил ни беспорядка, ни напрасной траты времени, но, напротив, нашёл всякое действие совершаемым в надлежащей последовательности. Каждый род работ поручен особо назначенным людям: одни принимают и разбирают рыбу, другие производят разделку, третьи заняты солением и укладкою, а наиболее искусные работники приготовляют икру. Благодаря сему разделению вся поступающая рыба обрабатывается без излишнего промедления, что при здешнем климате и свойствах товара составляет обстоятельство первостепенной важности.
Осмотрев запасы солёной рыбы, господин Дарси заметил, что при таком изобилии и хорошем приготовлении сожаления достойно, что астраханская рыба не составляет предмета значительного вывоза в Англию, где она почти вовсе неизвестна. Он полагал, что некоторые из показанных ему сортов могли бы найти там выгодный сбыт, если бы расстояние, продолжительность перевозки и связанные с нею расходы не увеличивали чрезмерно цену товара.
При пробе икры госпожа Сыромятникова предложила господину Дарси свежую малосольную зернистую. Качество её заслужило особенное его одобрение. Он объявил, что даже в доме Его Королевского Высочества принца Валлийского ему не случалось пробовать икры, которая могла бы сравниться с предложенною, а также выразил сожаление, что икра столь нежного посола не может быть доставлена в Англию без утраты своих достоинств.
Госпожа Сыромятникова объяснила ему, что именно для дальней перевозки приготовляется икра паюсная, которая, будучи крепче посолена и отжата под гнётом, может сохраняться в продолжение долгого пути; для самых же богатых столов отправляют также икру зернистую, сохраняя отдельность зёрен посредством весьма крепкого посола, отчего она хотя и выдерживает перевозку, но уже не имеет нежности свежей малосольной.
Господину Дарси предложен был также балык, вкус и приготовление которого заслужили особенное его одобрение. Он заметил, что сей товар, будучи надлежащим образом просолен и провялен, может без повреждения перенести перевозку до Англии, и выразил сожаление, что в Лондоне он почти неизвестен.
По окончании осмотра господин Дарси выразил госпоже Сыромятниковой благодарность за оказанный ему приём и сказал, что посещение завода доставило ему полное и самое выгодное понятие о богатстве Астраханского края, об обширности здешних рыбных промыслов и о пользе того попечения, какое оказывается им со стороны правительства чрез учреждённую при губернском правлении Экспедицию рыбных и тюленьих промыслов.
Из вышеизложенного имею честь донести Вашему Сиятельству, что избранный мною для посещения завод вполне оправдал сделанный выбор.
Господин Дарси изъявил также желание видеть тюлений промысел и производимый при нём бой. Исполнение сего желания, однако, не может быть устроено столь же скоро, как посещение находящегося при реке Кутуме близ города рыбного завода, поскольку требует предварительного соглашения с промышленниками, приготовления судна, людей и припасов, а также выбора времени, сообразного с состоянием погоды.
О возможности и времени сей поездки, по собрании необходимых сведений, буду иметь честь донести Вашему Сиятельству особо.
Титулярный советник
Андрей Бутеноп
Ноября 7 дня 1805 года
Несколько раз садился писать письмо Андрею. И каждый раз находился предлог бросить. Как передать в одном письме всё, что я пережил и перечувствовал за эти полтора месяца? И Андрей в армии. Представляю, насколько незначительны будут мои мысли и переживания перед тем, что его окружает. Как любил повторять месье Шабо, notre humeur met le prix à tout ce qui nous vient de la fortune(1), а mon humeur(2)"сейчас едва ли совпадает с Андреевым. Я нахожусь в состоянии какого-то кроткого и веселого опьянения. Не знаю, как точнее описать ощущение, что после усольской беды мне открылась новая страница жизни, и, когда я выполню свое поручение и вернусь, все будет хорошо.
В Астрахани я приобрел множество новых знакомств, и какие же это славные, душевные люди! Как ласково и хорошо они ко мне расположены! Это не может принести им никакой выгоды: у меня скромный чин и небольшой доход. Но меня принимают с такой теплотой и сердечностью, что отказаться и огорчить этих добрых и радушных людей я и не хочу, и не могу.
Дарси, как всегда, держится особняком и посещает только les personnes du plus haut rang(3), благо их в Астрахани в избытке. Между губернатором и вице-губернатором, гарнизонным комендантом, главным командиром порта, директором таможни, городским головой и именитым купечеством он никогда не остается без общества. Он повсюду водит с собой господина Бутенопа из канцелярии губернатора, ссылаясь на то, что слишком плохо знает русский, чтобы обойтись без него. С Дарси говорят с почтением, держатся чинно, и он так и покинет Астрахань в убеждении, что местные жители озабочены исключительно торговлей, и способны толковать только о ценах на соль, Астраханской таксе — похоже, почти на все товары у них одной величины пошлина, хотя зачем и почему, я так и не понял, — шёлке и коврах.
Как шутит Яков Веденеев, господин Дарси, вероятно, и осетра не станет есть, пока господин Бутеноп не представит его по всей форме. Он очень смешно изображает это представление: "Осётр, это милорд Дарси. Милорд Дарси, это осётр". Яков ещё и поведал мне местную шутку, забавно обыгрывающую солидную немецкую фамилию господина Бутенопа. Я ее приводить не стану, поскольку она не вполне пристойная.
Яков — один из моих новых знакомцев, истинно русская широкая душа. Веденеев-père est un négociant puissant, solide et sérieux(4). Он имеет окладистую бороду, одевается в просторное русское платье и успел побывать городским головой. Несмотря на свою важность и почтенные годы, он обращается к Дарси не иначе, как "Ваше Превосходительство" и каждый раз кланяется. Сын его совсем не таков.
Яков носит сюртук, хотя и поддевает под него шелковую рубаху навыпуск с косым воротом. Он сам подошел ко мне после обеда и предложил познакомиться. Яков любит вставлять в речь французские обороты, хотя и не всегда к месту. Я избегаю его поправлять, чтобы не смущать. Яков всегда готов собрать и угостить компанию. Конечно, не в отцовском доме, где порядки суровы и в парадной гостиной висит целый иконостас, а в хорошем трактире. При всей широте натуры, Яков способен и проявить деликатность. Когда приглашает играть в карты, мы играем только в дурачки на копеечные ставки. Он сразу понял, что крупная игра мне неприятна.
Дарси, само собой, смотрит на Якова с подозрением и даже пытался меня остеречь от этого, по его словам, "неподходящего знакомства". Не ожидал, что он до такой степени заражен la morgue aristocratique(5). Но тут нечему удивляться: он постоянно помнит, какое место занимает в обществе и не дает всем остальным забыть. Хотя нет, это жестоко и несправедливо. Дарси не спесив. Он просто неспособен оценить открытое сердце и искренность чувств. В любой искренности он видит une fine dissimulation pour attirer la confiance des autres(6), а широта натуры Якова его пугает.
Здешнее веселье напоминает питерский и московский разгул, но отличается большей непосредственностью. Люди гуляют, потому что хотят веселиться сами и доставить радость другим, не превращая разгул в соревнование в безумных выходках и борьбу самолюбий. Яков называет человеку моё имя, тот обнимает меня, мы выпиваем вместе — и через четверть часа кажется, что мы знакомы много лет. В первый вечер в трактире нас было пятеро, а к полуночи стала, кажется, дюжина. Я даже толком не помню, откуда все они взялись. Подавали стерляжью уху, свежую икру и астраханское вино; Яков особо хвалил шипучее и уверял, что французы только потому не признают его равным шампанскому, что никогда не пробовали. Le vin était plutôt mauvais, mais la fierté de Jacob était parfaitement compréhensible et pardonnable(7). Потом Яков послал за цыганами. Пришли две женщины, ещё совсем молодая девушка и трое мужчин с гитарами. Одна из женщин запела так, как я и в Петербурге не слыхал, так что на мгновение все разговоры прекратились; затем Яков потребовал весёлую, сам пустился в пляс и вытащил меня из-за стола. Я, должно быть, был смешон, однако никто не смеялся надо мной: все смеялись оттого, что им было весело, и я смеялся вместе с ними.
Позднее Яков повёз нас в один частный дом. Там были армянки и персиянки в шёлковых шальварах и коротких расшитых кафтанчиках, оставлявших нагим живот, покрытые коврами низкие диваны, тягучая музыка, кислое вино и комнаты, où chacun pouvait se retirer avec la dame de son choix(8). Всё было устроено на восточный лад, и женщины держались со стыдливым смущением, что не мешало им бросать на гостей огненные взоры.
Через несколько дней мы ездили смотреть осенний лов. Дарси уже успел побывать на рыбном заводе, и вынес оттуда, по его словам, множество полезных впечатлений. Я рад, что не поехал с ним, потому что его полезные впечатления только заглушили бы восторг, который вызывает зрелище людей, борющихся с огромной и сильной рыбой. Потом эти же люди пели для нас протяжные русские песни, а мы ели уху и пили водку под высоким южным небом. Можно ли променять этот простор и свободу на лекцию господина Бутенопа über das Astrachaner Fischereiwesen"(9)?
А еще я рад, что Яков отговорил меня от поездки на тюлений бой. Потом что Дарси вернулся мрачный и сказал только, что avaritia crudelitatem edocuit(10). Даже моей скромной латыни хватило, чтобы это понять. Против обыкновения Дарси даже не привез зарисовок.
Для меня Астрахань — словно одна большая семья, где люди живут без чинов, церемоний и утайки. Местное чиновничество поражает простодушным желанием угостить и доверчивой открытостью, а таких милых, неиспорченных барышень в столицах не встретишь. Такова, к примеру, Дуня Кудрявцева, дочь надворного советника Кудрявцева. Считается здешней красивицей, но совсем не горда. Наоборот, ласковая и приветливая, круглолицая, волосы как лен, а глаза голубые, словно небо. И когда улыбается, появляются такие милые ямочки, а от смущения заливается краской! Сразу запомнила, что я чай люблю с молоком и ложкой сахара. А какие у них вкусные пекут пироги! И матушка у нее тоже добрая и ласковая. И они так рады, когда я прихожу! Впрочем, меня повсюду встречают с неподдельным радушием.
Когда я поделился этим мнением с отцом Кондратием, которого на вечерах ласкают не меньше моего, тот улыбнулся и заметил, что провинциальное гостеприимство обычно производит именно такое впечатление на свежего человека. Так и должно быть после вечно затянутого в мундир Петербурга и спесивой сановной Москвы! Несмотря на все усилия, я так и не смог полюбить наши столицы. Астрахань чем-то напомнила мне Париж. Может, таким же смешением языков и естественным, непринужденным весельем? По словам Якова, Астрахань называют на Волге "Разбалуй-городом", и название это по-народному меткое.
При всей своей разгульности Яков не только никогда не пытался ввести меня в лишние расходы, о чем предостерегал Дарси, но, напротив, помог в небольшом затруднении. По приезде Дарси попросил вернуть ему половину затрат на наше путешествие по Волге — всего 200 рублей. Он даже показал мне тетрадь с подсчетами, но, само собой, я не стал в них вникать. Я плохо разбираюсь в цифрах и у меня нет ни малейших сомнений, что он все подсчитал точно. Беда была в том, что в дороге я и сам успел поиздержаться, и наличных денег у меня не было. Перед отъездом я получил прогонные, но они уже закончились. Мне как будто полагается какое-то содержание от казны на время выполнения поручения, но в этом я не уверен.
Когда я случайно проговорился о своем затруднении, Яков тут же предложил свести меня с господином Адабашьяном, который не раз выручал его в похожих случаях. Это оказался очень вежливый и любезный армянин, в сюртуке и забавной красной войлочной шапочке с черной кистью, вместо обычной высокой каракулевой шапки. Яков, впрочем, зовет его "Ашотом" и дружески хлопает по плечу. Войдя в мое положение, господин Адабашьян сразу предложил мне 500 рублей, справедливо указав, что в Астрахани мне понадобятся наличные. Правда, заемное письмо на два месяца из-за разных сложностей с оформлением пришлось подписать на 600, но что такое 100 рублей? В любом случае в декабре я получу очередную четверть своего содержания и легко покрою все долги. Зато я смог не только вернуть Дарси деньги, но и угостить Якова с компанией в благодарность за их ласки и дружество.
Писать обо всём этом Андрею я, конечно, не стану, а уподобляться Дарси, который уже наверняка сочинил трактат об астраханском рыбном промысле для поучения своей родни и друзей, не хочу. Возможно, во мне говорит зависть. Дарси всегда находит себе полезное занятие, а я никак не соберусь снова явиться в присутствие. Но в первый раз местные чиновники так запутали меня сложностями калмыцких дел и показали такое количество бумаг, что мне надо собраться с духом, чтобы вновь пережить это испытание. Пока я запомнил только, что калмыцкая волость называется "аймаком", а их староста зовется "зайсангом". Я уже много раз видел калмыков в городе, и, глядя на их неподвижные азиатские лица, каждый раз внутренне испытываю страх. Как мне к ним подступиться? Дарси, правда, упомянул, что господин Бутеноп обещал показать ему соколиную охоту и они, возможно, отправятся в степь. Может, мне стоит к ним присоединиться. Не думаю, что Дарси станет возражать, а Бутеноп с ним никогда не спорит.
Сегодня вечером Яков зазвал меня на купеческую свадьбу. Женится какой-то его дальний родственник, и, по его словам, позвали архиерейский хор и лучших в Астрахани песельниц, а угощение готовят уже вторую неделю.
Собираясь на свадьбу, обнаружил, что мой Фёдор в компании Ивана и дарсиевского Пула пьет чай на кухне с женщиной средних лет, одетой на купеческий манер. Судя по накрытой полотном корзине, стоявшей на лавке, она принесла гостинцы. Завидев меня, все вскочили на ноги, и Иван пояснил, что это некая Варвара от госпожи Сыромятниковой, на чей рыбный завод ездил Дарси. Я оказался прав: она принесла подарок от своей госпожи и, по здешнему обычаю, осталась на чай. Мне она почтительно поклонилась и певучим голосом пожелала здоровья и благополучия. Не знаю, что с ней дальше сталось. Мы с Фёдором ушли готовиться к вечеру. Яков попросил оказать уважение хозяевам и прийти в гражданском мундире. Каких хлопот и расходов стоило мне его сшить! Деньги господина Адабашьяна тут очень пригодились.
Но я увлекся. Пора собираться.
Решил, что всё-таки напишу Андрею, что жив, здоров и нахожусь в Астрахани. А впечатления свои лучше изложу при встрече: на письме мое перо словно запинается, и рассказ выходит неживым и бесцветным.
1) "Всему, что посылает нам судьба, дает цену наше расположение духа", Ларошфуко, Максимы, 47
2) "Мое расположение духа" — франц.
3) "Особ самого высокого звания" — франц.
4) "Веденеев-отец — влиятельный негоциант, солидный и серьезный" — франц.
5) "Аристократическая спесь" — франц.
6) "тонкое притворство для привлечения к себе доверия других", Ларошфуко, Максимы, 62.
7) "Вино было скорее дурно, но гордость Якова вполне понятна и простительна" — франц..
8) "Где каждый мог уединиться с дамой по своему желанию" — франц.
9) "Об астраханских рыбных промыслах" — нем.
10) "Алчность приучает к жестокости" — лат. Это слегка измененная цитата из Саллюстия, О заговоре Катилины, 10.4.
Любезная жена моя Катерина!
Вот мы и добрались до Астрахани, благослови Господи Ивана Аршинова и всю его артель. Жить здесь против Москвы дешево, и всего вдоволь. Пирогами с вязигой торгуют на разнос, в трактирах икру подают к водке вроде как в Москве соленые огурцы, коврами да шалями все лавки завалены, а по улицам ходят не только татары с армянами, но и персияне и даже индусы. Эти — чистые язычники. Я с господином Дарси ходил в их церкву, так там стоят идолы до того поганые, что словами не описать. А они им кланяются и кормят молоком! Я потом на всякий случай сходил помолился к Спасу и свечку поставил от греха.
Хотя иной раз крещеный люд такое творит, что куда там нехристям. Плавали мы с господином Дарси смотреть тюлений бой. В море то хорошо, просторно, куда ни глянь, всюду синева, а на островах жуть. Тюлени эти вроде морских свиней, большие и неуклюжие, пытаются уйти, к воде рвутся, а промышленники им дорогу отрезали и бьют дубинами. Туши лежат валом, живые через них лезут, мечутся, ревут, а их все бьют и бьют. Потом тут же свежуют, шкуру вместе с салом снимают, головы рубят, внутренности вынимают, а туши грудами остаются гнить на берегу. Как в аду побывали.
А еще молимся, чтобы до Астрахани не дошла чума. На Кавказе, говорят, целые селения мрут, но сюда она не дошла и, даст Бог, не дойдет: кордоны выставлены прочные. Купцы, правда, ворчат, что из-за них возвращаться придется морем, а потом караванами по горным дорогам. Ну да лучше долгим путем вернуться, чем на короткой дороге помереть.
А в остальном тут жить можно. Снял для господина Дарси дом у одной немки-вдовы. Немцы держат себя чисто, и в доме у нее порядок. Был бы, если бы не Петр Кириллович. Господин Дарси на своей половине живет тихо, по утрам занимается, потом ездит по всяким промышленным заведениям и по гостям. Он уже со всеми важными господами познакомился. От губернатора к нему приставили немца по имени Бутеноп, он с ним по заведениям и ездит, показывает, как дела поставлены. Немец старательный и сразу видно, выслуживается, как немцу и положено.
А на половине Петра Кирилловича вечно дым коромыслом, дверь не закрывается, Фёдор Иваныч не успевает рюмки с тарелками менять. Только приехал, уже успел познакомиться с местными купецкими сынками. Благородных господ в Астрахани, почитай, что и нет, так эти за них стараются. Отцы их купецким делом не тяготят, разрешают гулять по молодости. Вот те глаза и протирают родительским денежкам. Заводилой у них Яков Веденеев, зубоскал и сорванец. Ему лестно с барином дружбу водить, так он его обхаживает. А Пётр Кириллович и рад, только что в рот ему не смотрит.
И так оно и идет каруселью: с утра являются к Петру Кирилловичу с водкой и закуской поправиться после вчерашнего, потом зовут по протокам покататься, развеяться, потом в трактир, а оттуда в другой, благо в Астрахани их несчитано. Да еще и чиновные господа зазывают в гости. Там-то все прилично, чаем поят и пирогами угощают. Только Пётр Кириллович чаю напьется, на барышень налюбуется — они здесь пышные, кровь с молоком, на пирогах да кулебяках, потом опять в трактир. До присутствия дойти и делом заняться все недосуг. Господин Бутеноп, коли Пётр Кириллович ему на глаза попадается (бывает, когда он с господином Дарси откуда-то возвращается; тот его всегда приглашает зайти вина выпить), только морщится и губы поджимает.
Господину Дарси сейчас не до Пётра Кирилловича. Он тут одну купецкую вдову повстречал. Ездили с господином Бутенопом на рыбный завод, а она там хозяйка, госпожа Сыромятникова. Все показывала, рассказывала. И сразу видно, что у нее по струнке ходят, потому к ней и повезли. Так-то непривычный человек за полверсты от рыбного завода нос затыкает, уж не хорошо больно попахивает. Но у нее порядок, не стыдно показать.
Одета была скромно, по вдовьему положению, но красоту-то под повойником не спрячешь. Потом ее покоёвка Варвара рассказала, что за красоту когда-то из бедной семьи и взяли. И по сю пору хороша, глаз не отвести: статная, белолицая, брови соболиные, глаза темные, плывет павой. Ты не подумай чего, она вовсе не мне сразу в душу запала.
Она показывает, а я смотрю, что господин-то Дарси осматривать не торопится, все спрашивает и переспрашивает, да еще и краснеть начал. А Федосья Прокопьевна, ее так зовут, и бровью не ведет, знай себе рассказывает. А повели икрой угощать, господин Дарси замолчал. Пробует и глаз с нее не спускает. Ну, думаю, похоже на этом заводе ему не икра больше всего по вкусу пришлась.
А на следующий вечер заявилась к нам Варвара с корзиной с балыком, икрой и прочим рыбным угощением. И за чаем давай выспрашивать: кто господин Дарси родом, да есть ли невеста или жена, а если есть, то кто такая, и каков у него обычай и любит ли выпить, и каков он по пьяному делу. Все со смешком, с прибаутками, а глазами так и впивается. Пул ей честно сказал на своем ломаном русском: правил господин Дарси самых строгих, а сватают ему теткину дочку и дают за ней большое приданое, но он пока думает, а отец его не торопит. Варвара чай допила, откланиваться стала, и вижу: Пулу записку сунула. И ушла.
И с тех пор стал господин Дарси пропадать. То из гостей вернется уже под утро, а галстух завязан кое-как, сразу видно, что сам вязал. То днем уедет верхом без Бутенопа и Пула (он тут себе казачьего жеребца купил). Говорит, решил по берегу погулять. Я только головой киваю. Дело молодое, а Федосья Прокопьевна женщина самостоятельная, над ней хозяина нет, все сама решает.
Варвара к нам зачастила с гостинцами, так что икра и балык у нас не переводятся. Пул ее называет "Барбара" и чай пьет. Тоже ничему не удивляется. И не беспокоится: господин Дарси головы не потеряет и безобразий не устроит.
А вот Пётр Кириллович может. Я уж Фёдора Иваныча спросил, что, в заграницах он так же гулял? Тот вздохнул и сказал, что за границей был у него наставник, ученый человек, так он его образумливал. А с тех пор, как в Россию вернулся, удержу нет. Ну, может, нагуляется и за ум возьмется. А нет, я уж думаю, ни намекнуть ли отцу Кондратию стороной, чтобы тот его усовестил, пока до греха или беды не дошло.
Тот к нам захаживает чаю выпить и поспорить о божественном. Спорят по-немецки и французски, и все беседы такие благочестивые, слушать приятно.
Так что живем неплохо. Господин Дарси собирается к калмыкам в степь. Они там охотятся с соколами, а он охоту любит. Господин Бутеноп сейчас и об этом хлопочет. Все-таки степняки, дикие люди, без казаков ехать опасно, да и нет там ничего, все надо с собой везти. Пётр Кириллович с нами собирается. Ему проветриться на степном ветру не помешает.
Вернусь — напишу. По совету Варвары купил отборного балыка и крепко просоленной икры с завода Федосьи Прокопьевны. Она мне из уважения цену уступила. Скажи Тарасу Никитичу, чтоб помог пристроить с выгодой.
За сим завершаю. Татьянке передай, чтобы барышне Наталье Ильиничне не перечила. Та любит слуг посылать с бездельными поручениями, ну так и что? Ее дело слушаться.
Настасье Ивановне передавай сердечный поклон.
Твой муж Иван.
Милая моя сестрица Анисья,
Как у вас дела? Как Семен Андреевич? Как Пелагеюшка и Самсонушка, не оставила ли на них следов проклятая ветреница? Да если и оставила, струпья сойдут, не сомневайся. Вспомни, как мы с тобою болели: пару месяцев потом побегали в пятнах, и все. Матушка тоже боялась, что лишимся красоты, никто замуж не возьмет, да зря переживала. Ветреница не оспа, на всю жизнь не покалечит.
У нас тут ходят слухи о чуме и карантинах на Кавказской линии. Купцы, что ведут торговлю на Дербент и Решт, уже считают свой убыток, а я только посмеиваюсь: рыба и икра всегда сбыт найдут. Не едят только покойники, и то, иные персияне уверяют, что есть такая нечисть, что встаёт из гроба и пьёт своих чад и домочадцев. Но Бог с ними, с персиянами, они нехристи, они еще и не то придумают.
Не взыщи, что долго не писала. Под осень вернулась с Макарья. Расторговалась хорошо, пригнали три расшивы разной рыбы, и все взяли, даже старого посола. Простому люду только та рыба и лакома, что хорошо доспела и пованивает. И тюлений жир сумела пристроить. Я еще весной подумала, что дело к войне, а значит, на суконных мануфактурах будет на жир спрос. И не прогадала, хотя Кузьма Петрович меня и отговаривал.
Без него бы не справилась. Шутка ли, под сотню бурлаков, а среди них всякий люд попадается. Троих в Золотом пришлось к сотскому свесть — уж больно буйны оказались во хмелю. Место там гиблое: кабаков тьма, бурлаки на тамошних пристанях вечно загуливают. А у нас слепых было почти два десятка, эти и вовсе удержу не знают.
А у Макарья, сама знаешь, торговое дело ведется по трактирам. Мне, честной вдове, по таким заведениям ходить зазорно. А Кузьма Петрович и видное место в Астраханском ряду нашел, и, коли требовалось, в трактирах сидел, так что мне оставалось только сговариваться. Не ошибся в нем покойник Иван Данилович, верный человек оказался и честный.
Вернулась, и сразу путина началась. Тут и вовсе хлопот не оберешься. Какой у нас народ, известно: плут плутом, мигнуть не успеешь, как он тебя обобрал да и прочь отошел. Ищи, дескать, на меня, только меня-то не сыщешь. Так что мы с Кузьмой Петровичем на заводе только что не ночевали: наплавной улов принимали, над резальщиками стояли, чтоб рыбу не портили и икру в сапоги не прятали, и бочки учитывали и проверяли, чтобы не сунули плохой кусок. Рыба шла неровно, вода была обманчива, но обошлось. Суда, что запоздали, пришли; с низовых станов прислали весть, что бочки целы; по соли убытку вышло меньше, чем боялась.
Сейчас, слава Богу, рыба стоит в тузлуке, икра паюсная уложена по бочонкам, ястычная в кадках доспевает, можно и передохнуть. Наладится санный путь, надо будет поезд в Москву снаряжать, а до той поры затишье. Уже на свадьбу успела сходить к Кузьме Мокиевичу, Ивана Даниловича троюродному братцу. Он второго сына женил. Песельницы были отменные, а вот в пирог пастилы пожалели. Зачем было делать с колесо, если начинку положить поскупились? Только людям на смех.
Мишенька учится прилежно, уже к седьмой кафисме подбирается и с титлами справляется, почти и не запинается. А по-гражданскому уже совсем бойко. Недавно газету читал, Кузьма Мокиевич отдолжил, так Кузьма Петрович заслушался. И цифирь складывает бойко, память у него отцовская, цепкая. Конечно, иной раз в окошко засмотрится, но ему дело перенимать, гулять некогда. Еще накатается на саночках, как снег ляжет.
А теперь напишу тебе, сестрица, не про рыбные дела, а про сердечные. Случился со мной грех, сама не ждала.
Помнишь, как Иван Данилович умер у Макария внезапным ударом, так сразу налетели вороны: кто уговаривал дело продать, кто сдать в кортому, и все только и думали, как бы Мишенькино добро к рукам прибрать. Я тогда стала ровно каменная, заледенела. Опричь денег да дела, ни к чему сердце не лежало. Иван Данилович, упокой, Господи, его душу, меня, сама знаешь, баловал, богато наряжал, подарки дарил, но до дела не допускал, говорил: "Ты баба, тебе это не по разуму".
Хоть и ревела я белугой, когда батюшка сказал, что сватается сам купец Сыромятников, слова со мной не перемолвя, а обернулось все хорошо. После такого баловства каково было за дело браться? Но спасибо Кузьме Петровичу, и он помог, и сама сообразила, как с нашим народом обходиться. Сват сватом, брат братом, а денежки не родня.
Как нас батюшка с матушкой держали, тоже помнишь. Ни соловьев вечерами слушать мы с тобой не хаживали, ни разговоров нескромных не слыхивали, ни проказ девичьих не видывали. Так и пошла за Ивана Даниловича, не изведав сердечной сладости.
А тут как наваждение нашло. Приехал к нам из Англии господин Дарси, много шуму наделал. Знатен, богат, сказывают, самому государю известен. Приехал поглядеть, как мы тут живем, и вот, до нашей Астрахани добрался.
Андрей Иваныч Бутеноп, которого к нему приставили, привез его на мой кутумский завод. "У вас, Федосья Прокопьевна", — сказал, — "во всем порядок, не стыдно заморскому гостю показать". Я спорить не стала, велела Антону прибраться, надела новый штофный шугай и шаль накинула персидскую, которую Иван Данилович еще когда подарил, и пошла дело показывать.
А знатный господин оказался совсем молоденький, лет двадцати, не больше. И до чего хорош: лицо белое, глаза тёмные, стан прямой. А по разговору сразу видно, человек ума недюжинного, нрава спокойного и во всем с рассудком согласного. Вопросы задавал толковые, и даже пытался по-нашему говорить, хоть и медленно и с запинками.
И закружилась моя голова. Смеяться будешь — от вопросов, сколько стоит расшиву к Макарию пригнать, и почему возим зимним путем в Москву, а не в Петербург. Я объясняю, что в Петербург путь дальше в полтора раза, пока обоз дойдет даже по зимнему времени, рыба выветрится, вкус будет не тот. Да и не любят там нашу астраханскую рыбу, им немецкую селедку подавай. Объясняю, а сама слышу, как голос играет, а он глазами в меня впился, то бледнеет, то краской заливается. А как повела икрой угощать, и вовсе замолчал. Господин Бутеноп спрашивает, как ему, а он словно не слышит. Потом спохватился, сказал, что лучше и у принца ихнего не пробовал. Сели мы с ним в конторе за чай (я велела Варваре пирог с осетровыми молоками привезти, поставили еще балык белужий и стерлядь свежепросольную, и, само собой, икру). Тут же Андрей Иванович с Кузьмой Петровичем, в шкафу счетные книги, на стене образ Николая-угодника, а я себя словно на вечерке чувствую. Вася-то (его зовут Фицвильям, но это имя с ходу не выговоришь, так что я его "Васей" стала звать; а он меня "Феньей" — тоже с Федосьей справиться не смог, хотя и пытался; так смешно выходило!) сидит, словно аршин проглотил, лишний раз не пошевелится, а глазами так и прожигает. На прощание говорю: у нас, мол, в Астрахани люди добрые, гостя не обидят, и опять слышу, как голос играет. А он вдруг взял и руку мою поцеловал, словно барыне. Меня как огнем опалило, как на ногах устояла.
Вот так и завелся у меня сердечный друг. Молодой совсем, нерастраченный и нецелованный.
На другой день послала Варвару к нему. Та уж успела разузнать, что он у Мюллерши дом снимает. Велела выяснить, не пьет ли, не распускает ли руки и есть ли невеста, а то и жена, и ежели что, записку передать, что буду ждать назавтра вечером в баньке. Она у меня прямо у воды поставлена, туда чужому ходу нет. Подумала, что раз по нашему говорит, так и грамоту нашу разберет.
Вечером велела баньку убрать, волосы распустила (покойник Иван Данилович любил, говорил, распусти — от плеч до пят волосами укроешься), в простыню завернулась и стала ждать. Он как увидал, дара речи лишился, обомлел разом и в стыде, и в огне.
Потом сказал, что я на красавицу Рубенсову похожа. Уж не знаю, кто такой этот господин Рубенсов и что у него за зазноба была.
Так оно и пошло. Приезжает по вечерам, Варвара калитку боковую отпирает, и ко мне или в баню, или в светелку. Я думала, что через две-три ночи в ум приду, но нет, мне мало. Знала бы ты, сестрица, какой он сильный, но нежный, словно боится силой вред причинить или больно сделать. И ласковый как кот персидский. Знаешь, бывают такие? С виду недотрога и гордец, но ежели знаешь, как дотронуться и погладить, то сам приходит и бодается: гладьте меня, чешите меня, любите меня. А потом устроится на коленях и млеет.
А знаешь ещё что, сестрица? Иные мужчины в этих делах думают только о себе и о том, как бы поскорее почесаться. Этот не таков, особенно когда перестаёт стесняться и смущаться. Этому, видишь ли, нравится, когда и мне хорошо. Аж обидно становится, что не для себя выучила! Ему двоюродную сестру сватают, но по всему видать, она ему не подойдет. Та, по его словам, здоровья некрепкого, а собой, видно, не красавица — о красоте Васенька ни словом не помянул. Зато невеста богатая, в приданое целое имение дают. Я уж Васеньке сказала, что с его нравом он с ней или насмерть заскучает и загуляет, или по гордости своей себя добродетелью замучает.
В общем, случилось как в песне поют: "Мне мякины-то не хочется, с дворянином гулять хочется". Хотя Вася мне ничего не сулил. Да и что он может посулить? Замуж он меня взять не может, да я и не пойду. Зачем мне, чтобы муж в торговые книги полез, приказчиков на свою сторону стал переменивать. Меня оттеснит, и оглянуться не успеешь, как станешь в собственном доме приживалкой, а Мишенькино наследство уйдет в чужие руки. В деньгах Васиных я не нуждаюсь, свои есть. Подарил вот шаль индийскую, такую тонкую, что через кольцо пропустить можно. Хотя куда мне ее носить? Стоит раз надеть, добрые люди сразу вызнают, и у кого куплена, и кто покупал. Приказчики у Сабры Могундасова только рады будут языками почесать. Не подарок дорог, любовь. Так что я его отблагодарила, не пожалуется.
А я Васе шубу строю, синего сукна на лисе. А то он приехал в одной шинели, а какие здесь морозы бывают, даже понятия не имеет. Через Варвару договорилась с его человеком, есть у него такой Иван Васильев, мужик толковый, тёртый, из питерских оборотистых. Сказала, чтобы сходил, заказал, а уж там мы сами со скорняком да портным разберемся. Присмотрела, чтобы лис подобрали одна в одну, сейчас шьют. Будет подарок от чистого сердца.
От Васильева я не таюсь, он как Варвару увидал, сам всё сообразил. И дядька Васенькин Пул тоже знает. Я как-то спросила, не боится ли он, что тот все по возвращении родителю его расскажет? Отец у него строгих правил, это сразу видно. Он усмехнулся и сказал: не расскажет. А расскажет, так для того английских знатных юношей за границу и посылают: чтобы перебесились подальше от дома. Такой у них в Англии обычай. Может, и нам бы не помешало Яшку Веденеева куда подальше сплавить, чтобы там гулял, глаз не мозолил со своими приятелями.
Васенька сейчас в степь собирается, к калмыкам на соколиную охоту, хотя и жалеет, что заранее обещался. Но Андрей Иванович устраивал, старался, обижать его неудобно. И так уж уезжал на тюлений бой на целых три дня, а теперь выйдет еще больше, едва ли не неделя. Но ничего, он мне пообещал, что раз так, на лишнюю неделю в Астрахане задержится. Волга еще не встала, а как встанет, не скоро растает, торопиться некуда.
Сердце мое после долгой стужи оттаяло, и оттого греха я не страшусь. Что случилось, то случилось.
С тем обнимаю тебя, твоя сестрица Федосья
Семену Андреевичу от меня кланяйся, и напомни, что жду по весне с железным товаром, и особливо с судовыми скобами и гвоздями.
Любезный батюшка!
Надеюсь, у вас все благополучно. Ежели судить по «Московским ведомостям» (мне как величайшее сокровище отдолжили почитать номер месячной давности), главные события в Европе происходят исключительно на севере. Из Стокгольма сообщают о передвижении войск к Карлскруне, из Копенгагена — об отправке полков в Голштинию. Что касается того, что происходит западнее, редакция ограничилась публикацией о том, что в Базеле ожидают приближения австрийских войск, а государь-император изволил прибыть в Пулав, имение князей Чарторижских в Галиции, и провести там полковой смотр. Как вы понимаете, даже самый опытный клубный политик не сможет извлечь из этих сведений ничего особо глубокомысленного. Сражения на море "Московские ведомости" и вовсе не интересуют.
Зато благодаря кузену Мишелю я знал, что князь Цицианов вынудил Аббас-Мирзу оставить русские владения, и немало порадовал этим сообщением своих новых астраханских знакомцев. Их, по понятным причинам, война с персами интересует сильнее, чем война с французами.
Посему я нахожусь в ожидании письма Ричарда, которое, надеюсь, прояснит мне, что, собственно, происходит на европейском театре, а пока расскажу астраханские новости.
Астрахань вполне оправдала мои ожидания, и это касается не только качества и обилия блюд на званых обедах. Хотя от привычки завтракать горячим калачом с черной икрой вместо тостов с маслом мне, боюсь, придется мучительно отвыкать.
Астрахань представляет собой такое смешение самых разных наций, что изучение ее никогда не наскучит. Почти сразу по приезде мне удалось посетить индийский храм при подворье здешних купцов, занятых торговлей шелком и бумажными тканями. Я попал как раз к вечерней молитве и по моей просьбе жрец оказал мне любезность, позволив присутствовать при поклонении Браме и Вишну. Этот почтенный служитель был совершенно наг, если не считать набедренной повязки, и предстоятельствовал перед идолами, водруженными на деревянный помост. Прочие прихожане, перед тем как на него забраться, снимали обувь, а затем становились на колени и касались досок лбом. Когда все собрались, жрец задернул занавес, скрылся за ним, после чего вернулся в парадном облачении и со священным шнуром через левое плечо. Затем он начал распевы, которые сопровождались ударами маленьких цимбал и звоном колокольчиков. Время от времени все вновь простирались ниц. Жрец помахал перед идолами небольшой курильницей и начал изготовлять некую пасту, которую поднес богам и задернул занавес, чтобы они могли питаться в уединении. По окончании божественной трапезы он сделал три возлияния молоком, как я полагаю, в честь индуистской Троицы, и щедро обрызгал всех присутствующих, включая меня, водой. В конце он налил каждому в сложенные ковшиком руки воды, присыпал ее мукой, и каждый верный проглотил эту смесь, после чего возложил руки на голову (от последнего действия я воздержался). На этом церемония завершилась и я, еще раз выразив свою благодарность, отбыл.
Церемония вполне согласуется с описанной мистером Морисом в "Индийских древностях", а некоторые несовпадения я бы отнес за счет местных различий. Индийского папы, как известно, не существует, посему следить за единообразием богослужения некому.
Васильев, который посетил храм в индийском подворье вместе со мной, по выходе облегченно перекрестился и выразил горячую благодарность за то, что он не поганый язычник.
В этом же индуистском подворье я приобрел шаль в приданое Джорджиане. Это одно из тех знаменитых изделий кашмирских ткачей, которые можно протянуть через кольцо (что торговец при мне и проделал). Я выбрал шаль нежного голубого цвета, с каймой из мелких красных, зеленых и золотисто-желтых цветущих побегов, под тон голубых глаз Фицуильямов.
Что касается прочих моих занятий, то благодаря любезности князя Тенишева и усердию герра Бутенопа, я получил довольно полное представление об астраханских промыслах. Главная статья дохода Астрахани, помимо торговли с Востоком (которая облагается по крайне запутанному тарифу), это продажа соленой рыбы и икры. В устье Волги вылавливается невероятное количество осетров, а степь вокруг изобилует солеными озерами. Удивительно, что при столь благоприятных условиях, рыба практически не идет на вывоз за границу, а в пределах России отправляется почти исключительно в центральные губернии и Москву. Как объяснила мне госпожа Сыромятникова, владелица большого и отлично устроенного рыбного завода, который мне удалось посетить, рыбу они поставляют летом Волгой до обширной ярмарки под Нижним Новгородом, а зимой санным путем прямо в старую столицу. Перевозка за пределы Империи, по ее мнению, обойдется столь дорого, что товар вряд ли найдет себе покупателя. Исключение составляет соленая икра высокого качества, которую греческие торговцы возят из Астрахани в Левант. Ее же мы с вами имели удовольствие пробовать в Карлтон-хаусе и в лондонском особняке нашего герцога.
Кроме того, герр Бутеноп вывез меня на осенний забой тюленей на один из островов Каспийского моря. Само море великолепно. Берега здесь так низки, что вскоре совершенно исчезают из виду, и со всех сторон остаются лишь вода и небо; трудно поверить, что под этой необъятной поверхностью море во многих местах очень мелко, так что мореплавание составляет известную трудность, особенно учитывая, что последняя лоция была составлена полвека назад.
Забой тюленей оказался одним из самых отвратительных зрелищ, какие я видел в своей жизни. Конечно, я понимаю, что необходимость вынуждает нас резать свиней и забивать быков. Однако необходимость не означает жестокости, а именно зрелище чудовищной жестокости мне пришлось наблюдать. Несчастным животным перегораживают путь к морю, и когда они устремляются к воде, пытаясь спастись от загонщиков, безжалостно забивают их огромными деревянными дубинами. Помимо прочего, это еще и на редкость расточительно: промышленников интересуют только тюленьи шкуры и жир. Вытопка жира происходит в самой Астрахани, поэтому шкуры с толстым слоем сала спешно солят и грузят на суда, оставляя на берегу груды гниющего мяса. Китобойный промысел, по крайней мере, предполагает сражение человека с животным, здесь же речь идет об откровенной и ничем не прикрытой бойне.
Чтобы не заканчивать на этой мрачной ноте, расскажу о своих дальнейших планах. Я намерен посетить степь, чтобы принять участие в соколиной охоте и посмотреть на жизнь калмыков. Герр Бутеноп уже договорился с неким калмыцким вельможей и сейчас занят подготовкой экспедиции. Я пригласил присоединиться к себе отца Конрада, думая, что ему будет интересно посмотреть на религиозные обычаи этого степного народа, который, будучи одной из отраслей монгольского племени, поклоняется Далай Ламе. Герр Бутеноп с гордостью сообщил, что при вельможе имеется жрец, обучавшийся своему ремеслу в Тибете. Господин Безухов также выразил желание принять участие в нашей поездке. Учитывая, что он отправлен в Астрахань именно для ознакомления с калмыцкими обстоятельствами, это весьма разумно. Кроме того, нас будет сопровождать чиновник из канцелярии Пристава при калмыцком народе по фамилии Иванов, и эскорт казаков во главе с урядником по фамилии Иванченко. Так что я не случайно назвал нашу поездку экспедицией.
На этом прощаюсь. Представляйте меня с соколом на перчатке, как на старинных миниатюрах. Почти жалею, что не прихватил с собой свой алый охотничий фрак. В степи он произвел бы впечатление.
Остаюсь вашим преданным и любящим сыном,
Фицуильям
18 ноября 1805 года
Ольмюц, 23 ноября 1805 года
Любезный кузен!
Надеюсь, послание мое застанет тебя в Астрахани. Надеюсь, потому что ни одного письма после Симбирска я от тебя не получил, и могу только догадываться, где ты сейчас.
Если верить добравшемуся до меня только вчера письму д'Арси из Одессы, он предупредил тебя, что на Кавказе чума. Уверен, что если ты в Астрахани, то проводишь время с пользой, поскольку по-другому не умеешь. А что касается твоего желания попасть военной дорогой на Кавказ, то как человек, за последние два месяца нахлебавшийся таких дорог, могу написать только: радуйся, что избавлен от такой необходимости.
Сейчас я впервые за два месяца попал на чистую квартиру и теперь наслаждаюсь покоем и уютом. То, что меня устроили прямо в гостиной спешно реквизированного дома, и моя походная кровать стоит едва ли не под клавикордами, меня не смущает. Главное, что там тепло, сухо и сравнительно тихо.
Мне пришлось пережить очередное отступление, так что я поневоле задумался: уж не приношу ли я несчастье? Как ни окажусь на Континенте, так попадаю под ретираду, что в девяносто девятом, что сейчас.
Я прибыл в Брюнн, в Главную русскую квартиру, 3 октября. Тогда все еще было сравнительно благополучно, и я успел насладиться гостеприимством моравского дворянства и привыкнуть к обращению Euer Hochgeboren(1). Правда, не больше, чем может наслаждаться светской жизнью человек, вынужденный постоянно помнить об интендантских фурах, груженных гульденами и талерами, полученными по банковскому письму у Фриса в Вене как наша субсидия.
Но потом Бонапарт, как и полагается, обвинив русских, что они воюют на золото Питта (французы уже десять с лишним лет не могут приступить к военным действиям, предварительно не помянув мистера Питта), занялся делом. Для начала он окружил под Ульмом армию Мака и 20 октября принудил его к сдаче. 13 ноября почти без боя была взята Вена, чем Бонапарт всецело обязан mille gasconnades(2). Маршал Мюрат попросту обманул князя Ауэрсберга, внушив ему, что император Франц уже подписал перемирие и, воспользовавшись его нерешительностью, захватил мост через Дунай.
После Ульма генерал Кутузов был вынужден начать отступление к Дунаю, через Линц на Кремс. Взятие Вены ухудшило и без того тяжелое положение. Возникла реальная угроза, что русские войска будут отрезаны от подходящих из Польши подкреплений и разделят судьбу армии Мака. Французы шли за нами буквально по пятам, пытаясь прижать к берегу, и я уже всерьез обдумывал, не придется ли топить повозки с золотом в реке. В Главном штабе вряд ли бы одобрили, если бы оно ушло во французский комиссариат.
Но потом генерал Багратион совершил чудо. Под Шенграбеном (это селение в Нижней Австрии неподалеку от Дуная) он сумел задержать французов на целые сутки. Не буду тебе описывать, какой ценой, это понятно и так. В результате войско Кутузова, выиграв сразу два дневных перехода, смогло оторваться от преследования и добраться до Вишау, где соединилось с корпусом Буксгевдена. Теперь я и наши гульдены в полной сохранности в Ольмюце, и мне предстоит не менее хлопотное дело: проверка того, как они тратятся. Ожидаю внезапных исчезновений в госпиталях до этого присутствовавших в ведомостях солдат, и прочих интендантских хитростей, известных как минимум со времен Иисуса Навина (уверен, что пока он останавливал солнце, кто-то в тылу торопливо списывал вечерние рационы).
В Ольмюце застало меня известие о нашей победе при мысе Трафальгар, неподалеку от Кадиса. 21 октября наш флот разбил эскадру де Вильнёва. К несчастью, адмирал Нельсон заплатил за победу своей жизнью, но сейчас в Лондоне идут великие торжества. "Сердца из дуба" еще раз подтвердили свою репутацию. На случай, если стану первым вестником нашей победы, сообщу тебе фразу, которую, как уверяют, Нельсон велел сигналить с флагманского корабля перед битвой: "Англия ждет, что каждый выполнит свой долг". Подлинное величие избегает цветистости, к которой так склонен Бонапарт. Впрочем, корабельной сигнальной системой не предусмотрены комбинации "корсиканский тиран" и "свобода Европы". И так слово "долг" пришлось передавать по буквам.
В Ольмюц уже успел прибыть Его Императорское Величество, и мы ждем русскую гвардию. Естественно, пока мы брели по раскисшим осенним дорогам под обстрелами французской артиллерии и набегами французской кавалерии, русская гвардия не торопясь двигалась из Санкт-Петербурга парадным шагом под полковой оркестр, с пожитками офицеров и ранцами рядовых на телегах. Что доказывает, что Россия, несмотря на клевету французов об азиатской империи и варварах с Севера, имеет полное право называться европейской державой: их гвардия ведет себя совершенно по-европейски.
Не буду подробно описывать тебе русского императора, благо, ты имел возможность видеть его собственными глазами. Наш принц в молодые годы не был и вполовину так хорош. Александра отличает то сочетание величавости и кротости, которое не может не обворожить, так что он внушает своим подданным любовь, доходящую до полного восторга. Все разговоры в русском штабе идут исключительно о том, что теперь, с прибытием Александра и ожидаемым подходом корпуса Эссена от прусской границы, Бонапарту не сдобровать. Особенно ежели прусский король перейдет, наконец, на сторону коалиции (Фридрих-Вильгельм по-прежнему пребывает в нерешимости; решимость ему чужда даже не силу сложности его положения, но по свойству характера). Все убеждены, что под командой государя нельзя не победить кого бы то ни было.
Что касается генерала Кутузова, то он сочетает придворные манеры с незаурядным воинским талантом. Чтобы так провести ретираду, требовались железные нервы и стальная воля. И тем и другим генерал, несмотря на вид старомодного светского любезника, наделен в полной мере. Мне уже успели рассказать, что император его не любит, считает слишком медлительным, осторожным и едва ли не трусливым (что, учитывая что генерал лишился глаза в турецких войнах, несколько нелепо), не забыв с насмешкой упомянуть, что при покойной императрице генерал, чтобы подольститься к ее последнему фавориту, графу Зубову, подавал тому кофе прямо в постель, за что был прозван "кофейником". Представляю тебе самому судить о достоверности этого слуха, прибавив только, что не бывает штабов без злобных пересудов и сплетен.
Из всех русских штабных офицеров, я ближе всего сошелся с капитаном князем Болконским. Это любимец генерала Кутузова, который поручил ему со мной взаимодействовать (наряду с прочими его многочисленными обязанностями). Князь — один из немногих штабных офицеров, который полагает свой главный интерес в общем ходе военного дела и мало интересуется слухами и сплетнями. Впрочем, встретив молодого человека, который холоден, замкнут, считает себя умнее других и имеет для этого все основания, я испытал своего рода déjà-vu, а почему — догадайся сам.
Князь Болконский начал общаться со мной с видом учтивой усталости, подразумевавшим, что, коли бы не его обязанность, он бы вовсе не стал со мной разговаривать, однако убедившись, что мне знакомо слово "диспозиция" и я имею некоторое представление не только об интендантских делах, постепенно оттаял. Секрет, да будет тебе известно, состоит в том, чтобы не отвечать на высокомерие высокомерием, а демонстрировать общее расположение, не подвергая при этом сомнению умственное превосходство собеседника. До поры, добавлю я. Но боюсь, с князем Болконским эта пора никогда не наступит, ибо среди многочисленных его добродетелей я не заметил чувства юмора. Зато, как я случайно узнал, он каждый день пишет своему батюшке. Так что ты перестал быть для меня образцом исполнения сыновнего долга.
Князь Болконский лично присутствовал при Шенграбене и высказал мне немало здравых суждений о ходе боя, особо упирая на важность артиллерийского контроля за высотами. Я мог с ним только согласиться, вспоминая, как под Алкмаром мы заняли песчаные дюны, но не смогли втащить на них орудия и потому не сумели воспользоваться своим преимуществом и французы спокойно ушли из Бергена.
По итогам наших бесед князь Болконский настолько расположился ко мне, что несколько раз приглашал выпить вина на свою квартиру. Он проживает при штабе в компании четырех других адьютантов и неизбежных клавикордов (немцы не мыслят себе без них светской жизни). Разморозившись, он оказался весьма приятным собеседником. Если он несколько излишне, на мой вкус, увлекается новейшей военной наукой и верит в преимущества Flankenbewegung"(3) против неприятеля, который, по мнению этой науки, должен кротко стоять, пока противник выполняет свой маневр, это вполне простительно человеку, который только прошел le baptême du feu(4) в первой своей кампании.
Уважение к немецкой военной науке сочетается в князе Болконском с нескрываемым восхищением гением Бонапарта. Этой континентальной причуды я никогда не мог понять, и особенно странно казалось встретиться с ней у русского вельможи. Князю, чей род отличается такой древностью, что Романовы для него — не более, чем выскочки, нелепо восхищаться низкородным корсиканцем, обязанным удаче не меньше, чем собственному таланту.
Но, как выяснилось, знатность рода в России никак не заменяет удачи. По словам все тех же сплетников, не пожалевших усилий, чтобы меня просветить, род Болконских некогда попал в опалу за то, что его глава участвовал в обсуждении государственных дел в гостиной своего друга, которого впоследствии обвинили в заговоре. Друг попал на плаху, прадед князя был бит кнутом и оказался на каторге, и только его отец сумел восстановить прежнее положение, в свою очередь поучаствовав в заговоре, который привел на престол императрицу Екатерину, а затем удачно женившись. Все кончилось, разумеется, опалой при отце нынешнего императора. К счастью, обошлось без кнута и каторги, только ссылкой в поместье, где отец князя пребывает и поныне.
Так что теперь я лучше понимаю и восхищение князя Болконского Бонапартом, и его желание отличиться в кампании. Это русский способ обеспечить процветание рода. Наш, связанный с заботой об унаследованных землях и их приумножении, в русских условиях, видимо, не слишком надежен. Именно поэтому единственный сын, каким является князь, отправляется на войну, видя в этом свою обязанность.
Мое признание, что я пошел в солдаты, потому что церковь мне скучна, а право сложно, было встречено с недоумением и воспринято как типичное проявление английской эксцентричности. Как я понял, эксцентричностью на континененте зачастую считается здравый смысл.
Князь Болконский искренне видит в военном деле не профессию, а призвание. Посмотрим, что он будет думать к исходу кампании.
С прибытием императора и гвардии генеральное сражение становится практически неминуемым. В поведении Бонапарта за последние недели все видят признаки слабости, и даже поговаривают, что он стремится всеми силами генерального сражения избежать. На мое замечание, что это не слишком похоже на его обычный образ действий, мне отвечают, что ему еще не доводилось сталкиваться с соединением австрийской отчетливости с русской храбростью. Думаю, до проверки истинности этого мнения осталось недолго.
За сим прощаюсь,
Твой воинственный кузен Ричард.
1) "Ваше Высокородие" — нем.
2) "Тысяча гасконад" — фр. То есть гасконская наглость. Маршал Мюрат был из Гаскони
3) Фланговый обход" — нем.
4) "Крещение огнем" — фр.
Астрахань, ноября 25 дня 1805 года
Милая моя Катенька!
Письмо твоё получила и весьма ему обрадовалась. Слава Богу, что у Машеньки горлышко совсем прошло. Липовый цвет с мёдом всегда помогает, средство самое надежное, только надобно смотреть, чтобы мёд был без патоки. А еще рада, что твой Коленька ту шаль с крупными пальмами, что ты присмотрела, тебе подарил. Жаль, что не увижу, как она тебе, но не сомневаюсь, что к лицу.
А у меня всё пошло не так и теперь сама не знаю, что мне делать. Пишу и слёзы капают. Я думала, что Андрей Иванович станет просить моей руки, и заранее намекала маменьке, что пора бы вынуть и проветрить приданую шубу, да перебрать бельё, всё ли цело и не недостаёт ли чего. И уж голубой левантин на платье присмотрела. С серебристым отливом, и материя ноская. Папеньке наверняка уступку сделают, торговцы его уважают.
Но тут приехал к нам из Москвы знатный английский господин Дарси, а с ним губернский секретарь Безухов. Андрея Ивановича назначили господина Дарси всюду сопровождать. Папенька говорит, что Его Сиятельство ему доверие оказал и это для карьеры хороший знак. А только Андрей Иванович совсем пропал: то на рыбный завод уедут, то на соляные промыслы, то и вовсе на тюлений бой в море. А теперь к калмыкам.
Я господина Дарси на обеде у Ивана Афанасьевича видела. Красавец, как все и говорили. Держится гордо, лишний раз не улыбнется. С дамами любезен, но никого не отличает, на смешки и хихиканье внимания не обращает, а обсуждает разные дела. С папенькой поговорил о том, какие и откуда бумажные материи через таможню идут и что тот думает об Астраханской таксе. Папенька потом очень был доволен, тем более господин директор сказал, что никто материй лучше Дмитрия Алексеевича не знает.
Пётр Кириллович, который губернский секретарь Безухов, совсем другой. Но в этом и беда. Хоть у него и малый чин, но он в родстве с одним князем и тот ему дает в год десять тысяч рублей. У нас об этом сразу разузнали и стали Пётра Кирилловича в гости зазывать.
Пётр Кириллович никому не отказывает, а к нам зачастил. Маменька, конечно, умеет гостей принять, а его теперь зовёт к чаю запросто, и всегда велит печь наш пирог и подавать ту пастилу, что Пётр Кириллович раз похвалил. А мне велит на гитаре играть и "Чертог златой" ему петь. Чтобы показать, что мы нынешнюю моду знаем.
Пётр Кириллович приходит, чай пьёт, со мной шутит или говорит о непонятном. Третьего дня спросил меня, что вы, Авдотья Дмитриевна, думаете о Бонапарте. Я сказала, что отроду о нём не думала: злодей и злодей. А Пётр Кириллович принялся объяснять, что Бонапарт, наоборот, дал французам законы. Я спросила, отчего же тогда государь с ним воевать пошёл? Государь, уж верно, знает, что делает. Пётр Кириллович мне что-то долго втолковывал, я только головой кивала, а сама думала, что надобно присмотреть, чтобы Акулька мне батистовые нарукавнички при глажке не испортила. А он вдруг спрашивает, согласна ли я, что Бонапарт великий человек. И смотрит. Я растерялась и сказала, что о великих людях не мне судить. Он, кажется, этим огорчился, а потом снова разулыбался и попросил еще пирога. Маменька тут же сказала, что я сама пекла, и что я мастерица пироги печь. И к чему было говорить!
Андрей Иванович с моря вернулся, пришел на чай, Петра Кирилловича увидал, губы поджал и с тех пор больше носа не кажет. Я попросила папеньку спросить, чего он к нам захаживать перестал, а он отговорился делами. Дескать, готовится к поездке в степь, хлопот много.
Но чем я виновата? Это маменька Петра Кирилловича привечает, я бы его век не видала. Он мне нисколько и не нравится: он большой, грузный, сядет, под ним кресло трещит. И ручищи огромные. И неуклюжий, вечно норовит что-то уронить или сбить. Недавно любимую маменькину чашку разбил, но она и тут не рассердилась. Говорит: "Будет тебе счастье, заберет в Москву, заживешь столичной барыней!"
Да зачем мне в Москву? Я там не знаю ни как квартиру нанять, ни где прислугу взять, ни какие на рынке цены. В Москве народ прожженный, всякий станет обманывать, а Пётр Кириллович ничего не заметит. Я тут его недавно спросила, в какой цене в Москве осетрина, говорят, чуть ли не втрое против здешней. Так он только глазами захлопал и сказал, что никогда не справлялся. И сколько у него выходит на стол, тоже не имеет понятия. Так и десяти тысяч надолго не хватит!
А еще напишу тебе, только ты Николаю Васильевичу это не вздумай прочитать, а то будет ужасно стыдно. Акулька сказала, что Пётр Кириллович жизнь ведет разгульную, от нас едет по трактирам и непотребным домам. И даже не скрывается, об этом в Астрахани любой кучер знает, а прислуга и подавно. И зачем мне такой муж? Слёзы лить, из трактира дожидаючись, а потом спать укладывать, как бедная Анна Петровна? У него жизнь не связана, захочет — переменит. А я так не хочу.
Вот Андрей Иванович по трактирам не ходит. Про него никто слова плохого не говорит. И он тихий, спокойный, и чашек не бьёт!
И домик у него такой миленький, опрятный. Вчера ехали мимо. И сад есть, и хлев. Только хорошо бы посмотреть, что внутри, сухи ли комнаты и удобно ли кухня поставлена. И какая у него корова, хорошо ли доится, и чисто ли ходит скотница.
Вот, замечталась совсем. Если Пётр Кириллович ходить не перестанет, не знаю, что и делать. Маменьке я сказала, что за него не хочу, а она рассмеялась и отвечала, что он меня ещё не просил. Будто непременно надо дождаться, чтобы попросил, а тогда уже отказывать и всех обижать! Папенька молчит, но я вижу, что и ему такая партия кажется завидною.
Я вот что надумала. С Пётром Кирилловичем прибыл один монах, отец Кондратий, из монастыря в Симбирске. Его настоятель послал какие-то дела улаживать. Он и набожный, и любезный, маменька его, несмотря на молодость, очень почитает и в гости зовёт. Нарочно для него печем пирожки на постном масле, он с малосольной осетриной любит, и с грибами и капустой. Так я хочу с ним наедине поговорить, чтобы он Пётру Кирилловичу объяснил, что не надо к нам ходить. Он монах, это не грех. Он сейчас с Петром Кирилловичем и господином Дарси к калмыкам в степь уехал. И Андрей Иванович с ними. Как вернутся, сразу и поговорю.
А что больше делать, не знаю. Пётр Кириллович человек, может, и неплохой, но сердцу не прикажешь.
Вот такая у меня беда, милая Катенька. Напиши мне свое мнение, что ты мне присоветуешь.
Остаюсь любящая тебя
Дуня.
А сколько у вас в год выходит на молоко и масло? Ты не думаешь корову завести?
Его Сиятельству господину Астраханскому гражданскому губернатору князю Дмитрию Васильевичу Тенишеву
Титулярного советника Андрея Ивановича Бутенопа
Донесение
Имею честь донести Вашему Сиятельству, что в Цатхальском аймаке, в котором мы ныне пребываем, открылась повальная болезнь, род коей без скорого лекарского освидетельствования определить невозможно.
Первым из находящихся при нас русских занемог состоящий при губернском секретаре Петре Кирилловиче Безухове человек Фёдор Иванов. Болезнь его началась сильным ознобом, после чего последовали жестокий жар, боль в голове и во всём теле, кашель, стеснение в груди и крайняя слабость. Ныне он находится в весьма опасном состоянии, лежит большей частью без памяти, в бреду никого не узнаёт и с великим трудом принимает питьё.
Вслед за ним занемогли английский господин Дарси, коллежский секретарь Иванов из канцелярии Главного пристава калмыцкого народа и находящийся при нас иеромонах Симбирского Покровского монастыря отец Кондратий. У всех троих сильный жар, головная боль, ломота, кашель и слабость. Господин Дарси временами впадает в забытьё и подняться не может; отец Кондратий и коллежский секретарь Иванов находятся в памяти.
В аймаке теми же или сходными припадками занемогли пятеро калмыков. Двое из них уже умерли. Один, старик, занемог вчера после полудня и скончался ещё до рассвета; другой, молодой человек, умер нынешним утром, после сильного жара, бреда и кровотечения из носа. Трое прочих лежат, причём один из них весьма слаб и едва отвечает на вопросы.
Наружных опухолей в пахах и под мышками, нарывов и явных тёмных пятен на теле, сколько удалось узнать, ни у больных, ни у умерших не замечено. Однако один из умерших скончался столь скоро, а болезнь обнаружилась почти одновременно в нескольких кибитках, что без лекарского заключения почитать её безопасною не осмеливаюсь.
Губернский секретарь Безухов и я доныне остаёмся здоровы. За господином Дарси смотрят человек графа Ростова Иван Васильев и английский служитель Пул, которые также ещё не занемогли. Больного Фёдора поместили особо, сколько здешнее положение дозволяет.
По согласию с зайсангом велено аймаку до получения распоряжения Вашего Сиятельства с места не сниматься, людей из него не выпускать, посторонних не принимать и больных по возможности отделить от здоровых. После двух последовавших смертей между калмыками возникло великое смятение; некоторые намеревались оставить аймак, и удержать их удалось лишь при содействии зайсанга Дорджи Убашева и урядника Степана Иванченко, начальствующего над казаками.
Посланный с сим донесением человек при больных не находился. Ему велено ни с кем в дороге близко не сообщаться и вручить сию бумагу немедленно по прибытии.
В рассуждении быстрого распространения болезни, двух уже последовавших смертей и крайней опасности, в которой находится английский господин Дарси, всепокорнейше прошу Ваше Сиятельство приказать немедленно прислать лекаря с потребными медикаментами для освидетельствования больных и определения рода болезни, не имеет ли она признаков моровой язвы, а также повелеть, какие впредь принять меры.
О дальнейшем состоянии больных и о числе вновь занемогших не премину доносить особо, если сам останусь в силах исполнить сие.
Титулярный советник
Андрей Бутеноп
8 декабря 1805 года
Наконец сумел выкроить время, чтобы сделать запись.
С утра, как обычно, таскал воду. Я уже приноровился к здешним кожаным вёдрам. Вместо колодца у них вырытая прямо в земле глубокая яма, в которую медленно просачивается вода. За ночь ее набирается довольно, чтобы черпать, но к вечеру на дне остается только небольшая лужица. Это называется "худук". Воду достают кожаным мешком на длинном шесте; сперва под укоризненными взглядами калмыков я умудрялся расплескать едва не половину, но теперь и поднимаю, и выливаю в ведра, и тащу почти без потери.
Сегодня одна старуха, к которой Манжейка почтительно обращается "эджи", сказала при мне: "Сэн залу". Манжейка перевёл: "Хороший вьюнош". Я был горд до смешного, хотя вряд ли смогу отличить ее от прочих пожилых женщин. Все они очень худы, смуглы то ли от степного солнца, то ли от дыма, морщинисты и носят маленькие, отороченные овчиной шапочки, из-под которых свисают седые косы.
Вода — главная моя забота, потому что ходить по воду во многих кибитках некому. На то, чтобы натаскать её, уходит все утро. Надо, чтобы хватило и на мясной бульон, который здесь варят в чугунных котлах, установив их на треножник прямо над открытым огнем, и на чай, который заваривают в тех же котлах. На умывание калмыки воды не тратят, но Иван Васильев завел правило обтирать тех, кто лежит в жару. Первое время калмыки противились этому странному русскому обычаю, но поскольку обтирание приносит облегчение, смирились.
Еще одна забота — стада. Они круглый год пасутся в степи, но тоже нуждаются в воде. Снега нынче, как мне объясняли, выпало мало, хотя каждый раз, как выхожу из кибитки, я вижу вокруг заснеженную пустую степь. Овцы кое-как обходятся, но лошадям воды не хватает и их надо водить к водопою. Позавчера меня взяли помогать, и оказалось, что до водопоя надо добираться верхом несколько часов. Я весь закоченел, так что необходимость черпать воду из худука и разливать ее по водопойным ямам, пока пастухи носились вдоль стада и криками сгоняли к ним лошадей, оказалась даже кстати.
А еще Иван Васильев посылает меня помогать собирать лепешки сухого скотского помета, которыми здесь топят костры. Деревьев в степи нет, и "аргасун", как калмыки называют такие лепешки, заменяет им дрова. Занятие это считается женским, но здоровых женщин осталось немного, так что пока те из них, кто не в силах покинуть зимовье, прямо у кибиток доят коров, я хожу в степь с теми, кто крепче и лучше держится на ногах. Они знают, где недавно пасся скот и как искать лепешки. От меня им толку мало, я даже в очках едва могу отличить эти лепешки от снега и травы. Но зато могу таскать наполненные мешки в аймак.
Я беру сразу по два, а то и по три, к их явному восторгу и удовольствию. Они называют меня "Орс баатр", то есть "Русский богатырь". Андрей, наверно, посмеялся бы над степным простодушием, но я считаю это самым изысканным комплиментом. Те свойства, что в свете всегда были мне стеснительны, если не вредны — крупность и мужицкое телосложение, наследственные в нашей породе — здесь дают положение почти что героя. Что не сделаешь, чтобы оправдать такую веру!
Первое время я вечерами падал на кошму, и сил не было даже на то, чтобы напиться чаю, в который по калмыцкому обычаю кроме молока добавляют большой кусок масла и крепко солят. Сначала напиток этот казался мне отвратителен, но он удивительно подкрепляет силы. Теперь я нахожу, что он не только питателен, но и вкусен, а букет соли и баранины (масло калмыки держат в высушенных овечьих желудках) даже приятен. Отец Кондратий со мной соглашается, а вот Дарси в бреду чашку отталкивает, а когда в сознании, пьет через силу и жалуется на невыносимую горечь.
Со вчерашнего дня у меня появился напарник: Манжейка Санчиров достаточно оправился, чтобы тоже таскать воду. Ко всему он ещё и вполне бойко говорит по-русски, так что теперь мне нет нужды всякий раз, как надо объясниться, разыскивать Сергея Кузьмича. Сам я выучил только "Менду" (так они здороваются), "Усн", то есть "вода", и что-то вроде "Ханжанав", что заменяет наше "Спасибо".
А еще Манжейка обещал при первой возможности проводить меня к здешнему бакши, то есть калмыцкому священнику. Он отзывается о нем с величайшим почтением, как о человеке ученом и едва ли не колдуне. Но бакши занят не менее нас: его беспрестанно зовут к больным, он ходит из кибитки в кибитку, читает молитвы и уделяет своей пастве по несколько капель воды из серебряного сосуда, более всего похожего на небольшой кофейник. Манжейка свято верит в целебные свойства этой воды.
Бакши мал ростом, худ, весь покрыт морщинами, с тонкими усами и без бороды. Я первый раз увидал его при официальном обеде у зайсанга. Сейчас, обходя больных, он наряжен в овчинный тулуп, из-под которого виднеется желтый халат, а тогда был одет в красный кафтан, а на голове у него была желтая шапка, более всего похожая на богатырский шлем. Взгляд его блестящих старческих глаз сразу притянул меня к себе, а лицо поразило строгим, умным и проницательным выражением. Дарси как ни в чем не бывало завел с ним беседу о Тибете, которую Манжейка переводил по мере возможности. Бакши отвечал неторопливо и громко, не испытывая перед Дарси ни малейшего смущения. Я так и не набрался духу обратиться с вопросом, но чувствую необходимость и даже неизбежность вступления с ним в разговор.
Сергей Кузьмич, правда, предупредил меня, что бакши, который побывал на китайской стороне, может быть даже и опасен. Впрочем, он постоянно твердит, что калмыкам доверять нельзя.
Сейчас Сергей Кузьмич, несмотря на то, что регулярно, заливаясь кашлем, окуривался дымом, всё-таки слёг, предварительно ещё раз напомнив, что "калмыки обманут и бровью не поведут; такой уж народ". Это его излюбленная фраза, к которой он неизменно добавляет:
— Меня им, Пётр Кириллович, конечно, не провести, я все их хитрости насквозь вижу, двадцать лет с ними управляюсь.
Сергей Кузьмич обращается с калмыками с виду пренебрежительно, держится неприступно и важно и полагает должным самое раболепное почтение с их стороны. Но беды их принимает близко к сердцу. Пока сам не свалился, беспрестанно обходил кибитки, чтобы выяснить, где есть больные и где совсем не осталось здоровых. Послал казаков проверить отдалённые кочевья, хотя урядник Иванченко и заявил, что ему едва хватает людей караулить, чтобы никто тайно не покинул аймак. И оказался прав: на одной из стоянок из-за поветрия вымерли все, кроме одной девочки, которую казаки привезли к нам. Бедный ребенок, похоже, ничего не понимал, и только цеплялся за полу чекменя везшего ее казака.
Впрочем, всё это я пишу, чтобы отвлечься мыслями от главного. Вчера умер Фёдор.
Фёдор умирал долго и мучительно. Как мы радовались, когда присланный губернатором лекарь, прикрывая лицо платком, смоченным уксусом, объявил, что в аймаке поветрие катаральной горячки, а не чума, как все опасались. Но оказалось, что повальная горячка, которую Дарси, а вслед за ним и господин Бутеноп, называют модным словом "la grippe" — и я только в аймаке понял, почему, когда увидел, как Фёдор пытается втянуть воздух и не может — может быть так же смертельна. И лекарства от нее нет, как бы ни важничал лекарь. Привезенную им микстуру Иван Васильев тут же забрал для Дарси и господина Бутенопа. А даже если бы не забрал, много ли толку было бы от ложки этого средства? Больше Фёдору бы не досталось.
Дарси и Бутенопу учёная микстура тоже не слишком помогла, Дарси до сих пор лежит пластом и Пул от него не отходит. Бутенопу вроде бы немного полегчало, так что сегодня он рискнул выбраться из кибитки и, завидев меня с мешком аргасуна, даже приветствовал слабым кивком, несмотря на свое почти нескрываемое ко мне недоброжелательство. Видно, никак не может простить, что я больше прислушиваюсь к мнению Сергея Кузьмича. Но тот уже почти четверть века служит по калмыцкой части, и, верно, разбирается в степных обычаях лучше чиновника из губернаторской канцелярии.
Лекарь при первой же возможности нас покинул, заявив, что ему надо с докладом в Астрахань, и посоветовав доверять природной конституции больных, вовремя их поить и по возможности держать в тепле. Как заметил по этому поводу Дарси (тогда он еще был в сознании), и то хорошо, что совет был даден бесплатно.
Сам замечаю, как мысль все время цепляется за посторонние предметы и норовит убежать в сторону от главного — смерти Фёдора. Думать об этом невыносимо. Чувствую себя хуже, чем после Усолья. Вновь голос в голове непрестанно шепчет: "умрешь — всё кончится. Умрешь и всё узнаешь, или перестанешь спрашивать". Смерть, которая всё кончит, может притти завтра или послезавтра. А даже ежели все обойдется благополучно и мы вернемся в Астрахань, всё равно жизнь только мгновение в сравнении с вечностью. Но с тех пор, как я увидел смерть вблизи, умирать мне страшно. Зачем человек страдает, мучается, а потом перестает быть… Зачем? Не может быть, чтобы не было ответа, но где его искать?..
В аймаке уже умерло восемь человек, в основном старые люди и дети, и Фёдор стал девятым. Отец Кондратий сумел встать и дойти до него, чтобы соборовать, хотя мне пришлось почти что нести его на себе. Но я рад, что смог оказать Фёдору эту последнюю услугу. Ему это было важно: это было видно по тому, как он просветлел при виде отца Кондратия, хотя уже почти не мог говорить.
Бедный Фёдор горел в огне, и всё, что я мог, это подавать ему напиться, пытаться кормить, пока он еще мог глотать, укутывать, когда его бил озноб и снимать кошму, когда у него снова начинался жар. Он всё пытался извиниться за то, что обременил меня заботой о себе, а я думал: как же я буду без Фёдора?
Конечно, это un égoïsme impardonnable(1), но я вырос на его руках. Батюшка приставил его ко мне пестуном, когда мне было лет пять или шесть, и меня только забрали от Власьевны. Помню, как я рыдал, расставаясь с ней, но Фёдор сумел меня ободрить, объяснив, что я уже большой мальчик, и папенька ждет, что я буду вести себя, как подобает. Он всегда был рядом, и я знал, что, несмотря на свое ворчание, он предан мне всей душой. Сколько раз он скрывал от месье Шабо мои проделки, а как-то раз взял на себя вину за разбитые чашки, которые я опрокинул, разыгравшись в бильбоке: я не ожидал, что шарик отлетит в сторону и попадет по полке буфета. Его за это выпороли, и я помню, как со слезами просил прощения и совал ему кусок сахару, сохраненный мной от обеда, а он говорил: "Ничего, барин, мне не привыкать".
И за границей мы тоже не расставались, хотя он местных обычаев не одобрял, и полагал, что во Франции люди ведут себя слишком вольно. Особенно раздражали его мои парижские приятели, которые, по его мнению, обходились со мной без должного почтения. Узнав, что отец Леклерка до сих пор держит трактир в Ланне, он настойчиво пытался убедить меня, что сыну графа Безухова невместно общаться с молодыми людьми низкого звания. На мои слова, что маршал Мюрат тоже сын трактирщика, он только пожал плечами и сказал, что у французов и государь ненастоящий, не то, что генералы.
Я знаю, что иная русская прислуга, соблазнившись французской вольницей, могла покинуть господина. Опытный камердинер всегда найдет себе место, тем более в Париже, где теперь обилие nouveaux riches. Но Фёдору такое и в голову не приходило. Он был истинно верный человек, верный не по обязанности, а сердцем и душой.
А теперь я его потерял, и всё, что мог, это сидеть рядом и держать его за руку. Слезы подступали к горлу и мешали мне говорить. Да что бы я ни сказал, всё это было слишком мало и ничтожно в благодарность за целую жизнь, проведенную в заботе обо мне!..
На этом вынужден закрыть дневник: явился Манжейка звать к Ивану Васильеву, опять что-то срочно понадобилось. Допишу, когда вернусь.
Добавлю только, что тело Фёдора по совету Сергея Кузьмича перенесли в нетопленую кибитку, чтобы сохранить и по возвращении в Астрахань похоронить по-христиански. Хотя я не верю в Бога, мне отрадно думать, что Фёдор не останется в чужой степной земле и не исчезнет там в нигде.
1) "Непростительный эгоизм" — франц.
14 декабря 1805 года
Любезный кузен!
Пишу тебе из русской Главной квартиры перед отъездом в Лондон. Поскольку проезд через прусские земли пока открыт, к концу месяца рассчитываю быть в Гамбурге, а оттуда отплыть в Англию первым же пакетботом. Миссия моя окончена, деньги сданы под расписку в русское интендантство, и я свободен.
Радоваться этому я не могу, потому что кампания завершилась катастрофой, сделавшей Бонапарта хозяином континента. В наших газетах эта новость, думаю, уже появилась или скоро появится, в русских — вряд ли. Думаю, известие о поражении дойдет туда не раньше, чем в столицу вернется сам император. Пока же русская армия движется через Венгрию на Галицию, а австрийцы усиленно торгуются с Бонапартом об условиях мира, отлично сознавая, что у того все козыри на руках. Граф Гаугвиц, по дошедшим до меня слухам, также готов пойти на дипломатическую капитуляцию, предварительно выторговав для Пруссии Ганновер; не только баварский курфюрст, который, по всему, вот-вот возложит на себя столь страстно желаемую корону, торопится нажиться на австрийской беде. Впрочем, было бы странно ожидать от немецких князей, чтобы они внезапно прониклись высокими идеями и ринулись на защиту безопасности и независимости Европы от узурпатора. Зная австрийцев, можно не сомневаться, что и они попытаются извлечь из своего поражения какую-нибудь выгоду и у них наверняка получится: корсиканскому выскочке трудно устоять перед тысячелетним династическим коварством.
Отведя душу на безответных немецких государях, расскажу тебе, наконец, что произошло. Союзники проиграли генеральное сражение, которого на русской квартире все ожидали с таким нетерпением и уверенностью в победе. Все, кроме генерала Кутузова. В императорской свите пренебрежительно замечали, что le vieux est d’une humeur de chien(1), но, как оказалось, он единственный предвидел события. Самодовольство же остальных начальников оказалось столь велико, что генералу Кутузову уже в последний момент пришлось указать одному из полковников, что перед наступающей колонной следует развернуть стрелковую цепь (знание, которым положено обладать любому прапорщику).
Бонапарт еще раз подтвердил, что как полководец не имеет себе равных. Он сумел воспользоваться всеобщей уверенностью в победе, чтобы выманить союзную армию как раз на те позиции, которые его устраивали. Для этого он неделю разыгрывал неуверенность и слабость, посылал генерала Савари к императору Александру с предложением переговоров, и даже очистил единственные в этой местности высоты около деревни Прац, будто бы подготовляясь к отступлению. Ему поверили. В строгом соответствии с военной наукой и основываясь на доскональном знании местности (где он в прошлом году проводил маневры), генерал фон Вейротер изготовил план, согласно которому союзники, сойдя с Праценских высот тремя колоннами, должны были ударить в правый, по всем данным разведки ослабленный фланг Бонапарта, охватить его армию и выдавить его к Богемским горам, где и добить.
Все это и было проделано 2 декабря. Но, пока три колонны, блуждая в тумане (утро выдалось холодным и на редкость мрачным), пытались найти французский фланг, французы, под прикрытием того же тумана, подобрались к высотам и ударили прямо в центр союзной армии, который состоял только из соединенной колонны графа фон Коловрата и генерала Милорадовича. Последовал хаос, высоты вновь перешли к Бонапарту и оттуда он мог, уже не таясь и не торопясь, обстреливать остальные колонны, пока французская пехота и кавалерия маршала Даву держали их мертвой хваткой. Маршал Сульт, обеспечив высоты, присоединился к Даву и ударил союзным силам в тыл, что и завершило разгром.
Я описываю все это вполне уверенно, но это, конечно, raisonner après coup(2). В самый момент сражения я мог наблюдать только внезапно объявившиеся из тумана синие французские мундиры (которым, согласно плану, надлежало быть в миле с лишком), за чем последовала беспорядочная стрельба, нахлестывание лошадей, крики "Спасайте государя!", "Zum Henker diese Russen!"(3) и "К черту немцев!", и, конечно, грубая ругань сразу на пяти языках и прочие проявления паники, превращающей войско в мечущуюся толпу.
Мы с Купером, следуя за генералом Кутузовым, сумели под роем пуль выбраться из давки. И тут обнаружилось, что в самом центре прорыва еще держится русская батарея, однако никто не спешит обеспечить ее прикрытие. Надо отдать должное князю Болконскому — едва генерал указал ему на это обстоятельство, он моментально оценил шанс, соскочил с коня, подхватил знамя и с криком "Ребята, вперед!" повел в атаку ближайший батальон, до этого пребывавший в полной растерянности. Ему удалось повернуть ход событий, но, увы, ненадолго. Почти сразу он был ранен, упал, и русская атака захлебнулась.
Генерал со слезами наблюдал за, как все полагали, неизбежной гибелью своего любимца. Но тут Купер проявил свойственный ему здравый смысл. Со словами: "Чего стали как...!" (эпитет можешь добавить сам), он соскочил с коня. Бой к тому времени с батареи сместился вправо, и у нас было несколько минут, пока французы пробивали себе дорогу на гребень. Так что я вместе с Купером сумел подобраться к князю Болконскому, лежавшему навзничь вместе со знаменем. Купер полоснул ножом вдоль древка, срезал полотнище, и мы, перекатив князя на него, оттащили его с места сражения и водрузили на куперова коня, после чего торопливо последовали за свитой генерала. Через полчаса мы были в деревне Гостиерадек, где оказались хотя и среди спутанных, но отошедших в относительном порядке русских войск.
Князь Болконский все это время бормотал что-то по-французски. Купер, взвалив его поперек седла и отирая пот, поинтересовался у меня: "О чем он, сэр?" Я прислушался, но сумел разобрать только "le ciel infini"(4) и "il n’y a rien... rien que lui..."(5), о чем и сообщил Куперу. "Чего только не примерещится, когда в голове дыра!" — только и сказал тот и ухватил коня за повод. Князь Болконский был действительно тяжело ранен в голову, но ему повезло: обошлось без нагноения и мозговой горячки, которые могли бы сделать его или покойником, или идиотом.
Когда я перед отъездом навестил его на квартире у местных жителей, коим раздали на попечение раненых, он уже был в полном рассудке, хотя слаб и очень мрачен. К счастью, мне было поручено доставить ему полученное на его имя только на днях письмо, где его, как оказалось, извещали о том, что у него полтора месяца назад родился сын, и что молодая мать вполне благополучна. Известие о появлении у рода наследника способно развеять самый черный сплин, что и произошло в данном случае. Князь заметно приободрился. Заметив это, я сообщил ему, что генерал Кутузов намерен представить его к русскому ордену Св. Георгия, что считается высочайшим боевым отличием и сравнимо с нашим упоминанием в депешах. Вполне по заслугам, добавлю уже от себя.
Однако князь нахмурился и заметил, что после Аустерлица (проигранное сражение, похоже, войдет в историю вместе с именем этого моравского городка) осознал ничтожность воинской славы, не исключая Бонапартову, прибавив, что никто не может понять значения жизни и еще более — смысла смерти. На это философическое рассуждение я поздравил его с успешным завершением первой кампании. Все мы отправляемся в нее с головой, набитой мечтами о подвигах и славе. Всем требуется время, чтобы понять, что война — подлая сука и что она своё всегда возьмет. Если удастся выжить, конечно.
Князь Болконский явно задумался, но тут же спохватился и поблагодарил меня за спасение. Мне оставалось только честно сказать, что благодарить ему следует моего ординарца Купера. Который перед отъездом совершенно безобразно напился на гульдены, переданные от признательного князя. И, боюсь, там много еще осталось.
Так что завтра я отправляюсь в Гамбург, имея с собой интендантские расписки и похмельного Купера. Надеюсь, пакетботы все еще ходят: гамбургское купечество не так просто запугать, это не первая война на их веку.
Что касается проигранного сражения, если мое письмо дойдет в твою Астрахань ранее, чем русские газеты, решай сам, стоит ли об этом объявлять. Вестник может стать ответственным за несчастье, а тебе вряд ли стоит портить отношения со своими гостеприимцами.
Добавлю только, что вскоре, судя по всему, мы можем остаться наедине с Бонапартом. Адмирал Нельсон совершил даже больший подвиг, чем все думали.
Обнимаю тебя в надежде на встречу на родине и рассчитываю, что до меня наконец дойдет хотя бы одно твое письмо. Похоже, война свела на нет все нынешние достижения в почтовом сообщении.
Ричард
1) "Старик в сучьем настроении" — франц. Или, как перевел граф Толстой, "старик сильно не в духе".
2) "Размышления после события", т.е. задним числом — франц.
3) "К черту русских!" — нем., причем полуграмотный. Претензии к графу Толстому, текст взят у него.
4) "Бесконечное небо" — франц.
5) "Ничего... ничего нет кроме него" — франц. "Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!" — это Ричард уже не дослушал.
26 декабря 1805 года
Поветрие пошло на спад, и уже четыре дня, как нет ни единого нового больного. Всего в аймаке умерло семнадцать душ: женщины, старики и четверо детей, которых жаль особенно. Мой несчастный Фёдор считается восемнадцатым. Остальные понемногу приходят в себя. Сергей Кузьмич, хотя и не встает, потребовал, чтобы зайсанг предоставил ему полную ведомость умерших и переболевших. Отчего я временно лишился помощи Манжейки: тот сейчас занят переписыванием сочинения своего начальника на русский язык.
Дарси тоже поднялся на ноги, хотя и ходит, опираясь на руку Пула, и быстро устает. Жалуется, что видеть не может вареную баранину, хотя она здесь отменная, молодая и свежая. Пул с Васильевым как-то исхитрились и приготовили ему на костре бараньи котлеты, за что он был совершенно по-детски благодарен. Болезнь отчасти лишила его привычной ледяной невозмутимости, но, думаю, она еще вернётся.
Дарси, поинтересовавшись числом, сообразил, что вчера было английское Рождество. Он не собирался встречать его в степи, но раз так получилось, извлек из своего багажа молитвенник и сегодня весь день его читает. Пул благоговейно заметил, что мастер Фицуильям благодарит Господа за избавление от болезни. Странно, что человек с умом и образованием Дарси продолжает верить в Бога! Но ему в детстве объяснили, что надо верить, и он более ни разу не усомнился.
Порой я завидую такой способности следовать вкорененным с детства принципам. Возможно, у меня было слишком много учителей, которые зачастую друг другу противоречили, сами того не зная. Дарси считает, что мне пошел бы на пользу университет. И это возможно, но батюшка к немецким университетам, как и ко всему немецкому, относился пренебрежительно, а во Франции старые университеты упразднили, а новые создать не успели. В новомодную École Polytechnique(1) меня бы не взяли: они там, как и Дарси, помешаны на математике, к которой у меня нет ни дара, ни интереса.
Отец Кондратий тоже вполне оправился и даже выезжал на днях в степь с погонщиками, после чего весь следующий день отлеживался. Мне следовало бы его предупредить, помня, как я сам таскал ведра к водопойным ямам, но я по своей вечной рассеянности забыл. Когда я в этом покаялся, отец Кондратий только улыбнулся и сказал: "Друг друга тяготы носите, Пётр Кириллович, всё по апостольским заповедям". Заношусь перед Дарси, а сам в родительской вере разбираюсь дурно.
Сейчас отец Кондратий готовится служить рождественскую службу для казаков. Сергей Кузьмич выразил твердое намерение присутствовать и распорядился, чтобы зайсанг выделил под службу самую просторную кибитку и предоставил для разговенья лучшего молодого барана. Хотя казаки и раньше не постились, но в дороге и беде, как объяснил отец Кондратий, это дозволительно. Калмыки хлебопашеством не занимаются, хлеба не едят, о кашах не имеют понятия, а у нас с собой провизии было только на неделю. Без мяса и молока мы бы просто умерли с голоду.
Иван Васильев уже успел кибитку осмотреть и в свою очередь распорядился хорошенько ее выморозить: местные жилища изобилуют насекомыми, в чем мы все имели возможность многократно убедиться. Теперь он морозит кошмы, чтобы выстелить кибитку, и собирается устроить стирку казацких рубах. Для этого мне надо будет наносить воды, с остальным они справятся сами. Васильев договорился, что баранину приготовят женщины, а то урядник Иванченко по казацкому обыкновению собирался жарить ее прямо на шомполах. Иванченко поговаривает о том, чтобы послать наряд в ближайшую ватагу за осетриной, но Васильев пока опасается и предлагает подождать еще три дня, чтобы убедиться, что больше никто не заболеет.
Вместо водки будет арза, которую калмыки гонят из молока. Казаки жалуются, что она не довольно забориста, а Сергей Кузьмич этому только рад: "А то перепьются и начнут буянить, не посмотрят, что Святая ночь!"
Отец Кондратий позвал на службу Дарси, на что тот сразу же согласился. Судя по его спорам с отцом Кондратием, с англиканским Богом вообще нетрудно поладить, а уж присутствие на православном богослужении тот простит наверняка. Господин Бутеноп, хоть и лютеранского вероисповедания, тоже намерен присоединиться, но более, я думаю, из чинопочитания и для подачи казакам хорошего примера.
Нет, это дурная и нехорошая мысль. Мне ли придираться к чужой вере, когда я то и дело попадаю впросак со своей и никак не могу разобраться, во что вообще верить.
Случившаяся в аймаке беда открыла мне глаза на мою прежнюю презренную и развратную жизнь, которая вся протекала между вечерами, обедами, завтраками, танцами, не давая мне времени опомниться, что в Петербурге, что в Астрахани. Я не виню Якова: он всеми силами старался меня развлечь. Виноват я сам, хотя я и не хотел этого.
Как легко, как мало усилий требуется, чтобы сделать людям добро и как мало мы об этом заботимся! Я почти стыжусь, принимая благодарность здешних простых и добрых людей: своим сильным сложением и здоровьем я обязан исключительно отцовской породе, никакой моей заслуги тут нет. Нет моей заслуги и в том, что болезнь меня пощадила.
А еще я понял, что как нет положения, в котором человек был бы вполне счастлив, так нет положения, в котором он был бы несчастлив. Смерть Фёдора — страшное горе, но горе для меня, а он остался в цепи жизненной причинности, которая непрерывна и не разрывается смертью. Это мне сказал бакши на нашей первой встрече. Когда я спросил его: "Зачем умер Фёдор, который в жизни не делал ничего, кроме добра?" он ответил: "Фёдор умер потому, что родился". Сначала я решил, что ослышался или что Манжейка неправильно перевел. Но бакши уточнил: "Все возникающее непостоянно, и, возникнув, двигается к исчезновению".
Насколько я понял в пересказе Манжейки, который часто путался, переспрашивал, и видно было, что сам порой толком не понимает, о чем говорит мудрец, буддисты вообще отрицают существование бессмертной души. Для них бытие — не более чем цепь причинности, и то, что мы считаем душой — просто временный набор качеств. Когда я спросил, как же тогда быть с ответственностью за свои действия — ведь получается, что отвечать некому, на любой поступок есть своя причина, а на нее — следующая, бакши нахмурился и сказал учительным тоном, что наличие причины не означает отсутствия ответственности.
Насколько я понял, движения души, такие, как гнев и обида, тоже считаются причинами, и именно поэтому их надо избегать как способных породить дополнительное страдание. Если бы я услышал это тогда, в Усолье, насколько легче бы мне стало! Но я услышал только рацею Дарси о том, что не следует поддаваться первому порыву души, и более сдержанное замечание отца Кондратия о том, что, желая помочь, надо сообразовываться с обстоятельствами.
Беседы с бакши (его зовут Лобсан-Цултим и в степи он пользуется всеобщим поклонением) принесли мне много больше пользы, чем разговоры отца Кондратия о необходимости действовать с рассуждением. Тому не хватает спокойствия, твердости и знания, которые светятся из всего существа степного мудреца. Они особенно сильно поражают в сравнении со светскостью и обходительностью отца Кондратия.
Лобсан-Цултим заставил меня поглядеть на себя новыми глазами. Даже мое горе о смерти Фёдора он подверг суровому разбору, спросив, что именно причиняет мне боль: мучения Фёдора или то, что я сам лишился Фёдора. Потому что желание избавить другого от мучений есть сострадание, а желание удержать возле себя то, что дорого, — привязанность. Первое обращено к Фёдору, второе — ко мне самому, и только превращает неизбежное в источник страданий, не давая с ними смириться. После разговоров с бакши я понимаю, как мало во мне смирения и как много гордости, которая и служит источником всех моих бед!
Отсутствие страданий — вот несомненное и высшее счастье. Простые люди это понимают много лучше меня: поветрие миновало, они остались живы и они счастливы от того, что у них есть еда и питье, что они могут спать в тепле и слушать живые человеческие голоса. Жаль только, что среди их потребностей нет потребности в чистоте. Потаскав ведра, я понимаю, почему: когда воды едва хватает на еду и питье, кто станет тратить ее на умывание? Так что мечтаю я теперь только о ванне и чистой постели. Благодаря степному мудрецу сама жизнь перестала быть для меня сложной и запутанной и стала удивительно легким делом.
А сегодня ночью мне приснился сон. Мне представился, как живой, месье Поматти, который в нашем швейцарском пансионе преподавал географию. Он мне показывал глобус. Но это был не глобус, а живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти все двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие. Каждая капля стремилась разлиться, захватить наибольшее пространство, но другие, стремясь к тому же, сжимали ее, иногда уничтожали, иногда сливались с нею.
— Вот жизнь, — сказал месье Поматти. — Каждая капля стремится расшириться, потом сжимается и уничтожается на поверхности, уходит в глубину и опять всплывает. Вот он, Фёдор, вот он разлился и исчез. — Vous avez compris, mon enfant?(2) — спросил месье Поматти своим обычным ласковым тоном.
Я хотел ответить, но тут лицо месье Поматти стало вытягиваться и двигаться, словно капля, и сквозь него проступило лицо бакши. И я понял, что Бог — это и есть перемещение и движение, как он мне объяснял.
Я проснулся с этими мыслями и они меня с тех пор не покидают. Как же все стало просто и ясно! Скорее бы Манжейка освободился! Мне не терпится пойти к бакши и поделиться своим видением и просить, чтобы он помог мне и научил меня.
А пока пора идти с женщинами собирать скотские лепешки. Зимняя степь успокоительно прекрасна, несмотря на ледяной ветер, который пронизывает даже сквозь отысканный для меня Иваном Васильевым овчинный тулуп. Белые просторы словно поглощают все тревожные мысли и чувства, которые прежде казались мне так важны. Теперь, когда я бреду за калмычками, ожидая, пока они наполнят мешки аргасуном, я испытываю такое спокойствие и довольство собой, к которому тщетно стремился прежде.
1) Высшая политехническая школа, открытое при Наполеоне высшее учебное заведение с четким инженерным уклоном
2) "Вы поняли, дитя мое?" — франц.
Имею честь покорнейше донести, что случившееся во вверенном мне Цатхальском аймаке поветрие силою благословения Трёх Высших Драгоценностей прекратилось. Присланный по распоряжению Его Сиятельства штаб-лекарь Астраханской врачебной управы, коллежский асессор Кляйн, по осмотре больных определил болезнь не чумою, как первоначально опасались, но катаральною горячкою. От означенной болезни умерло в самом Цатхальском аймаке семнадцать душ, а на отдалённых зимовьях, по полученным сведениям, ещё двадцать пять; сверх того скончался служитель из крепостных дворовых людей Фёдор Иванов.
При сем долгом считаю засвидетельствовать особенное усердие коллежского секретаря Иванова, который во всё продолжение поветрия принимал деятельные меры к вспомоществованию больным и поддержанию порядка в аймаке.
Заболевший тогда же английский дворянин господин Фицвильям Дарси ныне совершенно поправился. Особенную заботу о нём во время болезни принял на себя титулярный советник Бутеноп, несмотря на собственное нездоровье, неотлучно наблюдавший за всем необходимым для его содержания и лечения.
Однако же января 6 дня, при праздновании находившимися в аймаке русскими праздника Рождества Христова, случилось такое обстоятельство, о котором, по должности моей и чтобы после не вышло ложного слуха и напрасного подозрения, покорнейше донести должен.
Приехавший по казённому предписанию губернский секретарь Безухов, напившись по случаю праздника калмыцкой водки арзы, пришёл в большое смущение мыслей и заявил о намерении просить находящегося у нас Лобсан-Цултим-бакши, человека старого, учёного, прежде бывшего в Тибете при монастыре Дрепунг, чтобы тот объяснял ему ламайское учение и принял его будто бы в ученики.
При сем, буде потребовано, готов по своей вере присягою подтвердить, что Лобсан-Цултим-бакши никакого учения к перемене веры губернскому секретарю Безухову не преподавал, никаких обрядов не совершал, никаких слов против православного закона не произносил и намерения взять означенного губернского секретаря в ученики не выражал ни прилюдно, ни наедине.
Иеромонах Кондратий, келейник архимандрита Симбирского Покровского монастыря, также пребывавший в аймаке, тотчас вмешался и удержал господина Безухова от дальнейших неприличных речей, объявив ему, что его рассуждения представляют великий соблазн.
Английский господин Дарси, бывший при господине Безухове, также поступил с похвальным благоразумием. Он принял попечение, чтобы господин Безухов был удалён от дальнейших разговоров, и тем помог пресечь всякий повод к слухам.
Присутствовавший при означенном происшествии титулярный советник Бутеноп может засвидетельствовать, что со стороны начальствующих и прочих находившихся в аймаке лиц дальнейших неприличных речей допущено не было и никакого соблазна либо возмущения между казаками и калмыками не произошло. То же может подтвердить коллежский секретарь Иванов, которого неразумные слова господина Безухова сильно возмутили, так что он укорил его, указав, что русскому дворянину постыдно искать наставления у калмыков, кои по невежеству и грубости нравов сами должны быть наставляемы российскими людьми.
Сам же господин Безухов на другой день, придя в себя, объявил, что никакого действительного намерения переменять православную веру не имел.
Итак, всё происшедшее состояло только в беспорядочных словах господина Безухова. По моему скромному суждению, господин Безухов свои слова, из которых злонамеренные или неразумные люди могли бы вывести подозрение, будто калмыцкое духовное лицо склоняло православного русского человека к чужой вере, произнёс оттого, что, по неопытности своей, принял арзу в чрезмерном количестве и за мягким молочным вкусом крепости её не распознал. К тому же причиною поступка сего полагаю молодость лет господина Безухова и чрезвычайное расстройство мыслей, порождённое в нём поветрием и смертью его служителя.
Иеромонах Кондратий готов засвидетельствовать, что никакого отпадения от православной веры, никакого принятия в ламайское учение и никакого обряда не было и быть не могло, и Лобсан-Цултим-бакши такого рода обещаний давать не собирался и не давал. О том же могут свидетельствовать английский господин Дарси, титулярный советник Бутеноп и коллежский секретарь Иванов.
К сему покорнейшему доношению Цатхальского аймака зайсанг Дорджи Убашев печать свою приложил.
С калмыцкого письма на российский язык перевёл Цатхальского аймака писарь и толмач Манжи Санчиров.
17 января 1806 года
Любезный батюшка!
Позвольте мне извиниться за перерыв в письмах, вызванный пребыванием в той обширной степи, что простирается от Волги до берегов Азовского моря. Калмыцкое кочевье по понятным причинам недоступно для современной почты, поэтому на несколько недель я исчез для мира. Пребывание моё там несколько затянулось из-за болезни: в зимней степи с ее пронизывающими ветрами легко подхватить и простуду, и даже модный la grippe. Но я был окружен вниманием и заботой как моих спутников, так и калмыцких хозяев и уже совершенно оправился. Поскольку я и так собирался задержаться в Астрахани до установления санного пути, болезнь не внесла существенных изменений в мои планы.
По возвращении в Астрахань я нашел ваше письмо от 14 ноября с известием о победе под Трафальгаром, и в полной мере разделил радость от триумфа Королевского флота и скорбь от гибели адмирала Нельсона, который своей жизнью заплатил за спасение Англии от честолюбия Бонапарта. К сожалению, кроме Пула мне здесь поделиться и радостью, и скорбью было не с кем. Жители Астрахани, в отличие от остальных обитателей этой огромной континентальной державы, хорошо знакомы с мореплаванием, однако мало интересуются событиями, которые происходят на морях, столь от них отдаленных.
Мы вместе с Пулом порадовались ещё и вашему выздоровлению, и успехам Джорджианы в математике. Что касается фермера Тэйлора, то он всегда умел обернуть любые переговоры к своей выгоде, а то, что Северное поле нуждается в постоянном дренаже, сомнений не вызывает.
От Ричарда я пока, как и вы, никаких известий не получал, и мне остается только надеяться, что это одна из тех задержек, которые неизбежны в военное время.
Сейчас я снова в Астрахани и спешу поделиться с вами своими впечатлениями от пребывания среди кочевников, образ жизни которых мало изменился со времен Чингис-хана. К последнему они относятся с величайшим уважением и к нему возводят своё происхождение некоторые из самых знатных их родов. В России, как я успел убедиться, несмотря на все бедствия, которые некогда принесло им нашествие монголов, потомки монгольской и татарской знати пребывают в большом почете.
Калмыцкий князь, который на их языке зовется "зайсангом", принимал меня и моих спутников с исключительной любезностью и позволил, помимо прочего, посетить святилище, которое, как и все прочие их жилища, представляет собой разновидность юрты или, как говорят русские, "кибитку". Я получил редкую возможность увидеть идолов и священные книги еще одной восточной религии, известной в Европе гораздо хуже, чем брахманизм. Ламаистская вера еще дожидается своего сэра Уильяма Джонса.
Священная кибитка калмыцкого ламы покрыта белым фетром и содержится в большой чистоте и аккуратности, особенно в сравнении с более скромными жилыми обиталищами. Она увешана знаменами, на которых монгольскими вертикальными буквами написаны тексты молитв. Считается, что когда ветер колышет знамена, тем самым произносится и молитва.
Главное святилище, в виде чего-то подобного шкафу, в котором стоит не менее девяти идолов из позолоченной бронзы, расположено прямо напротив входа.
Лама, которого по калмыки называют "бакши", то есть "учитель", позволил мне подробно рассмотреть идолов, хотя и не позволял к ним прикасаться. Насколько я понял, один из идолов изображал Далай-ламу, а остальные — бурханов, или обожествленных людей, которые, претерпев разнообразные превращения, в конце концов оказались на Небе. Один из идолов напомнил мне Бриарея, потому что я насчитал у него не менее десятка рук. По словам ламы, это показывает готовность бурхана прийти на помощь людям. Другой идол сидел с одной поджатой и с одной опущенной на землю ногой, что также демонстрировало его намерение немедля броситься на выручку.
Перед шкафом с идолом находился алтарь с чашами, наполненными рисом и какой-то ароматической водой. Лама угостил меня чаем, который по местному обычаю откалывают от больших квадратных лепешек и заваривают с молоком, маслом и солью. Каким бы полезным и питательным этот напиток ни был по общему мнению, он до сих пор кажется мне отвратительным на вкус.
Но недостатки чаепития были в полной мере возмещены беседой. Почтенный Лобсан-Цултим некогда получил самое лучшее ламаистское образование: он два десятка лет учился в Тибете в большом монастыре, название которого звучит приблизительно как "Дебунг". Лама немолод и успел выучиться до того, как власти, недовольные уходом части калмыцкого племени в Китай, запретили отъезды в Тибет из опасения, что будущие ламы будут общаться со своими ушедшими соплеменниками.
Беседы с ламой, несмотря на его экзотический вид — просторный алый кафтан и желтую шапку, более всего напоминающую шлем, в каком на миниатюрах рисуют сарацин, — напомнили мне беседы с моими кембриджскими наставниками. Даже при несовершенстве перевода — местному писарю явно недоставало русских слов для отвлечённых предметов — сразу стало очевидно, что бакши приучен к строгому спору. Он ни разу не позволил мне укрыться за неопределённым выражением, требовал сперва установить, что именно я утверждаю, затем — на каком основании, и с замечательной быстротой выводил из принятого положения все его следствия. Дважды я обнаруживал, что, согласившись с ним в совершенно безобидном пункте, через несколько вопросов оказываюсь перед выводом, которого вовсе не намеревался защищать.
Выводы эти на наш вкус могли показаться изрядной схоластикой, однако не будем забывать, что еще сравнительно недавно в Кембридже велись диспуты, на которых с полнейшей серьезностью обсуждали, может ли Бог сделать так, чтобы материя существовала без формы? Отрадно убедиться, что мистер Локк был прав и люди следуют законам суждения, даже если никогда не слышали об Аристотеле и носят алый кафтан и желтую шапку вместо черной мантии с белым воротником.
Почтенный Лобсан-Цултим весьма интересовался европейской политикой, так что мне пришлось сообщить ему статистические и политические сведения о большинстве европейских стран, а также кратко изложить историю возвышения Бонапарта. Боюсь, что в переводе калмыцкого писаря ряд смыслов был потерян, но вопросы ламы большей частью отличались точностью и здравым смыслом. Особо его заинтересовали наши сношения с китайским императором и посольство лорда Макартни.
Еще одним удовольствием, гораздо более ожидаемым, чем встреча посреди степи с искусным диспутантом, оказалась соколиная охота. Мы охотились на дроф, больших и тяжелых птиц, и мне с трудом верилось, что небольшой, хотя и мощный сокол (калмыки называют таких птиц "балабанами"; судя по всему, это Falco sacer), сумеет с такой справиться. Спугнутые нами дрофы сначала неуклюже бежали по степи, потом поднялись в воздух. Мы скакали следом, и я впервые увидал, как спускают с перчатки охотничьего сокола, снимая с его головы клобучек и освобождая ноги от опутенок. Сокол мгновенно взмыл в воздух, устремился за тяжело машущей крыльями дрофой, настиг её, ударил сверху и сбил на снег, а затем вцепился в неё когтями так, что сокольничьему оставалось только подскакать и принять добычу.
Я и сам попробовал себя в этой охоте и могу с гордостью сообщить, что опыт оказался удачен. Признаюсь, я снимал колпачок с головы сокола с внутренним замиранием, но когда он встрепенулся и стал расправлять крылья, поторопился его выпустить и был вознагражден зрелищем воздушной погони и меткого смертельного удара.
Скачка во весь опор по заснеженной степи вслед за соколом доставляет не меньшее удовольствие, чем погоня за лисицей. В степи нет изгородей и оград, которые надо перемахивать, зато имеются балки и промоины, занесенные снегом и заметные лишь в последний момент. Буян, казачий жеребец, приобретенный мной в Астрахани, справлялся с ними уверенно и чисто.
Калмыки в своих длинных овчинных шубах (в одну такую обрядили и меня, и не могу не признать, что для верховой езды она весьма удобна) скакали не с меньшим азартом, чем я, сопровождая скачку гортанными выкриками. Добавлю, что отец Конрад снова показал себя отличным всадником, а месье Безухов кричал громче всех.
Месье Безухов в степном кочевье проявил себя наилучшим образом: он не жаловался на трудности, всегда был готов прийти на помощь, а присущие ему добродушие и кротость разгоняли тоску, вызванную недомоганием. Он также провел немало времени в беседах с бакши, но искал в них более духовных наставлений, и, кажется, остался вполне удовлетворен. Судя по его обмолвкам, бакши на свой манер сумел преподать ему несколько вполне здравых максим.
Рождество я встретил в степи и получил возможность узнать, как его празднуют на греческий манер. Празднование проходило в кибитке, убранной Иваном Васильевым со всей возможной заботой, и хотя молитва отца Конрада звучала на славянском языке, чувство, которое охватило собравшихся, не нуждалось в переводе: это была та же благодарность за рождение Спасителя и та же надежда на мир, возвещённый в Вифлееме.
Добавлю, что Иван Васильев очередной раз показал себя человеком незаменимым. Благодаря его неустанному попечению наша степная жизнь протекала если не безмятежно, то вполне благополучно. Он сумел наладить снабжение едой и водой, обеспечив и уход, и все необходимые удобства.
На этом завершаю свое письмо. Я наслаждаюсь возвращением к оседлости и возможностью снова употреблять баранину в виде котлет, а не в виде жирного бульона с огромными кусками отварного мяса.
Я вернулся из степи не с пустыми руками. Почтенный Лобсан-Цултим на прощание подарил мне небольшой тканевый свиток с изображением основателя их ученой школы святого по имени "Цонкапы" или "Чонкапы". Его легко узнать по высокой желтой шапке. Думаю, он составит любопытное дополнение нашей живописной коллекции.
Для Джорджианы калмыцкие женщины сшили маленькую тряпичную куклу и нарядили её в местное платье, с крошечной меховой шапочкой и украшениями, тщательно воспроизведёнными в уменьшенном виде. Надеюсь, она ей понравится не меньше русской красавицы в короне.
Отправлю эти подарки вам вместе с остальными приобретениями, которых накопилось изрядно.
На этом прощаюсь и остаюсь
вашим преданным и любящим сыном,
Фицуильям
Любезная жена моя Катерина!
Вовремя я у Макария побывал и свечку преподобному поставил. Не будь его заступничества, кто знает, как бы обернулось. Потому что ехали мы в степь на соколиную охоту, а там возьми и откройся моровое поветрие. Натерпелись ужасного страху, пока присланный от губернатора лекарь не объявил, что это не чума, а легочная горячка. Но радовались недолго, потому что Фёдор Иванович от той горячки скончался, и господин Дарси совсем был плох. Но всё обошлось, вернулся на своих ногах, а теперь его Федосья Прокопьевна пирогами откармливает. Еще и шубу успели пошить, и кстати, а то пришлось бы по Астрахани ходить в калмыцком овчинном тулупе. Хотя Пул и уверял, что поместье их на севере, и они к холодам привычные, как ударил мороз, тоже живо в тулуп перелез и от печки лишний раз не отходит.
А начиналось все хорошо. Калмыки живут в бедности, не в избах, а в войлочных шатрах. Посреди очаг с котлом, по стенам сундуки и всякий домашний скарб, а сидят прямо на полу на коврах или на войлоках, у кого победнее. Для спанья есть деревянная кровать, но низенькая, всего с четверть аршина от пола, на ней не посидишь. Господин Дарси помучился, он без стульев сидеть не приучен, но ничего, справился.
Принимал нас местный староста, они его называют "зайсангом", как полагается: поил, кормил, на охоту с их учеными соколами возил. Тех выпускают, и они уже приучены птицу догнать, ударить, чтобы на землю сбить и там когтями удержать. А все несутся следом вскачь и улюлюкают, точно как на волчьей охоте у графа.
Господин Дарси тоже несся, хоть и не кричал. Все господа охоту любят — им бы только свое молодечество показать. Не так важен зверь, как лихая погоня. Уж на что граф Илья Андреич сам не охотник по душе, а и то и свору держит, и на охоту ездит, потому что веселье любит, да и положено при его звании. Сколько Данила Петрович этим пользуется, сама знаешь.
Поохотились господа на славу: птицу с охоты на телеге везли. Калмыки в них верблюдов запрягают. Чудные звери, горбатые и мохнатые, а зубы скалят так, что сердце замирает. К ним лучше близко не подходить, могут и оплевать, а слюна у них вонючая.
Отец Кондратий в седле сидит как влитой, сразу видно, что учен с малолетства. Верно мне покойный Фёдор Иванович говорил, что там не просто знатная родня, там и воспитание барское, и с чего он решил постриг принять — Бог ведает. Может, и не сам решил, а за него решили — всякое бывает. Но отец Кондратий из тех, кто нигде не пропадёт. И в Астрахани, не успел вернуться, из консистории прислали справиться, а по купечеству отбою от приглашений нет. Я знаю, оттого, что он временно у нас поселился. Слаб еще после болезни, у нас лучше, чем в монастырской келье.
От него Пулу работы немного прибавилось. Он не капризный, сам и рясу чистит, и постель прибирает. Только что сапоги почистить, так это дело нетрудное.
А вот Пётр Кириллович остался без камердинера. Такая приключилась беда! Как пошло поветрие по калмыцким кибиткам, Фёдор Иванович одним из первых занемог. И болезнь была злая: человек мечется в жару, кашлем заходится, дышит часто, а под конец словно кто его душит. Господин Дарси тоже слёг, и неделю бредил на своем языке. Но он молодой, выкарабкался, а Фёдор Иванович не смог.
Лекарств у нас толком не было. Лекарь оставил бутыль микстуры, да она даже жар сбить не могла толком. Только и оставалось, что больного то укутывать, когда его озноб бьет, то раскутывать, когда пот проступает, да поить, когда жажда мучит. Я потом придумал их в жару влажной тряпкой обтирать, все полегче.
Господин Дарси, когда не бредил, все молча переносил, а не так, что ему плохо и все вокруг выходят виноваты, как граф Илья Андреевич. Я еще казачком был, а помню, как он однажды с простудой слёг, и совсем нас загонял. Всё ему было не так, что ни сделаем. Гришка тогда на конюшню попал за то, что стакан обронил и Его Сиятельство разбудил.
А господин Дарси за всё благодарил, правда, на своем языке. Англичане говорят не "Мерси", а "Тенкью", я уж выучил. Только в бреду начинал чашку с чаем отталкивать, Пул объяснял, что горько ему. И бульон ему бараний не нравился, но заставлял себя глотать, потому у калмыков ни хлеба, ни каши. У меня были сухари и варенье, так я их выдавал больным по одному. А потом Пул подсмотрел, как казаки на шомполах баранину жарят, и мы с ним тоже так сделали. Так господин Дарси благодарил чуть не со слезами.
Кроме Фёдора Ивановича и господина Дарси, заболели и отец Кондратий, и господин Бутеноп, и господин Иванов из канцелярии Пристава калмыцкого народа. Но эти рассудка не теряли, хотя в жару и полежали.
А калмыков заболело под сотню, и почти четверть умерли.
Меня Бог миловал, но хлопот я принял немало. Господин Дарси лежал пластом, Пул от него не отходил (его тоже Бог миловал, он хоть немолодой, но крепкий). Господин Иванов вроде и распоряжался, да что это были за распоряжения! Скажет "Смотри, чтобы порядок был", кашлем зайдется и снова на подушку рухнет. Господина Бутенопа только здоровье господина Дарси волновало, но он и сам был плох. И отцу Кондратию, хоть рассудка тот и не утратил, тоже было плохо. Еле дошёл, когда Фёдора Ивановича надо было соборовать. Хорошо, у него при себе и масло, и вино были, и дароносица походная. Обратно мы его с Пулом за руки приволокли.
Так что оставались я и Пётр Кириллович. Но от Пётра Кирилловича никто и не ждал, что он распоряжаться станет. Так что пришлось мне. Иной раз ум за разум заходил: всё помнить надо, и сколько больных, и сколько здоровых, кто в степь ушел, кто готовит, кто еду разносит и больных обихаживает. То господин Иванов к себе зовет, то здешний староста справляется, как лучше быть. Он человек толковый, только на нем не одно кочевье было, а еще и степные стоянки. Его иной раз по паре дней в кочевье не было. Люди его помогали, чем могли, только вечно что-то случалось: то вода в колодезной яме кончилась, а две кибитки не поены, то скотских лепешек не хватило и надо срочно идти собирать, а некому, то больной в бреду из кибитки выбрался и по зимовью бродит, то баба слегла, а у нее дети и некому ни воды принести, ни огонь развести. Справился, конечно, но забыл, как спать.
Пётр Кириллович очень в этой беде помог: воду таскал, в поле с бабами за скотскими лепешками ходил — они у них вместо дров, потому деревьев в степи нет, — больных ворочал, кошмы вытрясал. Человек он здоровый, силы недюжинной, без него бы не справились: полкочевья слегло, мужчины в степи стада стерегут, а бабам одним никак не обернуться. Пётр Кириллович что скажут, то и делал, ни разу не заявил, что ему ведра с водой таскать невместно. Я иной раз грешным делом думал: ему бы не барином быть, а тягловым мужиком. И мужик был бы самый исправный. Сложен богатырем, работать может за четверых. С такой-то силищей ему бы на пашне и на покосе цены не было, а за добрый нрав его бы и мир уважал, и всякая девка охотно пошла бы за него замуж. А так выучили на барина и теперь не знает, куда себя приткнуть.
Фёдор Иванович, как приходил в себя, все просил меня о Петре Кирилловиче позаботиться. У него ни семьи, ни детей, как приставил его покойный граф Безухов к Петру Кирилловичу, так он за ним и смотрел. И очень беспокоился, кто теперь ему прислуживать будет. Так что сейчас у меня новая забота: найти Петру Кирилловичу слугу. А то народ тут ушлый, заговорит Петру Кирилловичу зубы, наймется, а потом поминай как звали с господским добром. Или еще чего похуже.
А еще я тут одну калмычку в услужение пристроил. У нее все семья вымерла, ее казаки на пустой стоянке нашли. Лет десяти на вид, не больше, хотя кто ее знает. Звать Улючжи, но я ее, чтобы язык не ломать, в Ульянку переименовал. Она сначала нас дичилась, при виде Петра Кирилловича чуть от ужаса не обмерла, даже зажмурилась — никогда таких громадин не видала! — но потом обвыклась. А Петр Кириллович ей так ласково всякий раз улыбался, что она его совсем бояться перестала. Увидит — и тоже улыбается во все зубы и "Спасибо!" говорит; выучила.
Родни у нее не осталось, она в кочевье только обуза, им бы своих детей прокормить, так мы забрали ее с собой. Калмыки, сама знаешь, у господ в моде, хозяйка ей легко нашлась. Господин Бутеноп поговорил со знакомой семьей, и взяли к тамошней барышне. Барышню я видел, на вид не злая. Всё лучше, чем в степи бедствовать: будет в тепле, накормлена, одета, а там и покрестят. Она сметливая, смотришь, еще и в горничные выйдет.
Так что выбрались из беды. Правда, Пётр Кириллович напоследок учудил. Он очень по Фёдору Ивановичу горевал. Ему бы с отцом Кондратием поговорить, попросить душеспасительного совета, помолиться вместе за упокой души, а он зачастил к ихнему калмыцкому попу. Они попа зовут "бакши" и сильно почитают. Господин Дарси, пока не слег, тоже к нему ходил в его поганую кумирню. У него там идолы стоят вроде индийских: рук без счета, на лицо глянуть страшно, и в коронах с рогами. Но господин Дарси ничего, чай с ним пил. Ему писарь переводил, есть у калмыков такой Манжейка Санчиров, по-русски говорит бойко, хоть и с ошибками.
И очень ему хотелось показать, какой он незаменимый, оттого он всегда вызывался помочь. Господин Иванов и сам по-калмыцки умеет, он, если что, Манжейку мог и оборвать, а Пётр Кириллович по доброте своей ему много чего позволял. Тот его звал "кинас", это они "князь" так выговаривают.
Манжейка и господину Дарси переводил, но того так просто с толку не собьешь, он всегда уточнит и переспросит. Я слышал, как он говорил отцу Кондратию, что поп и впрямь человек ученый, и что они с ним про Бонапарта рассуждали. Сказал, раз калмыков угнали с ним сражаться, так бакши интересуется, что за Бонапарт.
И Пётр Кириллович, как больные стали поправляться, значит, тоже зачастил к этому самому бакши. Тот его, понятно, выгнать не мог, по их калмыцкому обычаю это страшный грех, но что уж он ему наговорил, а Манжейка напереводил (с него сталось бы и от себя прибавить), не знаю. Только в Рождество, когда разговлялись после службы — а как отец Кондратий хорошо служил, отчетисто и складно! — он возьми и ляпни, что хочет к бакши в ученики, потому что тот мудрости несказанной.
Господин Иванов аж побелел. Ещё бы: он самолично старосту выбирал, чтобы попечение над калмыками в наилучшем свете показать! Калмыки не все мирные, иные любят самовольничать и распри решают оружием, а староста Убашев человек верный и надежный. А Пётр Кириллович своими пьяными речами его под Сибирь чуть не подвел. Хорошо, отец Кондратий сразу сообразил, что делать. Петра Кирилловича оборвал, сказал, что тот сам не понимает, что спьяну несет, а господин Дарси с Бутенопом его тут же увели. Так что обошлось. Казаки народ неграмотный, вряд ли кто станет донос писать, а остальным оно и ни к чему. Петра Кирилловича прислали по калмыцким делам, так кому надо, чтобы слух пошел, что он не только никаких дел не справил, но чуть сам в калмыцкую веру не перешел. Господин Бутеноп потом Степану Кузьмичу говорил, что не он один с Петром Кирилловичем мучается, а вся губернаторская канцелярия ждет не дождется, чтобы уже уехал.
Пётр Кириллович потом хотел к старосте и бакши идти прощения просить, но отец Кондратий его удержал, сказал, что тот и так беды натворил довольно.
Вот такой Пётр Кириллович человек: злобы в нем нет совсем, попросишь — всегда готов помочь, да только "без царя в голове" как раз про него. Будет еще господину Дарси с ним хлопот, помяни мое слово.
На этом кончаю, и так расписался. Господин Дарси бумагу не считает, могу брать, сколько захочу, а всё равно нехорошо. Отправлю с его письмом к родителю, через Петербург быстрее дойдет, чем по зимнику с оказией.
Поцелуй Татьянку за меня и скажи, что я велел во всем слушаться. Настасье Ивановне привет.
Твой муж Иван
Вот я и снова в Астрахани. После пережитого мною ужаса перед уничтожением жизни отрадно вернуться к тому, что было. Теперь я просто радуюсь, что никто ничего от меня не требует и никуда не посылает, что я могу спать в чистой постели и не беспокоиться, откуда явятся вода или дрова, чтобы приготовить обед, чай и ужин. Все мне теперь кажется хорошо и славно, и хочется только, чтобы и другим со мной было хорошо и славно. Прежде я строго судил людей, а теперь думаю, что у всякого есть лучшие стороны души, и надо только дать человеку возможность их выразить. Жалею только, что Фёдору я не успел показать, как я ценю его близость и заботу, не докопался до задушевных сторон его жизни. Всякая вина и недосказанность вдруг делаются страшно тяжелы перед человеком, которого нет больше. Федора после отпевания похоронили на Ивановском бугре, возле Духосошественской церкви, и теперь он никогда не узнает, как я его любил.
Но зато я понял, что каждый человек имеет право думать, чувствовать и смотреть на вещи по-своему, а ежели между взглядами людей и их жизнью существует различие, а иногда и совершенное противоречие, то это потому, что они не умеют видеть жизнь во всей ее полноте. Люди обыкновенно совсем не такие, какими себя считают и как выглядят на первый взгляд.
Да, у Дарси на всякий вопрос есть заранее готовый ответ, но я сам видел, с каким восторгом он скакал по степи следом за соколами, так что и он не чужд непосредственных порывов, как ни старается их в себе искоренить. А у господина Бутенопа все внимание поглощают административные соображения, однако же на рождественской службе он был искренне растроган и слушал отца Кондратия со слезами на глазах. Скажут, что это sensiblerie allemande(1), а я скажу, что это человеческое чувство, заслуживающее уважения.
Мудрый Лобсан-Цултим прав: наша личность составна и непостоянна, и потому, прежде чем судить, надо вникнуть в причины поведения, и вместо осуждения принимать каждого таким, каков он есть. А для того надо смотреть на него с состраданием, а не глазами, затуманенными раздражением и самолюбием. Наше "я", к которому мы так пристрастны, не более чем иллюзия, и стоит от нее избавиться, как мир открывается нам в своей подлинной сущестности.
Потому даже происшествие в кочевье, которое так всех перепугало, меня в моем нынешнем настроении скорее позабавило. Они и впрямь приняли мое уважение к мудрости учителя за намерение поменять веру! Отец Кондратий так поторопился меня оборвать, а Дарси увести, словно они считали, что я прямо сейчас сорву с себя крест! Они не понимали то, что я понял из разговоров со степным мудрецом: что вера так же зависит от причин и обстоятельств, как и всё прочее. Сложись обстоятельства по-иному, и Дарси с таким же тщанием следовал бы православным обрядам, а отец Кондратий se serait fait jésuite(2), и оба думали бы, что иначе и быть не может. И оба бы были правы, и одновременно ошибались: потому что принимают обстоятельства за сущность. Мудрый учитель объяснил мне, что не надо цепляться за обстоятельства, а надо смотреть сквозь них, на жизнь, какова она есть.
Поэтому я на следующий день охотно заявил, что никакого намерения переменить веру у меня не было: согласие на это было кратчайшее средство решить затруднение. Отец Кондратий отговорил меня идти к старосте с учителем извиниться, чтобы не давать повода до новых слухов, но я оставил для учителя через старосту десять рублей на помощь его пастве, потому что внутренний голос подсказал мне, что это правильно и что он сам, в своей неизреченной мудрости, поймет и меру моей благодарности, и меру раскаяния.
Его мудрости и наставлений я никогда не забуду: они открыли мне, что Бога надо искать не вдали, как обыкновенно делается, а в мелком и житейском, потому что из него и складывается великая цепь причинности, которая и называется Жизнью. Даже самый плохой человек может измениться, никто не может быть зол и порочен всегда. Вечное мое недовольство собой и жизнью от того и проистекало, что я это чувствовал, но не понимал, пока учитель не открыл мне глаза. Оттого и люди выставляли передо мной свою боевую сторону, а я ее принимал за истину и страдал, что они меня не любят или, наоборот, показывал им свое презрение.
Теперь я себя чувствую дружелюбно расположенным ко всем людям, и они откликаются на мое дружелюбие. Стоит начать искать в них лучшее, и они начинают выказывать затаенные добрые качества своего характера. Сергей Кузьмич, который до поветрия зачастую поглядывал на меня с насмешкой от того, что я, по его мнению, не понимал простейших вещей о калмыцком устройстве, до того ко мне расположился, что сам предложил помочь написать доклад по начальству, о котором я, признаться, за всеми хлопотами совсем позабыл. Когда я принялся его благодарить, он сказал только: "Постараюсь, как смогу, а вы уж, как человек ученый, потом поправите". Так что дело, к которому я не знал, как приступить, решилось само собой.
Да и не смог бы я выразить то, что ощутил и пережил среди калмыков официальными словами, а в том, что написать нужно, Сергей Кузьмич разбирается лучше меня. На его жалобы на калмыцкую леность, упорное нежелание оставить кочевье ради хлебопашества и невозможность получить сколько-нибудь точные сведения о числе кибиток и скота, потому что сегодня аймак здесь, а через месяц уже за сотни верст, я могу только улыбаться, удивляясь, что тот не видит могучую силу жизненности этого степного народа, который живет, как издревле привык, и вовсе не нуждается в том, чтобы его направляли к трудолюбию и промышленности.
И второе моё дело тоже легко решилось. Я рассчитывал, что к моему возвращению мне придет очередная часть годового содержания из Москвы, но она задержалась, и оказалось, что я не смогу вовремя вернуть долг господину Адабашьяну. Но когда я ему это честно объявил, тот проявил полное понимание, и сам предложил переписать заемное письмо, теперь уже на тысячу рублей. Я должен ему по старому письму шестьсот, да еще пятьдесят он опять взял за оформление, а триста тут же выдал мне наличными. А если бы я по прежнему обыкновению мялся и тянул, советовался бы с Яковом или даже с Дарси, кто знает, что вышло бы!.. И как просто и легко оказалось то, что прежде казалось неразрешимо трудным! Всего и надо было, что подписать новое письмо, и я опять оказался со средствами и смог заказать себе шубу, что по астраханским морозам оказалось очень нужно.
Дарси шуба уже ждала: лисья, крытая синим сукном. Васильев, как оказалось, проявил предусмотрительность, и заказал ее еще до отъезда. А валяные сапоги он вёз прямо из Москвы. Теперь Иван и мне помог обзавестись теплой одеждой. А еще нашел мне камердинера по имени Тимофей. Сказал, что сам проверил и что тот человек надежный. Тимофей из московских дворовых людей, оказался в Астрахани вместе с хозяином. Тот умер, но перед смертью дал ему вольную, и теперь он хочет вернуться в Москву. Он, конечно, не Фёдор, который умел мои мысли читать, но Фёдора никто не заменит, а Тимофей старается. А по вечерам перед сном мы с ним ведем беседы про Москву, и он долго стоит с платьем, рассказывая. Мне приятно сознание, что ему нравятся моя близость и дружелюбие, потому что уходит в переднюю он с довольным видом.
О моровом поветрии и нашей жизни в кочевье по Астрахани ходят самые фантастические истории. Как шутит Дарси, главное, не возражать, и тебе во всех подробностях расскажут, что с тобой произошло. Сам он во всякой беседе так меня хвалит, что мне делается неловко. Я только то и делал, что было в моих силах. Об учителе Дарси не упоминает вовсе. Он ведь в нем видел экзотического собеседника, не более, и не считает, что тот заслуживает внимания общества, погруженного, как всегда, в дела административные, коммерческие и политические. Он и мне долго втолковывал что-то о битве, выигранной английским флотом где-то у побережья Испании. Я кивал головой, а самому странно и невероятно было думать, что раньше такое меня занимало.
Дарси пока обратно не собирается, говорит, что хочет прийти в себя после болезни. Это, правда, не помешало ему уже на третий день отправиться кататься с ледяных гор. Он и меня позвал, и это развлечение мне пришлось очень по душе: санки маленькие, горы крутые, так что сначала дух захватывает, когда санки вдруг летят с крутизны вниз, как с обрыва, а потом удивительно весело нестись вдаль по гладкому льду. Я поймал себя на том, что смеюсь от счастья, и Дарси тоже заливался смехом, позабыв в кои веки свою невозмутимость. А потом мы с ним пили вино, и он вдруг рассказал мне, как в детстве завидовал детям отцовских арендаторов: они на праздниках бегали наперегонки, а ему было положено стоять с родителями и, вежливо улыбаясь, вручать победителям призы. Я в ответ поделился рассказом о том, как играл в жмурки с детьми дворовых, а Фёдор меня нашел и долго ворчал, что так вести себя неприлично. Так что я еще раз убедился, сколько в Дарси спрятано человеческого под броней его английского воспитания. Впрочем, когда отец Кондратий нас с ним позвал в гости к вдове Сыромятниковой (богатой купчихе, которая ведет большую торговлю рыбой), тот весь вечер сидел, словно аршин проглотил и еле цедил слова, пока эта милая женщина хлопотала, как получше нас угостить. Я на обратном пути даже попенял ему за его манеры, хотя и не следовало бы. Его воспитали так, что в торговцах он видит людей, не равных себе, и он не в силах через это воспитание переступить.
А Яков на радостях, что я вернулся, закатил настоящий пир с цыганами и плясками. Вот у кого душа нараспашку! Потому я и не собираюсь отказываться от дружбы или попрекать разгульной жизнью человека, который искренне меня любит и чьей широтой натуры я не могу не любоваться.
И еще одно дело в моем нынешнем состоянии я, смею надеяться, решил достойно. Отец Кондратий передал мне просьбу Дуни Кудрявцевой более к ним с визитами не ходить, потому что ее маменька вообразила, будто я намерен делать ей предложение. В прежние времена я бы пришел в ужас и долго думал, как поступить правильнее: поговорить ли с госпожой Кудрявцевой или прямо объясниться с Дуней, или просто показаться раз и навсегда откланяться. А теперь я сразу согласился с отцом Кондратием, что коли барышня просит, надо сделать по её, и больше к Кудрявцевым ни ногой. Но история эта научила меня осторожности. Теперь я на все вопросы о дальнейшем отвечаю неопределенно, чтобы себя чем-нибудь не связать. Как говорил Лобсан-Цултим, привязанность к преходящему миру лишает человека свободы. Потому когда спрашивают меня, возвращаюсь ли я сразу в Петербург или прежде в Москву, и где там буду жить, и не возьмусь ли я свезти родне ящичек, я говорю: да, может быть, я думаю, и т. д.
Так что поездка в Астрахань пошла мне на пользу. Собираюсь написать о том Андрею. Никаких известий из армии в Астрахань пока не приходило, но все в ожидании победных реляций. Дарси, помимо этого, ждет письма от своего кузена, который, как оказалось, прикомандирован к нашей главной квартире. А я жду Андреева письма. Исполнится ли его мечта и удастся ли ему отличиться в сражении?
1) "Немецкая сентиментальность" — фр.
2) "Стал бы иезуитом" — фр.
Милая моя сестрица Анисья,
Вот и Рождество прошло. Как отпраздновали? Хорошо ли в церкве пели, что подавали у Семена Андреевича родителей? Отдали ли от меня гостинцы? Понравился ли Пелагеюшке персидский расписной платок?
Вас, верно, уже снегом занесло, а у нас только-только на горы хватает. Мишенька на горах пропадает. Ходит с дворовыми парнями, я велела Марьиному Петьке глаз с него не спускать. Возвращается весь красный и пироги только подавай. Про учёбу и не вспоминает, и я не напоминаю ради праздника. Еще насидится над книжками. И отец Алексий занят, с причтом славить ходит по приходу, ему не до уроков: в каждом доме угощают, ему бы на своих ногах до дома добраться.
У людей Святки, застолья и катанья, а я делом занимаюсь, снаряжаю обоз в Москву. Надо спешить, пока мороз стоит. Не дай Бог, оттепель ударит, и рыба таять начнет! Сама помнишь: ветер переменился, вчера был мороз, а сегодня с крыш каплет. Кузьма Петрович идет старшим, своего племянника взял в помощники. Годы его уже немолодые, бегать вдоль возов и возчиков понукать ему тяжело. А Сенька (до Семена Андреевича ему еще расти и расти) парень бойкий, вот пусть и побегает. Рыбу грузим навалом, Кузьма Петрович глаз не спускает. А я на складах сижу, проверяю, как икру и балык укладывают. Только дай волю, сейчас крышку кое-как забьют, смолы пожалеют — а потом в Москве отвечай, отчего бочка течет.
Но, конечно, не всё делами заниматься. Я на рождественской службе была у Успенья, уж такое было благолепие, архииерейский хор пел голосами ангельскими! А на Васильев день был у меня в гостях отец Кондратий из Симбирска. Он в Астрахань приехал по рыбному делу: Фома Еремеев монастырю тухлую рыбу подсунул, вот они и добивались, чтобы убыток возместил. Епископа сейчас у нас нету, но и я помогла, и сам он человек толковый, так что Фома покаялся и новый обоз отправил, на этот раз без обману. Отец Кондратий перед отправкой молебен отслужил и обоз благословил, теперь и сам следом собирается. А я в Симбирск отправила воз с соленой осетриной, отцу Кондратию еще по его приезде обещала. И пятьдесят рублей на помин души Ивана Даниловича и наших родителей.
Отец Кондратий был не один, а с Васенькой. Они еще в Симбирске познакомились, так с тех пор и приятельствуют. Отец Кондратий человек ученый, образованный, Васеньке с ним интересно. Он его смешно называет "Конрадом". За обедом мы, конечно, делали вид, что почти и не знакомы. Один раз только ошиблась, когда Васеньке не думая его любимый пирог с малосольной осетриной велела подать.
А с Васенькой стряслась беда. Поехал на охоту, а у калмыков случилось моровое поветрие. Хорошо, не чума, а простая горячка. Но Васенька вернулся бледный, худой, Пул сказал, несколько дней в бреду лежал. И я то уж испереживалась: нет и нет. Но обошлось, только у приятеля его, господина Безухова, слуга умер. Остальные все вернулись благополучно, и господин Бутеноп тоже.
Васенька вернулся, а у нас как раз мороз ударил. Он поражался, какой густой пар изо рта валит. У себя в Англии никогда такого не видал! У них там зима одно название, даже снег, по его словам, не каждый год бывает. Как горки увидал, даже глаза загорелись, не хуже, чем у Мишеньки. Тут же отправился кататься, хотя я ему и говорила, что после горячки лучше поберечься. Так что пирогов у меня теперь уходит много. Васенька их за оба уха уплетает.
И хорошо, что я ему шубу построить успела. Ему идет, он высокий, плечи широкие, ноги длинные. А валенки ему Иван Васильев из Москвы привёз. Будто у нас валенки катать не умеют! Я посмотрела, только и слов, что московская работа: валенки как валенки.
Вася еще на несколько недель в Астрахани остается. И мне обещал, и нельзя ему после болезни сразу в дорогу. Хоть и нехорошо такое писать, а болезнь его пришлась кстати. Я на исповеди честно сказала, что весь пост блуда не творила. А теперь пост кончился, одним грехом меньше.
Так что я Святки тоже весело отпраздновала, с Васенькой на теплой лежанке да в бане. У нас свои крутые горки были.
И всё бы хорошо, если бы не спутник Васенькин, господин Безухов, Пётр Кириллович. Он у меня в гостях был, с отцом Кондратием и Васенькой. Плохого не скажу, вёл себя любезно, а на угощение так налегал, что хозяйское сердце нарадоваться не могло.
Пётр Кириллович — из знатных господ, у него отец граф. Мать, правда, он и сам не знает, кто такая была, но это ему не в укор. А так воспитан по-барски, за границей. Васенька с ним в Петербурге познакомился, и как-то они сошлись. Только Васенька человек серьезный, а Пётр Кириллович — совсем неосновательный. Не успел приехать, с Яшкой Веденеевым спутался и пошло веселье.
Васенька, правда, очень его хвалил за то, как тот себя во время поветрия вёл. Всем, говорит, помогал, и воду таскал, и навоз собирал, который у калмыков вместо дров. Пётр Кириллович — мужик могучий, косая сажень в плечах, такому никакая работа не тяжела. Одна беда, что основательности нет. Вот и устроил Васеньке заботу.
Пётр Кириллович ухитрился у Ашотки Адабашьяна денег отдолжить. Конечно, Яшка свёл: и сам вечно в долгах, и приятелей подбивает. Но Яшка-то, хоть и гуляка, головы не теряет, а Петра Кирилловича Адабашьян как мальчишку вокруг пальца обвел. Взял у него заемное письмо на шестьсот рублей, на руки выдал пятьсот, а когда вышел срок, у Петра Кирилловича денег не оказалось. То ли в Москве задержка вышла, то ли ещё что. Так Ашотка, не будь дурак, тут же второе заемное письмо написал, уже на тысячу рублей. Отдал Петру Кирилловичу триста, вроде как разницу, а первое письмо оставил себе.
Так что вместо того, чтобы на мягкой лежанке миловаться, мы с Васенькой голову ломали, как Ашота напугать, чтобы письма отдал. Васенька по моей подсказке пригрозил тому Армянским судом, за лихву и обман, а то и до губернатора дойти; он у него не раз обедал. А Яшка обещался свидетелем стать, что Пётр Кириллович на руки всего восемьсот рублей получил. Даже его Ашоткина наглость поразила! Так что Ашот оба заемных письма при них уничтожил и переписал новое на восемьсот рублей. Еще и Пётр Кириллович никак в толк взять не мог, что Ашот ему никакой не благодетель, пока Васенька не спросил, а где первое заемное письмо. У него, говорят, целых десять тысяч в год, вот Ашоту была бы пожива. Бывают же такие простаки на свете! Ну, может, хоть до Яшки дойдет, что всякому веселью должна быть мера.
Вот такие у меня дела. Уйдет обоз в Москву, уедет Васенька, тогда и буду грехи отмаливать. Как раз и Великий пост подойдет, самое время. Поговею как следует, закажу сорокоуст по Ивану Даниловичу, в богадельню и сиротский дом отправлю по возу соленого сазана, осенью он сам в сети шёл. Да отцу Алексию сазана для раздачи. И особо бедной девице на приданое, на кого укажет, пусть будет ей счастье.
А Васенька обещал, как домой вернется, прислать письмо с благодарностью — известить, что доехал благополучно. Не мне одной, чтоб в глаза не бросилось. Это можно, у них так принято.
Семену Андреевичу кланяйся, Пелагеюшку и Самсонушку за меня поцелуй.
С тем прощаюсь, сестрица твоя Федосья
Любезный кузен!
Получил наконец оба твоих письма и испытал разом облегчение от того, что твоя вылазка на континент окончилась благополучно, и тревогу от того, что этот континент, похоже, в ближайшее время окажется в полной власти Бонапарта. Судя по твоему последнему письму, немецкие князья охотно поменяют господина, и вместо поездок на поклон к императору в Вену станут ездить на поклон к императору в Париж. Как поведет себя в этих обстоятельствах Россия, предсказать сложно. Но не будем забывать о максиме Фукидида: люди по природной необходимости властвуют там, где имеют для этого силу, и оттого τὰ μὲν ἡδέα καλὰ νομίζουσι, τὰ δὲ ξυμφέροντα δίκαια(1) .
Поэтому, следуя твоему совету, я не стал огорчать своих гостеприимных хозяев рассказом о том, что вместо победных реляций им следует ждать совсем иного известия. Тем более что они больше озабочены происками Баба-хана (как здесь называют шаха Фетх-Али), чем происками Бонапарта. Хотя те и другие могут и совпасть. Мне уже несколько раз передавали, что французский посол, по слухам, уговаривает шаха заключить союз и соблазняет его перспективой напасть, кроме российских владений, на наши владения в Индии. Достоверность этих слухов определить невозможно, однако, зная энергию и предприимчивость Бонапарта, я не стал бы полностью сбрасывать их со счетов.
Пока же я с чистой совестью присоединяюсь к общим похвалам доблести некоего полковника Карягина, который этим летом с одним небольшим отрядом егерей захватил крепость Шах-Булах и, несмотря на все усилия Аббаса-Мурзы, удерживал ее в течение полутора недель, а потом сумел уйти, тем самым задержав продвижение персидской армии и выиграв время для князя Цицианова. Историю о том, как при отходе его солдаты образовали живой мост через ров, по которому провезли пушки, я отношу более за счет извинительного полета фантазии, поскольку она противоречит известным мне принципам натуральной философии. Думаю, что солдаты просто подталкивали пушки снизу, чтобы ускорить их проезд, что нисколько не умаляет их подвига.
Я, в отличие от тебя, не могу похвастаться участием в исторических событиях, но некоторые приключения на мою долю всё-таки выпали. Отправившись на соколиную охоту в калмыцкую степь, и я, и мои спутники пали жертвой катаральной горячки: у калмыков случилось моровое поветрие. Сейчас я совершенно здоров, но мне довелось пережить весьма неприятную неделю, и ужасный калмыцкий чай, в который, кроме молока, добавляют масло и обильно солят, хоть и способствовал поддержанию сил, успел внушить мне непреодолимое отвращение. Впрочем, не буду жаловаться тебе на тяготы походной жизни, ты с ними знаком куда лучше меня. Что касается соколиной охоты, то она была великолепна, но я отложу рассказ до встречи, чтобы в полной мере насладиться твоей завистью.
Вместо этого похвалю моих спутников, которые во время поветрия проявили себя с самой лучшей стороны. Отец Конрад, несмотря на то, что чувствовал себя не лучше меня, никому не отказывал в молитве и утешении. Среди заболевших были не только калмыки, но и наши русские слуги, а главное, казаки из конвоя, который нас сопровождал. Как объяснил мне герр Бутеноп, благодаря хлопотам которого мы и обзавелись конвоем во главе с колоритным урядником Иванченко — представь себе немолодого унтер-офицера с огромными усами и обветренным лицом, вооруженного не только саблей и пистолетами, но и луком! — в степи разумно проявлять осторожность и не слишком рассчитывать на миролюбие калмыков. Поветрие заставило господина Иванченко вспомнить о Боге (судя по тому, как щедро он уснащал свою речь русскими ругательствами, особой набожностью он не отличался; впрочем, как и наши унтера). По его просьбе отец Конрад, как только встал на ноги, ежедневно служил молебен об избавлении от поветрия, на который достойный урядник являлся первым и усердно молился и крестился.
Месье Безухов всё время поветрия трудился: без единого возражения носил воду и таскал мешки с сухим навозом, который в степи служит топливом. Физические силы его и поворотливость были таковы, что, казалось, он не понимал, что такое усталость. Его добродушие и готовность прийти на помощь снискали ему всеобщую любовь, так что он представлялся калмыкам несколько таинственным и высшим существом, особенно когда самое худшее миновало, и он стал постоянно вести беседы с местным ламой, человеком весьма умным и ученым, в чем я имел возможность убедиться сам. Он делал это в поисках утешения после смерти от катаральной горячки своего старого слуги, но, увы, не подумал, что то, что вызывает восхищение калмыков, может произвести совсем иное впечатление на казаков и русских чиновников.
В степи месье Безухов вновь подтвердил свою способность попадать в неприятные истории. Во время греческого Рождества он за праздничной трапезой простодушно выразил свое восхищение ламой и надежду ближе ознакомиться с его учением. Я не понял причин последовавшей паники, но поторопился увести месье Безухова, который, на мой взгляд, несколько увлекся дегустацией калмыцкой молочной водки.
Как объяснил мне впоследствии отец Конрад, подбивать к переходу из православия в нехристианскую веру считается в империи уголовным преступлением, за которое положена суровая кара, вплоть до отправки на каторгу в Сибирь. Легкомысленные слова месье Безухова сулили значительные неприятности и ламе, и местному князю, и даже чиновнику, который привез к ним этого гостя. Поэтому происшествие постарались как можно быстрее замять. Все это напомнило мне времена Генриха VIII и его наследников, с их безжалостным преследованием всех, кого им угодно было считать еретиками, и еще раз убедило в правоте наших предков, сопроводивших Билль о правах Актом о веротерпимости. Так что обращение в иудаизм лорда Гордона, имевшего, как и месье Безухов, склонность к внезапным и порывистым решениям, не принесло никаких неприятностей нашей иудейской общине.
И, наконец, хочу отдать должное главному герою нашей степной эпопеи — Ивану Васильеву. Если бы не он, мы бы остались и без воды, и без еды, и без ухода. И не только мы, но и большая часть кочевья, потому что болезнь никого не щадила, и был момент, когда слегло больше половины обитателей. Иван Васильев показал как умение предвидеть и планировать, так и способность мгновенно оценить изменившиеся обстоятельства, принять решение и тут же найти людей, способных его выполнить. В Англии с такими талантами он недолго оставался бы простым управляющим и быстро завел бы собственное дело, которое, нет сомнений, столь же быстро бы процвело.
Но, увы, в России он родился собственностью другого человека, много уступающего ему и умом, и практической хваткой. Так что слишком большой успех для него опасен. Узнав, что я намерен написать его господину, графу Ростову, благодарственное письмо с похвалами его распорядительности, он с жаром принялся меня уговаривать этого не делать. Как я понял, он считает, что хозяйское внимание, даже самое благосклонное, может быть опасным и повлечь за собой возросшие требования. Мне пришлось согласиться, так что теперь я обязан жизнью человеку, которого не могу даже достойно отблагодарить.
Мы вернулись в Астрахань, где меня ожидали русские зимние забавы, главнейшей из которых является катание на санях с высоких ледяных гор. Они достигают в высоту двадцати футов, а спуск идет под углом сорок пять градусов, так что по остроте ощущений это много превосходит стипльчез. Сани управляются совсем иначе, чем лошадь: роль поводьев исполняют руки, которыми, откинувшись назад, слегка упираются в лед, придерживая сани то с одной, то с другой стороны. Слишком резкое движение может привести к тому, что они опрокидываются, а неудачливого ездока выбрасывает на скорости на лед. Со мной, к счастью, такого не случалось, но я стал свидетелем нескольких таких катастроф, одной с участием месье Безухова. Впрочем, по свойственному ему добродушию он сопроводил ее громким смехом, а Пул вечером приготовил свинцовые припарки, с которыми он набил руку на охотах.
Я научился получать удовольствие и от других русских обычаев. Помню, как по приезде меня удивляла русская привычка пить перед обедом водку, заедая ее разнообразными закусками, большей частью острыми и солеными. Чтобы понять истинный смысл этого обычая, мне понадобилась русская зима. Только придя с мороза понимаешь, как приятно выпить рюмку водку и заесть ее чем-нибудь аппетитным, в первую очередь балыком или икрой. Боюсь, я слишком к ним привык. Я обзавелся изрядным запасом и того, и другого. Балык, то есть вяленая соленая осетрина, еще может доехать до Англии, но настоящая местная икра столь длительной перевозки не выдержит, так что тебе остается поверить мне на слово: она изумительна и имеет мало общего с той соленой черной массой, которой угощают у принца и герцога.
Чтобы ты не считал, что я предаюсь исключительно веселью и чревоугодию, сообщу, что ознакомился впридачу с местным хлопчатобумажным и шелкоткацким производством. Первое организовано армянскими купцами и выглядит весьма разумно, второе в сравнении с усовершенствованиями, произведенными в Ланкашире, смотрится гораздо менее впечатляюще. Но не буду надоедать тебе деталями и вернусь к русской зиме.
О русских морозах напишу только, что они вполне соответствуют своей репутации, и быстро развеяли мою наивную веру, что, как житель северного графства, я легко к ним привыкну. Это совсем другой холод, чем тот, что бывает у нас в Дербишире. Четыре градуса ниже нуля здесь никого не удивляют, и считаются умеренной температурой (меня заверяли, что в иную зиму она падает до минус двадцати). Снег лежит не тонким слоем, а высокими сугробами, на окнах появляются причудливые наросты льда, и я как-то застал Пула, с интересом выдыхавшего изо рта густой белый пар. Так что я благодарен Васильеву, предусмотрительно обеспечившему меня шубой на лисьем меху и высокими валяными сапогами. Без них я бы не рискнул выйти со двора.
В русских домах при этом жарко натоплено, так что дамы на вечерах щеголяют обнаженными плечами и платьями из легких тканей. Впрочем, это касается только супруг и дочерей местных чиновников, усвоивших европейские фасоны. Жены купцов одеваются на русский манер, то есть носят просторные многослойные одежды, оставляющие открытыми только лицо и руки, а волосы покрывают специальной шапочкой, поверх которой еще и набрасывают большой платок. Такой наряд может скрывать роскошную фигуру и не менее роскошные волосы, что иной раз действует на воображение сильнее, чем более откровенные наряды европейских дам.
Из всего этого ты можешь сделать вывод, что время в Астрахани я провожу не без приятности и думаю об отъезде не без печали. Меня принимали так тепло и радушно, что было бы полной неблагодарностью не грустить при расставании со столь любезными людьми и не жалеть, что приходится их покинуть.
Радушие весьма гармонично сочетается в Астрахани с простотой нравов. Ты, конечно, усмехнешься и спросишь, с каких пор я стал ценить провинциальную простоту, но уверяю тебя, по сравнению с Петербургом и особенно Москвой здесь ведут жизнь более нам привычную. При всем обилии слуг зрелище дамы, которую ведут по лестнице, подхватив под лилейные локотки, пока небольшая свита несет за ней шубу, шаль и ридикюль, в Астрахани встречается редко. Здешние дамы носят свои ридикюли и шали сами, и доверяют прислуге только шубы. Конечно, обычай целовать господину плечо, руку, а то и сапоги, сохраняется и тут, и мне по-прежнему сложно объяснить моим хозяевам, почему меня от него коробит, но отсутствие московской роскоши в восточном стиле является несомненным плюсом.
Я бы мог еще долго писать о русских нравах, например, о замечательном многоголосом пении, которое намного превосходит упражнения местных барышень на фортепиано и гитаре. Нынче в Астрахани в моде ария из некоей комической оперы, написанная со всей популярной привязчивостью. Я уже и сам могу исполнить призыв "Приди в чертог ко мне златой" от лица прекрасной речной царицы, столько раз я был принужден его выслушивать. К счастью, местное купечество музыкальных упражнений не поощряет, так что на купеческом обеде вас скорее замучают навязчивым угощением, чем исполнением музыкальных номеров. Отец Конрад завсегдатай таких обедов, но умудряется сохранять умеренность, и, как следствие, стройность.
На радостях, что получил от тебя письма, я написал ответ длиннее обычного. Считай, что это компенсация за твое долгое молчание.
С облегчением и гордостью за твою доблесть,
твой кузен Фицуильям.
P.S. Твои письма доставили облегчение и радость не только мне, но и месье Безухову. Оказалось, что капитан князь Болконский, которого вы с Купером спасли, его старый друг. Услышав от меня его имя, месье Безухов переменился в лице и успокоился только после моих неоднократных заверений, что с князем сейчас все благополучно. Мне следовало вспомнить, что я встречал его в Петербурге как раз в обществе князя, но это было так давно и встреча была такой короткой, что совершенно вылетела у меня из головы.
P.P.S. Все же не могу удержаться и пожалуюсь на очередную выходку месье Безухова, которая стоила мне некоторых хлопот. Он ухитрился переписать вексель, не истребовав у заимодавца первое заемное письмо. Я узнал об этом, когда он похвалился мне своей финансовой предусмотрительностью. Мне пришлось объяснить ему, что столь легкомысленным поступком он удвоил свой долг. Он никак не мог усвоить, как опасно полагаться на добрую натуру заимодавца и даже попытался убедить меня, что тот, как честный человек, конечно же уничтожил первое письмо. Речь шла об астраханском ростовщике с самой дурной славой. После этого мне пришлось встретиться с самим ростовщиком, чтобы объяснить уже ему, что его мошенническая проделка чревата весьма неприятными последствиями. К счастью, теперь все улажено и есть надежда, что месье Безухов запомнит, что другие люди, а тем более ростовщики, склонны принимать близко к сердцу свои, а не его интересы.
1) "Отождествляют приятное для них — с честным, а выгодное — со справедливым", Фукидид, История, V, 105. Древнегреческий был одним из обязательных предметов в расписании закрытых школ
Астрахань, января 26 дня 1806 года
Любезная маменька!
Спешу сообщить Вам новость, которая, уверен, Вас обрадует. Я объяснился с Авдотьей Дмитриевной Кудрявцевой, получил её согласие и с дозволения её родителей обручился с нею. Те недоразумения, о коих я прежде Вам писал, успешно разрешились. Теперь мне остаётся просить Вашего благословения, без коего я не почёл бы себя вправе вступать в брак.
Благословите же, любезная маменька, мой выбор и примите Авдотью Дмитриевну как будущую дочь.
Я тем более чувствую цену оказанного мне предпочтения, что Авдотья Дмитриевна могла сделать выбор гораздо выгоднее и не имела недостатка в претендентах на свою руку, превосходящих меня и состоянием, и чином.
Вы уже довольно знаете о ней из прежних моих писем, но сердце моё требует сказать ещё раз, что я не мог бы желать себе лучшей жены. Она хороша собою, добра, рассудительна, благочестива и воспитана в почтении к родителям.
Авдотья Дмитриевна единственная дочь и наследница своих родителей. Ее батюшка давно служит при здешней таможне, где его редкое знание торговых дел и всех родов привозных товаров доставило ему не только общее уважение, но и весьма достаточное положение.
Надворный советник Кудрявцев даёт за нею пять тысяч рублей ассигнациями, а сверх того приданого вещами приблизительно на две тысячи: шубу, платья, бельё, столовый и чайный сервизы и всё прочее, что требуется для заведения дома. С моим нынешним жалованьем и имея хотя и небольшое, но собственное жилище, это позволяет устроиться не просто прилично, но со всеми удобствами, к коим Авдотья Дмитриевна привыкла в родительском доме.
Авдотья Дмитриевна уже побывала с маменькой у меня в гостях, осмотрела комнаты и одобрила их расположение, но нашла, что одна из них слишком сыра и предложила переложить там печь. Она расспросила и мою кухарку, и скотницу, и нашла, что обе женщины старательные и держат себя чисто. Батюшка дает ей в приданое еще и горничную девку Акулину и малолетнюю калмычку по имени Ульяна, так что недостатка в прислуге она испытывать не будет. Акулина с Авдотьей Дмитриевной с детства, а калмыки успели зарекомендовать себя исполнительными и преданными слугами. Ульяна нуждается в обучении, так как недавно привезена из степи, но я не сомневаюсь в способности моей нареченной привить ей надлежащие умения и манеры.
Авдотья Дмитриевна не только умеет надзирать за прислугой, но и сама превосходно разбирается в хозяйстве: гладит тонкое белье, шьет и плетет кружева, и отлично готовит. Она просила меня непременно справиться у вас про рецепт пирожков со шпиком, которые я как-то при ней имел неосторожность упомянуть. Это тронуло меня до глубины сердца, показав, сколь заботлива и внимательна моя будущая супруга.
Быть может, маменька, я покажусь Вам смешон, но мне кажется, что человек только тогда вполне понимает цену домашнего счастья, когда долго жил без него и уже почти перестал надеяться, что оно будет ему дано.
Свадьба, буде я получу Ваше согласие, назначена к Пасхе, а сейчас Авдотья Дмитриевна занята приготовлениями. Со стороны различия наших исповеданий препятствия к браку не имеется; требуемое обязательство о воспитании будущих детей в православной вере я, конечно, подпишу.
Теперь сообщу Вам о служебных делах. Его Сиятельство князь Дмитрий Васильевич весьма доволен тем, как я сопровождал господина Дарси и исполнял возложенные на меня поручения. Особенное одобрение заслужили мои распоряжения во время случившегося в калмыцком кочевье поветрия катаральной горячки. Болезнь распространилась внезапно и сперва мы опасались, не моровая ли это язва. Калмыки от нее тяжко пострадали, а в нашей партии от болезни скончался лакей губернского секретаря Безухова, о коем мне уже доводилось писать. Его самого поветрие не затронуло. Я, к счастью, перенес болезнь легко и ныне полностью здоров. Господин Дарси также занемог и довольно тяжко, однако, благодарение Богу, также полностью выздоровел. Вернувшись, он продолжил свое изучение хозяйства нашего края: посетил несколько здешних шелковых и бумажных фабрик и с большим вниманием знакомился с их устройством, отметив, что здешние шелковые ткани ничем не уступают производимым в Спитафилде.
Господин Дарси имеет огромное состояние и принадлежит к одному из лучших английских семейств, однако не полагает, будто богатство освобождает его от труда или долга. В этом он составляет разительную противоположность губернскому секретарю Безухову. Хотя бывшее между нами недоразумение улажено, и Авдотья Дмитриевна заверила меня, что ухаживаний Петра Кирилловича никогда не поощряла и угождала ему не более, чем требует обыкновенная вежливость, признаюсь, что мысли мои о нем не такие, какие полагаются доброму христианину.
Губернский секретарь проявил несомненное усердие и много помогал всем болящим во время поветрия в калмыцком стойбище. Однако, когда речь зашла о выполнении того поручения, с которым он был направлен к нам из Санкт-Петербурга, его усердие закончилось. Положенный рапорт о состоянии кочевий после ухода воинских партий на запад ему составил коллежский секретарь Иванов из канцелярии Главного пристава калмыцкого народа под надзором самого Пристава. Разумеется, написали в нём то, что Пристав посчитал нужным и удобным. Губернский секретарь принял сей труд с благодарностью и остался совершенно им доволен, не внеся, насколько я понял из слов Сергея Кузьмича, ни единой правки. Он и не смог бы это сделать, потому что за всё время своего пребывания не предпринимал попыток узнать состояние калмыцких дел подробнее, а проводил время, беседуя с местным вероучителем-ламой, что едва не произвело большого скандала. К счастью, присутствие преподобного Кондратия Ловского и благоразумие господина Дарси позволили пресечь его в зародыше.
Но не судите, да не судимы будете. Пётр Кириллович человек добрый и незлобивый и пользуется большой популярностью в обществе. Друзья его из числа сыновей местных именитых купцов по возвращении из степи устроили ему пышную встречу, а теперь готовят не менее пышные проводы. Зная их обычаи, не думаю, что он придет в себя ранее станицы Сероглазинской.
Господин Дарси также собирается покинуть Астрахань и санным путем отправиться в Москву. Сообщил он мне об этом с видом грустным и задумчивым, признав, что ему жаль покидать наш гостеприимный город. Признаюсь, мне приятно, что мои скромные усилия способствовали созданию столь благоприятного впечатления у человека весьма знатного и влиятельного.
Добавлю, что господин Дарси подарил мне на память серебряные карманные часы английской работы. Они превосходно отделаны и, должно быть, весьма дороги. Я сперва не хотел принять столь значительного подарка, но он сказал, что просит меня сохранить часы в память о помощи, оказанной ему во время болезни. Вы можете представить, сколь я был польщен, хотя и не думаю, чтобы сделал более, нежели обязан был сделать на моём месте всякий исправный чиновник.
Его Сиятельство также оценил мои усилия и изволил объявить мне денежное награждение. Эти деньги будут весьма кстати, потому что мне надлежит сделать невесте достойный подарок и заказать к венчанию новый мундир. Мой будущий тесть благодаря своему положению знает всех здешних торговцев сукном и обещал оказать мне протекцию.
Но довольно о служебных делах. Мне гораздо приятнее думать о том, что скоро я буду не один и что жилище мое, которое до сих пор служило мне лишь местом для ночлега, сделается настоящим домом. Когда Авдотья Дмитриевна ходила по комнатам, прикидывая, где поставить шкаф, куда перенести стол и как переложить печь, мне вспомнились слова Жан-Поля о том, что домашнее счастье есть благороднейшее из счастий, и слезы поневоле выступили у меня на глазах. Простите мне сию чувствительность: папенька всегда говорил, что меня испортило чтение новейшей литературы.
Ещё раз прошу Вашего благословения. Напишите мне как можно скорее и не забудьте рецепта, о котором просит Авдотья Дмитриевна. Я уверен, что, когда узнаете, Вы её полюбите, а она уже говорит о Вас с подобающим почтением и теплотой.
Передавайте мой сердечный поклон Генриху, Кларе и детям. Сообщаю, что с надежной оказией через людей герра Миллера послал вам отборный астраханский балык с завода Федосьи Сыромятниковой.
Остаюсь, любезная маменька, Вашим почтительным и нежно любящим сыном
Андреас Иоганн
Астрахань,
февраля 5 дня 1806 года
Милостивый государь князь Василий Сергеевич,
письмо Вашего сиятельства, коим Вы изволили обратить моё внимание на господина Фицвильяма Дарси, доставило мне случай знакомства, за которое я почитаю себя Вам истинно обязанным.
Господин Дарси оказался молодым человеком не только отличного воспитания, но и редкого для столь молодых лет основательного любопытства. Он осматривал здешний край не как праздный путешественник, ищущий одних редкостей, но как человек истинно просвещённый и способный в полной мере оценить, сколь непростым делом является государственное попечение о путях сообщения, торговле, промышленности и кочевых народах в условиях, когда на наших границах идет война и существует угроза морового поветрия.
С людьми здешнего первостатейного купечества, которых по их значению в местной торговле и благонадежности можно было представить иностранному путешественнику, он держал себя с тою мерою внимания и достоинства, какая всего более располагает людей такого звания: избегал неуместной фамильярности, но умел показать уважение к опытности. Сие произвело здесь самое выгодное впечатление, и я получил благоприятные отзывы от торговых людей всех вер.
Напротив того, поведение прибывшего вместе с ним губернского секретаря господина Безухова не всегда соответствовало возложенному на него поручению, о коем мне было надлежащим образом объявлено.
Я весьма далёк от мысли отказывать господину Безухову в добрых свойствах сердца. Однако именно сии свойства, будучи соединены с молодостью, чрезвычайною доверчивостью и живостью воображения могли повлечь последствия весьма нежелательные. Господин Безухов всякое наружное расположение готов принимать за дружбу, всякое приглашение — за доказательство доброго сердца, всякую услужливость — за привязанность. Между тем Астрахань есть город торговый, многолюдный и разноязычный, где люди разных состояний, видов и вер сходятся теснее, нежели во внутренних губерниях, что составляет немалую опасность для человека, воспитанного в заграничных понятиях и не всегда понимающего, как надлежит себя вести с лицами низшего звания.
В столицах подобное неосторожное поведение, может быть, осталось бы предметом частного сожаления. Но обстоятельства нашего края не позволяют мне смотреть равнодушно ни на городские слухи, ни на поведение служащих людей.
В сем случае господин Дарси оказал столько твёрдости и благоразумия, что я считаю долгом донести о том Вашему сиятельству. Хотя он не имел и, как иностранный поданный, не мог иметь никакого отношения к поручению господина Безухова, однако принял на себя в отношении к нему такую заботу, какой редко можно ожидать от лица, не связанного прямою обязанностью. Его присутствие избавило меня от мер, которые, будучи сами по себе вполне законны, могли бы оказаться неприятны для самолюбия господина Безухова и неудобны для тех, кому имя его небезразлично.
Не скрою от Вашего сиятельства, что в отсутствие господина Дарси из доверчивости господина Безухова могли проистечь последствия самого неприятного свойства, поскольку молодые люди из богатых купеческих фамилий, прельщённые его именем и положением, вовлекли его в развлечения, в коих человек, мало над собою властный, может потерять и здоровье, и доброе имя. Что едва и не произошло, когда господин Безухов, ощутив нужду в наличных деньгах, связался с известным астраханским ростовщиком, и только своевременное вмешательство господина Дарси позволило избежать весьма крупных неприятностей.
Поскольку возложенное на него поручение требовало сведений о состоянии калмыцких улусов после произведённых в них нарядов людей и лошадей для воинской службы, господин Безухов был отправлен в один из ближних аймаков вместе с господином Дарси, также выразившим желание ознакомиться с бытом кочевого племени. Приняты они были местным наследственным старшиной, человеком благонадежным и исправным, который оказал им всё подобающее гостеприимство и тем вновь засвидетельствовал преданность Престолу и готовность исполнять распоряжения начальства. К несчастью, их прибытие совпало с началом поветрия катаральной горячки, в ходе коего, как могу с удовольствием сообщить, господин Безухов повел себя безупречно и много способствовал благополучному этого поветрия прекращению: из русского общества скончался только один человек, служитель самого господина Безухова.
Однако господин Безухов и тут сумел подать повод к беспокойству, после нескольких бесед с калмыцким учёным жрецом начав рассуждать о преимуществах их языческих суеверий перед православною верою, о чем мне было своевременно доложено как старшиной, так и находившимся там коллежским секретарем Ивановым. Сей Иванов при полном содействии старшины и жреца сумел пресечь легкомысленные и опасные разговоры и не допустить распространения слухов. Находившийся же тогда в аймаке насельник Симбирского Покровского монастыря отец Кондратий Ловский, человек трезвого ума и полезной строгости, также способствовал приведению господина Безухова к более спокойному и здравому образу мыслей.
Упомянутый Иванов, состоящий при канцелярии Главного пристава и составивший себе долговременною службою основательное познание калмыцкого народа, оказал господину Безухову содействие и в написании рапорта о положении калмыцких кочевий, за что Главным приставом при моем полном согласии ему определено денежное награждение.
Смею надеяться, что Ваше сиятельство изволите оценить как внимание, оказанное мною господину Дарси, так и те старания, какие потребовались, дабы пребывание находившегося при нём господина Безухова не получило здесь неприятного отзвука. Я почёл нужным предупредить всякое обстоятельство, которое могло бы доставить затруднение лицам, связанным с ним именем и родством.
Прошу принять сии строки не как жалобу, но как откровенное объяснение человека, который, уважая Ваше сиятельство, счёл приличным не оставить Вас в неизвестности о затруднениях, возникших при исполнении дела, внешне весьма простого. Если память о сем моём старании когда-либо может быть мне полезна при случае, касающемся моих служебных обстоятельств, я буду иметь смелость надеяться на благосклонное обо мне воспоминание Вашего сиятельства.
С совершенным почтением и преданностью имею честь быть,
Вашего сиятельства
покорнейший слуга
князь Д. Тенишев
 |
|
|
Grizunoff
Оно существовало всегда, наверное, ещё с тех пор, как один представитель первобытного племени следил за тем, как другие ..питеки привязывают камень к палке, и как его оббивают. Хм... существование явления вовсе не означает существование соответствующего понятия в головах у людей. Vittiaco Да Левша лесковский, например. Так Левша - это уже середина XIX в. уже, когда шло активное развитие промышленности, массовое производство и т.д. 2 |
|
 |
|
|
Vittiaco
Grizunoff В 1856–1857 годах молодой Николай Павлович Игнатьев служил военным атташе в Лондоне. Во время осмотра британского военного музея он «нечаянно» положил в карман унитарный ружейный патрон, бывший на тот момент секретной английской новинкой...Да Левша лесковский, например. |
|
|
|
|
Grizunoff
В 1856–1857 годах молодой Николай Павлович Игнатьев служил военным атташе в Лондоне. Во время осмотра британского военного музея он «нечаянно» положил в карман унитарный ружейный патрон, бывший на тот момент секретной английской новинкой... Я потому и подчеркнула разницу между началом и серединой XIX в. Середина XIX в. - это время, когда та же Англия стремительно шагала в индустриальное общество, начало "эпохи угля и стали". А 1856–1857 гг. - это, вдобавок, уже время после Крымской войны, в которой Россия Англии как раз проиграла; когда стало очевидно, насколько критичным может быть отставание в технологиях уже на пару десятков лет. Тут речь идет уже не о дорогих статусных новинках типа зеркал в XVI-XVII вв. 3 |
|
|
|
|
ivanna343
На тему "гонять охотников за приданым от Джорджианы" подумала... а не могло ли быть так, что пока Джорджиане было всего 8 лет, Уикхем, вхожий в дом Дарси и, соответственно, с Джорджианой знакомый и имевший представление о размере ее приданого, уже тогда мог задумать позже на ней жениться, когда она достигнет хоть сколько-нибудь подходящего возраста? Да еще Дарси, когда тот отчитал бы за что-нибудь Уикхема, ляпнул бы что-то в стиле: "Посмотрим, как ты заговоришь, когда мы родственниками станем..." И оттого у Дарси появилось желание убить Уикхема, которым он после бани под крепкий напиток поделился с отцом Кондратием? 2 |
|
 |
ivanna343автор
|
|
PPh3
Показать полностью
Другой человек мог бы при таких ресурсах посвятить свою жизнь творчеству, путешествиям, коллекционированию и т.д. - но не Пьер. Кстати, да. На Пьера в "ВиМ" свалилось огромное состояние, и он его просто раздает всем, кому не лень попросить. А сам ведет духовную работу = пьет, гуляет и читает все подряд (правда, мы не знаем, что). А у лорда Ройстона тоже случилась зазноба в Астрахани? А лорд Ройстон писал письма папе-графу и дяде-настоятелю собора. Так что они ровно такие же, как письма мистера Дарси отцу. Чрезвычайно интересные с точки зрения истории и этнографии, содержащие некоторое количество приключений (лихорадка была, но в Тифлисе и умер от нее секретарь лорда) и никаких личных подробностей. Родители Авдотьи вначале считали Пьера более подходящим женихом для своей дочери. Передумали, посмотрев на поведение Пьера и рассудив, что недостатки оного перекрывают все возможные выгоды от положения Пьера? Или там еще отец Кондратий повлиял дополнительно, поговорив не только с Пьером, но и с родителями Авдотьи? Думаю, что они рассудили, что лучше Бутеноп в руке, чем Пьер в небе, особенно когда Пьер ходить перестал. И, собственно, они уже собирались выдавать Дуню за Бутенопа, но тут Пьер спутал карты. На тему "гонять охотников за приданым от Джорджианы" подумала... а не могло ли быть так, что пока Джорджиане было всего 8 лет, Уикхем, вхожий в дом Дарси и, соответственно, с Джорджианой знакомый и имевший представление о размере ее приданого, уже тогда мог задумать позже на ней жениться, когда она достигнет хоть сколько-нибудь подходящего возраста? Да еще Дарси, когда тот отчитал бы за что-нибудь Уикхема, ляпнул бы что-то в стиле: "Посмотрим, как ты заговоришь, когда мы родственниками станем..." И оттого у Дарси появилось желание убить Уикхема, которым он после бани под крепкий напиток поделился с отцом Кондратием? Думаю, не стоит так усложнять. С чем у Уикхема плохо, это со стратегическим планированием, иначе он бы не спустил в канализацию все благодеяния Дарси-старшего. Просто достал непрерывными скандалами и долгами и необходимостью за ним подчищать. Что дойдет до покушения на Джорджиану, Дарси в голову не могло прийти. Середина XIX в. - это время, когда та же Англия стремительно шагала в индустриальное общество, начало "эпохи угля и стали". А 1856–1857 гг. - это, вдобавок, уже время после Крымской войны, в которой Россия Англии как раз проиграла; когда стало очевидно, насколько критичным может быть отставание в технологиях уже на пару десятков лет. Тут уже идет речь не о дорогих статусных новинках типа зеркал в XVI-XVII вв. Совершенно верно. О том впечатлении, которое Англия в это время производила, красочно написано во "Фрегате Паллада" Гончарова: он как раз в 1855 Лондон посетил. 2 |
|
|
|
|
ivanna343
Показать полностью
Кстати, да. На Пьера в "ВиМ" свалилось огромное состояние, и он его просто раздает всем, кому не лень попросить. А сам ведет духовную работу = пьет, гуляет и читает все подряд (правда, мы не знаем, что). Я вот еще сначала подумала, что у Пьера в голове как будто сидит установка, будто он не имеет права распоряжаться такими ресурсами. Но откуда бы такой установке взяться? Он ведь, напротив, раздает деньги налево и направо просто потому, что уверен, что у него их много, а здесь и сейчас почему бы не помочь "хорошему человеку"? Вот не помню, чтобы Пьера донимали в каноне другие претенденты на наследство, которые посчитали бы себя несправедливо обделенными. А князь Курагин не из тех, кто стал бы ныть, жаловаться и давить на чувство вины - у него есть другие методы, чтобы получить свою выгоду. При этом Пьер, хотя и добрый, но тот же сиротский приют ЕМНИП открыл с подачи масонов; т.е. его доброта сама по себе не деятельна, у него не хватает ни соображения, ни стремления помочь реально нуждающимся, а вот всяким сомнительным "друзьям", которые вьются вокруг него - пожалуйста. А лорд Ройстон писал письма папе-графу и дяде-настоятелю собора. Так что они ровно такие же, как письма мистера Дарси отцу. Чрезвычайно интересные с точки зрения истории и этнографии, содержащие некоторое количество приключений... и никаких личных подробностей. А... а можно ли считать, что лорд Ройстон был еще бОльшим занудой при таком воспитании, чем мистер Дарси? Думаю, что они рассудили, что лучше Бутеноп в руке, чем Пьер в небе, особенно когда Пьер ходить перестал. И, собственно, они уже собирались выдавать Дуню за Бутенопа, но тут Пьер спутал карты. Угу, а учитывая "культуру высокого контекста", характерную для того времени и сословия, когда о многих вещах было не принято говорить вслух, получилась ситуация "моя твоя не понимать", т.к. Пьер, хотя жил в ту же эпоху и принадлежал к тому же сословию, эти нюансы совсем не улавливал. И думается, тут дело не только в том, что он жил некоторое время во Франции (а вообще - это ж надо, додумался его отец отправить сына в революционную Францию учиться), а в собственном образе мышления Пьера, что очень многое в его воспитании было упущено. Ведь тот же Федор - он был Пьеру, как нянька, фактически, но никак не учитель. И вот еще такой момент. В случае с Пьером, Дуней и Бутенопом ситуация разрешилась благополучно для всех заинтересованных сторон, потому что Дуня, не желавшая выходить замуж за Пьера, взяла эту самую ситуацию в свои руки, сделала первый шаг и поговорила с отцом Кондратием. Но ведь Пьер же может и снова так влипнуть- особенно если будет пытаться отделаться, как он решил, неопределенными фразами типа "да, нет, наверное", а у другой девушки, к которой его негласно будут сватать, может не оказаться сердечного друга, как у Дуни, чтобы она не захотела из-за этого идти за Пьера; она сама может не оказаться такой же решительной и деятельной, как Дуня, а будет полагаться исключительно на волю родителей, потому что так положено; а может и сама повестись на его состояние, закрыв глаза на прочие недостатки предполагаемого жениха. В общем, не выйдет ли так, что Пьер снова так вляпается, да уже не вылезет и поедет в Москву... ну, не окольцованным еще, но уже помолвленным? Или в таком случае ему и в Москву возвращаться не придется, потому что князю Курагину он там даром не сдался? С чем у Уикхема плохо, это со стратегическим планированием, иначе он бы не спустил в канализацию все благодеяния Дарси-старшего. Просто достал непрерывными скандалами и долгами и необходимостью за ним подчищать. Хм... неумение планировать, скандалы, долги - это ведь и про Пьера можно сказать. И "подчищать" за Пьером тоже приходится, да, пусть даже Пьер как бы делает все не со зла. 1 |
|
|
|
|
ivanna343
Следующим пишет весьма неожиданный персонаж. Хм... князь Василий? Или мистер Дарси-старший? 1 |
|
 |
Мышка Кошкина Онлайн
|
|
PPh3
Хм... князь Василий? Или мистер Дарси-старший? 3 |
|
|
|
|
Мышка Кошкина
А может, Джорджиана?.. Брат же хотел получить от нее письмо, а к старшим братьям иногда не мешает прислушиваться. Кстати, да, интересно, что могла бы написать Дарси Джорджиана? Хотя... ей же 8 лет всего... |
|
|
Мышка Кошкина Онлайн
|
|
PPh3
Мышка Кошкина Так тем интереснее. Вся соль именно в разнообразии: если есть письма девушек, молодых людей, есть рапорты, то почему бы не быть письму девочки? Пусть оно не такое складное, как у взрослых, но это же не значит что Джорджиане нечего было бы рассказать (или спросить).Кстати, да, интересно, что могла бы написать Дарси Джорджиана? Хотя... ей же 8 лет всего... 4 |
|
|
ivanna343автор
|
|
PPh3
В общем, не выйдет ли так, что Пьер снова так вляпается, да уже не вылезет и поедет в Москву... ну, не окольцованным еще, но уже помолвленным? Или в таком случае ему и в Москву возвращаться не придется, потому что князю Курагину он там даром не сдался? Да нет, Пьер просто не успеет. Санный путь встал, они несутся в возке на полозьях, окрутить Пьера просто времени нет. А в Тамбовской губернии в возке появится новый пассажир, и Пьеру будет вобще не до романов. PPh3 Мышка Кошкина Что касается автора письма, завтра узнаете! 3 |
|
|
|
|
ivanna343
Да нет, Пьер просто не успеет. Санный путь встал, они несутся в возке на полозьях, окрутить Пьера просто времени нет. А в Тамбовской губернии в возке появится новый пассажир, и Пьеру будет вобще не до романов. Новый пассажир - это который щенок? 1 |
|
|
ivanna343автор
|
|
PPh3
И думается, тут дело не только в том, что он жил некоторое время во Франции (а вообще - это ж надо, додумался его отец отправить сына в революционную Францию учиться), а в собственном образе мышления Пьера, что очень многое в его воспитании было упущено. Во-первых, сначала в мирную Швейцарию, а во-вторых, во Францию молодых людей отправляли для окончательной отделки. И не такая уже она была революционная, острая фаза у них закончилась в 1794, в 1799 пришел к власти Наполеон. Россия с Францией повоевала всего года два, с 1798 по 1800, так что почему нет? Это Англия как начала в 1793, так с перерывом на Амьенский мир в 1802-1803, воевала почти двадцать лет подряд. И то, не успели подписать мир в Амьене, как молодежь ломанулась в Париж, некоторые потом под задержание попали. Город-светоч, чего вы хотите! Успели, кстати, изрядно пополнить коллекции британских музеев: там распродавали имущество эмигрантов, так что богатые англичане активно скупали по дешевке картины, статуи, фарфор, мебель и пр. |
|
|
|
|
ivanna343
Во-первых, сначала в мирную Швейцарию, а во-вторых, во Францию молодых людей отправляли для окончательной отделки. Хм... слышала, что Швейцария не только в то время, но даже почти до конца XX в. была довольно консервативной страной. 2 |
|
|
ivanna343автор
|
|
2 |
|
|
|
|
ivanna343
Да! Борзой щенок Заиграй. О, Пьер наверняка увидит Дарси с совершенно другой стороны! И еще подумает по ходу, что лучше бы Дарси и дальше оставался холодным высокомерным снобом, каким показывал себя прежде. 2 |
|
|
|
|
ivanna343
PPh3 Опять же, во, кажется, книге серии "Командир и штурман" - и такое описано, происходящее с героями :)...И то, не успели подписать мир в Амьене, как молодежь ломанулась в Париж, некоторые потом под задержание попали... 1 |
|
|
ivanna343автор
|
|
PPh3
О, Пьер наверняка увидит Дарси с совершенно другой стороны! И еще подумает по ходу, что лучше бы Дарси и дальше оставался холодным высокомерным снобом, каким показывал себя прежде. Да, у Заиграя ноги! Которые надо беречь. 2 |
|
 |
|
|
PPh3
Grizunoff ну не прям проиграла, и не только Англии...)Я потому и подчеркнула разницу между началом и серединой XIX в. Середина XIX в. - это время, когда та же Англия стремительно шагала в индустриальное общество, начало "эпохи угля и стали". А 1856–1857 гг. - это, вдобавок, уже время после Крымской войны, в которой Россия Англии как раз проиграла; когда стало очевидно, насколько критичным может быть отставание в технологиях уже на пару десятков лет. Тут речь идет уже не о дорогих статусных новинках типа зеркал в XVI-XVII вв. |
|
|
|
|
PPh3
Grizunoff Хм... существование явления вовсе не означает существование соответствующего понятия в головах у людей. Vittiaco Так Левша - это уже середина XIX в. уже, когда шло активное развитие промышленности, массовое производство и т.д. Если эта тема интересна, то я рекомендую классическую книгу, вводящую в вопрос, написанную Жаком Бержье (он же Яков Моисеевич Бергер :) ), "Промышленный шпионаж". Доступна по ссылке: https://samlib.ru/g/gpebenchenko_j_i/162.shtml 1 |
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу
