На все случаи жизни (джен)

Песня — Николай Анисимов "Осень". Да, это еще и сонгфик... Так получилось)

«Дворники» ритмично разгоняли по лобовому стеклу потоки воды. Уже несколько дней, почти не переставая, шел дождь и кончаться явно не собирался. Мокрое шоссе требовало дополнительного внимания за рулем — и это было очень кстати: все мысли, от усталости медленно ворочающиеся в сознании, стоило обдумывать не в дороге.

Вести машину было непросто. Старенький отцовский двадцатипятилетний фольксваген, будто нехотя, натужно преодолевал километр за километром. Руль без гидроусилителя сопротивлялся каждому повороту — приходилось вцепляться в него крепче, чтобы машина хоть как-то слушалась. При попытке ускориться мотор отзывался не сразу, сначала будто задумывался, набирал с усилием обороты, и только потом машина неохотно прибавляла скорость. Правда, Серега особенно не торопился. Было что-то умиротворяющее в тепле и уюте давно знакомого автомобиля, родном запахе кожаных сидений и любимой отцом «елочки».

Чтобы отвлечь голову, Серега включил магнитолу — в ней торчала какая-то флешка. Наверно, Высоцкий или Визбор, подумал Серега, и раздавшийся перебор гитары версию подтвердил, но зазвучавший голос был незнаком. Оказалось, это бард, поющий песни на тему авиации. Наверное, бывший летчик. Серега слегка улыбнулся — отец рассказывал, как в юности болел самолетами, наверное, теперь ностальгирует и добирает песнями детскую тоску по небу.

Мысль о том, что надо бы подумать, как решить вопрос с собственным автомобилем, Серега отогнал. Все потом. Устал. Немыслимо устал от всего.

С окончания операции «Снегирь» прошли две недели. Раза четыре за это время Серега был дома, у родителей, в остальные же свободные дни обитал на базе — проходил медосмотр, разрабатывали с командиром и врачом программу специальных, восстанавливающих тренировок.

Все это время он постоянно находился в той или иной компании — что на работе, что дома. На работе то тренировки, то втягивающие его в разговоры сослуживцы, то начальство, то врачи. Дома того хуже — он безмерно счастлив быть на свободе, снова быть в кругу семьи, но незаданные вопросы близких висят в воздухе и настолько осязаемы, что впору начать биться об них головой!

И вот теперь он едет к себе, в деревню, в холодный, давно не топленый дом, только потому что устал от… людей. Он просто не смог больше этого выносить. Он хочет тишины. Тишины, одиночества и чтобы до него никому не было дела.

Песни барда оказались не только про самолеты. Одна очень удивила — была настолько созвучна происходящему в душе и в жизни Сереги, что он нажал на повтор и прослушал ее второй раз, поражаясь, насколько она подходит ему сейчас.

Вновь барабанит дождь по крышам,

Мечтают стать морями лужи.

И, воду всю на землю выжав,

По небу ветер тучи кружит...

Наверное, автор тоже от чего-то бежал и так же пытался найти себя…

Он, Серега, две недели бежал. То ли от себя, то ли к себе — вот только непонятно, к себе старому или… новому? И есть ли он какой-то новый? И можно ли еще вспомнить того, старого?.. Нужно остановиться, перевести дыхание, осознать, что жизнь снова разделилась на очередные «до» и «после», и вспомнить, какой она, жизнь, была тогда, в прошлом. До тюрьмы. И каким был он в ней.

Надо заново привыкнуть к той, прошлой жизни.

Сначала отвыкал… Тогда, год с лишним назад. Отвыкал от вечно позитивного друга, готового поддержать любое развлечение, от заботливой и строгой Багиры, от требовательного легендарного командира, от службы, от того, что нужен. Потом привык. К давящим бетонным стенам, к решетке на высоком окне, в которое видно только маленький кусок далекого, как свобода, неба. К постоянному холоду, к ужасному вкусу того, что считалось едой. К сокамерникам, неминуемым стычкам, условиям, тесноте. К жадному ожиданию. Всего. Любого события, мало-мальски отличающегося от обычной жизни — письма мамы, пары фраз, оброненных с другими заключенными, новых лиц, новых происшествий. Потом — к укладу жизни в колонии, к распорядку, к обитателям, к серому бетону и колючей проволоке везде, куда ни глянешь…

Последние две недели настолько разительно отличались от того, к чему он успел привыкнуть, что он… сбежал. Должен был ехать к родителям, но понял, что просто не сможет сейчас вновь увидеть мамины глаза — чуть ли не пожирающие его, будто мама не верила, что он дома, и все боялась, что его вот-вот заберут обратно.

Нет, ему нужен отдых. Тишина. И одиночество.

Вновь барабанит дождь по крышам,

Мечтают стать морями лужи.

И, воду всю на землю выжав,

По небу ветер тучи кружит...

Как и ожидалось, в доме было грязно, очень холодно, пахло сырым и затхлым воздухом, и Серега какое-то время наводил порядок, почти ни о чем не думая. Пооткрывал окна, вымел мусор, вытер пыль со стола, сходил на крыльцо вытряхнуть покрывало и одеяло. Дождь все еще шел. Нанес дров и принялся растапливать печку.

Давно не чищеный дымоход растопиться печке не дал, весь дым повалил в комнату, пришлось воевать с ним, жечь макулатуру, и только спустя минут двадцать дым начал уходить в трубу, а пламя в топке наконец разошлось.

В комнате, несмотря на открытые окна, висела дымовая завеса.

Серега оставил дверь открытой для сквозняка и вышел на крыльцо, за пределами которого вовсю кипела жизнь — дождь барабанил по деревянным промокшим ступенькам, трещал по широким листьям сирени, журчал водой в бочке под водостоком… Вдохнул полной грудью свежий, пропитанный влагой воздух. В городе воздух другой, а здесь даже водой дышится легче!.. Порыв ветра швырнул в лицо легкую морось, пряный запах осенней листвы и влажной коры. Это тоже давно знакомый и родной запах. Запах дома.

Темно за окнами, ненастье,

А мне здесь светит в полста герцев.

Мне дождь печаль всю смоет с сердца,

А значит он сегодня — к счастью…

Вернулся в комнату, уселся обратно к печке на маленькую скамеечку, на которой еще бабушка в его бесконечно далеком детстве растапливала печку.

Вчера отрабатывали погружения. В отличие от базы «Тайфуна» в КТЦ своего бассейна не было, и Серега сначала этому удивился, но оказалось, что только что созданную группу предполагается возить на тренировки в бассейн в центре общей подготовки, в котором тренируются многие спецподразделения.

Он вроде как уже более-менее свыкся с тем, что будет и дальше служить, но вчера, когда влезал в гидрик, ощущения были… непередаваемые. За год заключения он успел похоронить все желания, надежды и планы, связанные с дальнейшей службой.

В предыдущий раз он надевал гидрокостюм тогда, в той операции в Геленджике. В последней операции «Тайфуна». Вчера вечером воспоминания настойчиво лезли в голову, но он их так же настойчиво отгонял. Он и так в тюрьме вспоминал все те события слишком часто.

Впрочем, нет. В тюрьме он не вспоминал. В тюрьме картина, навсегда врезавшаяся в память, — женщина невысокого роста с темными волосами и перепуганным взглядом, девочка с ней в обнимку, такая же темненькая и почти с нее ростом, бандит с автоматом, — не вспоминалась. Она была в нем, неотступно, всегда.

Вчера мысли загонял вглубь сознания, но сегодня рядом нет никого, не надо надевать маску общительного парня, невероятно счастливого быть вновь в кругу друзей и близких.

И глядя на огонь, он сидел, грея замерзшие руки, и — переживал все заново. Не так, как в тюрьме. Иначе. Думать о той операции, когда сидишь за решеткой за ее провал — это одно. Пытаться приноровиться к этим воспоминаниям теперь, на воле — совсем другое. Тем более учитывая новые обстоятельства.

Веселый треск дров затих, огонь стал слабее, Серега открыл сильнее поддувало, тяга увеличилась, и огонь разгорелся вновь. В комнате еще висела серая пелена дыма.

От дыма воспоминания о катере полезли еще более настойчиво, воскрешая в памяти детали и рисуя четкую картинку перед мысленным взором. Лето, жара, море. Кечаев, катер, штурм, взрыв… Пламя пожара. Дым, гарь, кровь из простреленного плеча, крики…

На пирсе их поджидал мечущийся в нетерпении мужик — высокий, накачанный, с угрюмым взглядом из-под низкого лба. С ходу спросил, кто старший, и в дальнейшем общался в основном с Котом. Когда поступил приказ об их участии в операции, Серега с Котом были на базе вдвоем — плюс двое молодых пацанов из местных, приданных им в усиление из-за того, что в отряде постоянно случался недобор: отзывали то его, Физика, по вопросам разработки «Снегиря», то Рифа как лучшего взрывотехника. Батя с Багирой на базе отсутствовали, но командир обещал прибыть на подмогу, как только они смогут, назначил Кота старшим и распорядился докладывать обо всем немедленно.

Мужик, представившийся Георгием Кечаевым, рассказал о том, что вместе с семьей и другом собирался отправиться в море, дети очень хотели покататься. Им с другом нужно было время, чтобы подготовить яхту к отплытию, и Марина, жена Георгия, вместе с детьми пошла прогуляться по набережной. В какой-то момент Георгий услышал визг шин, крики и вдалеке завывания полицейской сирены, спрыгнул на пристань и огляделся. Возле пришвартованного катера-буксира резко остановилась машина, из нее повыскакивали несколько человек — пятеро, уточнил тогда Кечаев, и Серега, еще не зная тогда о его военном прошлом, удивился, что в такой стрессовой ситуации тот смог это запомнить. У них были автоматы, а двое несли что-то тяжелое в черных мешках. Все пятеро были в балаклавах. Дальнейшее произошло стремительно — жена и дети стояли как раз возле катера, бандиты пробежали мимо, и тут же двое из них схватили жену и потащили к трапу. Кечаев бросился на помощь, но даже добежать не успел: двое других схватили закричавших детей и тоже втащили на трап. Швартовов на кнехтах уже не было — катер был готов к отплытию. Когда Кечаев добежал, трап успели убрать, а между пристанью и достаточно высоким бортом было уже метров пять, не перепрыгнуть. Полицейские пытались стрелять, но боялись попасть в заложников. Кечаев бросился обратно, к яхте друга, но голос разума возобладал: что сделает он, безоружный, против пятерых с автоматами?.. И вернулся к полицейским, требуя, чтобы те доложили о захвате террористами заложников.

Как потом выяснилось, катер был буксиром-толкачом, готовившимся к отходу. Он стоял уже «под парами», вполне возможно, кто-то из команды был сообщником. Возможно, отход бандитов морем планировался изначально, а заложники — импровизация на ходу. Но далеко они не ушли. Когда Физик с Котом и бойцами прибыли к набережной, захваченный катер стоял на входе в бухту и в открытое море не уходил — видимо, там что-то пошло не по плану или команда смогла оказать сопротивление.

Быстро обсудили план. Катер большой — пятьдесят с лишним метров в длину, многочисленные трюмовые помещения, большая надстройка с рубкой — идти на штурм, учитывая заложников, надо всем вместе. Кот доложился Бате, тот обещался прибыть через двадцать минут.

Пока грузили оборудование на служебный катер, Георгий путался под ногами и требовал активных действий. Он уже сообщил, что сам из бывших, настойчиво предлагал взять его с собой и убеждал, что лишним не будет. Кот злился, что тот отвлекает и мешает, и пытался объяснить, что допустить гражданское лицо, пусть и бывшего спецназовца, до спасательной операции он не имеет права. Кечаев же, услыхав, что они из «Тайфуна» и их командир «тот самый Булатов», требовал от Кота связаться с Батей — мол, тот его знает, может за него поручиться. Дабы отвязаться, Кот просьбу выполнил и, разумеется, повторил Георгию то, что ответил Батя и что сам он уже озвучил: гражданское лицо до операции не допускается.

Георгий тогда сорвался с места и куда-то убежал — и только по резко ушедшей от пристани яхты они догадались, что это он взял яхту друга. Доложились Бате — и тот отдал приказ на штурм, не дожидаясь их с Багирой прибытия.

Дым потихоньку рассеялся, и Серега поднялся, чтобы закрыть окна. В комнате стало не так сыро и противно, как было, но ощутимо холодно, и он вернулся к печке, тем более, что ее пока надо контролировать, чтобы снова не погасла. Пару минут просидел, размышляя, не сходить ли сейчас к машине за оставшимся там пакетом с продуктами, прихваченными по дороге в местном магазине. Но идти мокнуть не хотелось, хотелось дождаться тепла от печки.

Снова открыл дверцу, подкинул сухих полешек — хорошо, что бабушка еще в детстве научила, что всегда должен быть запас сухих дров, в поленнице во дворе и промокнуть могут… Огонь весело затрещал, рассыпая маленькие фонтанчики искр. Закрывать дверцу Сереге не захотелось. Так хотелось тепла, что оставил ее приоткрытой, любуясь пламенем. И вновь мысли вернулись к тому пламени, к удушающему дыму, вновь в памяти воскресли мельчайшие детали, как будто смотрел фильм об операции, наблюдая со стороны…

К самому объекту они подошли уже под водой. Проникли на катер, разделились. Один из пятерых бандитов попался сразу на корме у буксирной лебедки, что ему там надо было, непонятно, но вышло вполне удачно. Прикинули, что еще как минимум по одному должны быть с заложниками и капитаном. Парней они с Котом оставили обследовать палубу — осторожно, не попадаясь в поле видимости из рубки. Сами же отправились вниз на поиски — заложников, бандитов, Кечаева, хоть кого-нибудь... Но не успели даже спуститься, как один из бойцов доложил шепотом, что из рубки доносятся голоса и среди них голос Кечаева. Тот требовал взять его в заложники вместо жены и детей. Кот кивнул тогда Физику идти дальше, а сам развернулся и отправился, очевидно, к рубке. То, что Кечаеву не удалось незаметно проникнуть на борт и начать действовать, было очевидно — его яхта болталась тут же на волнах. Хорошо, не пристрелили сразу.

Катер по какой-то причине стоял — видно, кто-то из команды предпринял кое-какие меры, потому следовало сначала осмотреть машинное отделение. Там Серега не обнаружил сначала никого — ни засевших в засаде бандитов, ни судового механика. Потом, обойдя дизельный генератор кругом, нашел тело — очевидно, как раз механика. Хотел проверить пульс, и, только наклонившись, заметил лужу крови. Двухсотый.

По связи Пашка, один из бойцов, доложил, что в щитовой нашел заложника — пацана. Тот объяснил, что сумел сбежать, когда началась какая-то заваруха, хотел прыгнуть за борт, доплыть до берега и позвать на помощь. Но сначала испугался — борт оказался гораздо выше, чем он ожидал, потом услыхал шаги и спрятался за ближайшей дверью. Кот приказал бойцу оставаться с парнем.

Направо от машинного шел бытовой отсек — прачечная, душ и прочее. Навряд ли заложников держат там, потому Серега осторожно открыл дверь в коридор жилой части. Справа, судя по запахам, камбуз — осторожно заглянул, но там было пусто. Пожалел, что никто из бандитов не решил чем-нибудь подкрепиться на нервной почве — по одному с ними справиться, разумеется, легче. Слева шли двери кают, впереди что-то типа столовой, но дальше Серега уже не пошел — уловил женский плач через тонкую переборку. Третья каюта, дверь прямо в торце. Заходить, конечно, надо вдвоем.

Серега пошел по коридору обратно, дошел до перекрестка с машинным и выходом на палубу, поднял руку к воксу, намереваясь позвать Кота — и в этот момент хлопнула дверь слева от лестницы в машинное. Серега стоял спиной, но, услышав звук, успел понять, что это должен быть гальюн и даже подумал про те свои мысли о нервной почве. Но тех секунд, пока он оборачивался, бандиту хватило. Серега выстрелил, одновременно с тем ощутил, как обожгло плечо. Бандит рухнул у незакрытой двери, Серега инстинктивно схватился за плечо, привалившись спиной к стенке. На еще один звук открывающейся двери он среагировал мгновенно — вид второго наставленного на него дула автомата заставил выстрелить не задумываясь.

Дальнейшее помнил уже хуже, отрывочно, но с очень яркими картинками в голове. Три самых ужасных секунды, осознание, что именно стукнулось об пол еще до того, как рядом свалилось тело, женщина в обнимку с девочкой в глубине тесной каюты — молнией в голове: слишком близко, не спасти, — собственный крик: «Ложись!» на рефлексах, мысль о том, что не успеет даже добежать, чтобы накрыть собой… Взрыв. Сам он лечь не успел — словил два осколка. Сначала почувствовал только один — слева, где-то под ребрами. Решил, что не смертельно, но больно и очень много крови. В дыму дышать было нечем, уши болели и звенели от оглушительного в тесном, закрытом помещении взрыва, бок становился противно-тепло-мокрым, раненное плечо уже казалось пустяком, и Серега пошел к каюте — может быть, там еще можно помочь. Сделал пару шагов и только тогда почувствовал резкую боль в правом бедре. Дым, вместо того чтоб рассеяться, все увеличивался, и дышать им становилось невозможно. Впереди, кажется, слышался треск огня, надо было бы поторопиться, а силы почему-то куда-то стремительно уходили. Стоять было уже тяжело, не то что идти. Голова становилась ватной, звуки постепенно отдалялись. Серега оперся о стенку, нащупал на бедре рваную и мокрую ткань маскхалата, решил, что со всем этим разберется потом. Сделал пару шагов сквозь дым — и не устоял на ногах, они почему-то разом подкосились. Попытался откашляться, чувствуя, как катастрофически не хватает кислорода. И неожиданно отключился.

Он помнил, как пришел в себя, увидел яркое синее небо, зажмурился от солнца и разом ощутил всю гамму болевых ощущений — болело, кажется, все. Голова была настолько тяжелой, что хотелось отключиться обратно. Собрав все силы, чудом приподнялся — раненный бок прострелило огнем, и Серега тут же лег обратно, на мокрую палубу. Успел заметить спасательный катер рядом и огромную струю воды. Тушат пожар.

Вскоре рядом оказалась Багира — встревоженно осмотрела, обрадовалась, что он пришел в себя, и в двух словах, пока вкалывала ему обезболивающее, описала то, что он пропустил. После взрыва завязалась перестрелка, они с Батей как раз в этот момент подоспели, бандитов положили всех, капитана те пристрелили, когда тот, воспользовавшись возникшей неразберихой, попытался напасть на того, кто все время держал его на прицеле. Кечаева из рубки вызволили, он бросился выяснять, где его семья, но дальше в суматохе пожара его потеряли. В перестрелке погибли и двое бойцов — Пашка и Ромка. Рита добавила, что вместе с женой и дочерью Кечаева бандиты в той каюте держали еще двоих членов экипажа. И внимательно глядя на него, спросила, что произошло, отчего произошел взрыв.

Говорить было трудно. Не только потому, что от дыма до сих пор драло горло и казалось, что где-то там, внутри, проехались наждаком.

— Граната… Я выстрелил… у него граната…

Рита, нахмурившись, кивнула. Сказала, чтоб он лежал и не двигался, что скоро они его заберут. И поднялась с явным намерением уйти.

— Ри… Рита… — Серега тогда закашлялся и скривился от боли; Рита остановилась. — Кто… кто-нибудь выжил?

Это было глупо, но он не мог не надеяться. Она покачала головой:

— Только сын Кечаева. И тебя еле успели вытащить.

Серега снова подкинул дров и закрыл дверцу топки. Пока сидел у огня, столько напустил дыма, что впору снова открывать окна. Свежий ветер слегка, будто нехотя, стесняясь и осторожничая, заглянул в комнату. В тюрьме было так же. В форточку проходило мало свежего воздуха.

Сколько раз он это вспоминал?.. Тысячи. Он впервые так ошибся. Обычное, казалось бы, задание на тренировке — в разных местах, то справа, то слева, то сзади возникают люди и тебе надо за долю секунды решить, представляют они угрозу или нет. В реальности получилось то же самое. Лишь с поправкой на ранение и внезапность.

Его хватило только на короткую мысль о том, что заложники не находятся на линии огня. Эта вдолбленная в учебке истина сработала в нужный момент, но дальше включились инстинкты, и он выстрелил.

Откуда было знать, что этот идиот сидит с заложниками с гранатой в руке?.. С выдернутой чекой!..

Неоткуда. Но нельзя было стрелять, пока не убедился, что это ничем не угрожает заложникам.

Он прожил с этой мыслью год, собственно, за это его и посадили. Справедливо, несмотря на бурные возмущения Кота. Он, конечно, надеялся, что Соловьеву, Пригову и Бате удастся что-то сделать, все же в тюрьму не хотелось, но понимал, что вряд ли прокуратура так просто отступиться, раз вцепились в это дело железной хваткой. Возможно, дело было не только в гибели гражданских и ущербе от взрыва на катере, может быть, кому-то было выгодно, чтобы отряд «Тайфун» был отстранен и впоследствии расформирован. Это уже было неважно.

Он осознавал свою вину и год к ней привыкал. Чувство вины перед совсем незнакомой женщиной и ее молоденькой дочкой, перед девятилетним пацаном, в раз оставшимся без родителей и сестры, перед погибшим Кечаевым, несмотря на то, что именно из-за его самодеятельности им пришлось начинать штурм неполным составом. Перед командой буксира и погибшими пацанами.

Теперь оказалось, что Кечаев жив. Поначалу Серега не знал, как к этому относиться — с одной стороны, он перед ним виноват, но с другой, когда тебя похищают, трудно испытывать чувство вины перед похитителем. Затем и вовсе оказалось, что Георгий переметнулся, откуда-то узнал про «Снегирь» и теперь охотится за ним. Только чувство вины никуда не делось. Виноват вообще, по совести, а не перед конкретным человеком.

Он почти привык к этому чувству. Он прожил целый год, пытаясь научиться жить с этим дальше. Но сейчас появление Кечаева то ли разбередило все случившееся вновь, то ли заставило заново его пересмотреть… От мыслей, почти неотступно досаждавших все эти две недели, было холодно. Все время холодно, даже в тепле родного дома и в кругу друзей.

По паркам ветер листья носит,

Недели тянутся резиной,

И пес голодный булку просит,

Когда иду из магазина.

Его так съежила погода,

Он, как и я, продрог жестоко.

Видать такое время года...

В конец устав от мыслей о той операции, Серега решил отвлечься, сходил к машине, принес тут же намокший пакет и принялся за готовку нехитрого ужина. Снова закрыл окна, задернул занавески, как всегда делала бабушка, и вернулся к печке со сковородкой.

Комната еще не согрелась, снимать свитер пока не хотелось, и Серега лишь поморщился из-за воротника, неприятно трущегося о свежий шрам на шее — результат первого ранения в его новой странице жизни. Хотелось бы, чтобы этим все и ограничилось, но, конечно, так не бывает. С другой стороны — надо признать, что сама возможность появления новых ран даже несколько радует. Он снова нужен.

В ответ на эти мысли в плече, раненом год назад, слегка саднуло легкой болью, а память тут же подбросила картины тех дней — как нелегко было передвигаться из-за раны на бедре.

Вспоминать, как восстанавливался в последний раз, не хотелось, но мысли уже побежали, воскрешая в памяти обшарпанные стены военного госпиталя, дорогу в Питер и тягомотину начавшихся дней с вечным вопросом, посадят или нет. Но сумку на всякий случай собрал и возил в багажнике.

Еще повезло, что долечиться успел на воле. Прокуратура со следствием и всеми своими экспертизами тянула с арестом так долго, что он даже успел и в научно-конструкторское бюро наведаться, никто там не подозревал, что его могут вот-вот посадить.

А потом… осень, арест, СИЗО.

Медосмотр, общий душ, матрас в серых пятнах плесени, комплект постельного белья, от вида которого к горлу подкатывала тошнота. Это после всех далеко не люксовых условий в военных казармах…

Темная камера, смесь тяжелых запахов — табака, пота, давно нестиранной одежды, сырости и канализации. Не менее тяжелые взгляды — новичкам в тесной камере никогда никто рад не бывает. Первые дни и недели, когда приходилось быть настолько осторожным в словах и поступках, будто держал в руках провода на взрывном устройстве — перережешь не тот провод, и конец.

Поначалу оказалось так тяжело, что суду он обрадовался как глотку свежего воздуха. Хоть на день вырваться!.. Суд… Жесткий взгляд Булатова — Серега тогда понять не мог, ему он обращен или прокурору. Глаза Риты с жалостью, сочувствием и злостью пополам. Потерянный вид Кота. Родители…

Серега перевел дыхание и с усилием отбросил мысли о СИЗО. Можно отшучиваться, когда вопросы пытается задать Багира, можно отмалчиваться, когда рассказов ждут домашние, но наедине с собой можно быть честным. Это было ужасно.

Вспомнился один из сокамерников — почти единственный, кто не представлял угрозы и с кем можно было иногда перекинуться парой слов по-человечески, без конфликтов. Как-то раз, после какого-то очередного крайне неприятного инцидента он тихо сказал сидящему в углу и мрачно взирающему на все окружающее Сереге: «Тюрьма выворачивает наизнанку, вытягивает душу, вымазывает ее в дерьме и, когда возвращает обратно, — только от тебя зависит, какой она вернется». Серега тогда лишь кивнул, хотя было приятно услышать что-то обнадеживающее посреди творившегося мрака. Но слова запомнил.

Пожалуй, то время первых впечатлений, настороженного узнавания, первого осторожного общения, когда ощущал себя, будто безо всякого прикрытия оказался в тылу врага, привыкания к особенностям быта и философии обитателей этого нового для себя мира, все это как раз стало воспоминанием. Перетерпел, привык.

Но все то, что составляло его жизнь в последние месяцы — это еще не воспоминание, и даже еще не прошлое. Оно было рядом только что!

Колония.

Вечно холодный барак — даже летом в нем было сыро, а зимой в углах стены покрывались инеем. Вечно перегруженное людьми помещение — мест в отряде не хватало, на сорок человек приходилось тридцать шесть шконок, администрацию это никак не волновало. Кто-то ночевал на раскладушках в продуваемом сквозняками коридоре, кто-то спал с соседом по очереди. Шконки стояли плотно, впритык, пространство делили по сантиметрам — одна на двоих тумбочка, один на троих крючок для одежды… Хотя все же легче, чем в СИЗО.

Гудок, построение, перекличка, быстрый завтрак, развод на работы…

Аркадий Семенович — сосед слева, лет шестидесяти, внешне напоминал отца, такой же высокий, худощавый, седеющий, с таким же спокойным взглядом, будто они и не в колонии вовсе, а вместе проходят лечение в каком-нибудь военном санатории. Характером отца напоминал еще больше: немногословный, умел слушать без нравоучений, без навязывания своей точки зрения, и очень надежный — ему слову всегда все верили. Явно из военных командиров, выправка выдавала и взгляд, но подробностей никогда не рассказывал.

Гришка Бурков, бывший мент, по кличке Шахматист — тихий, сутулый, с вечным запахом дешевого табака и очень умными глазами. И пара часов по вечерам за игрой на полуистертой доске с наполовину отсутствующими фигурами, замененными бумажками с названием. Пара часов, на которые становилось неважно, сколько кубических сантиметров окружающего воздуха положены именно тебе. И сколько дней до конца срока.

В клубе были шахматы, но там собиралась целая толпа желающих, да и у них с Гришкой не совпадали графики — клуб они могли посещать в разное время. И играть им больше нравилось в спокойной обстановке, перед отбоем. Поэтому предпочитали играть у себя.

Чаще Серега тратил свободные часы на спортзал и библиотеку. Качаться ходили очень многие — контингент такой, почти все в отличной физической форме и почти никто не хотел ее терять. Серега в том числе, за что сейчас он очень себя хвалил. Библиотека, конечно, оставляла желать лучшего, но приходилось довольствоваться тем, что есть.

Еще весной Серега договорился с бригадиром в деревообрабатывающем цеху, тот разрешил, если Серега раньше справляется с объемом работы, потратить несколько минут в день на «личное» и даже клей сумел достать. Серега из опилок и клея мастерил фигурки для Гришкиных шахмат. Получалось не Бог весть что, да и фигурки выходили хрупкими, но все же чуть лучше, чем бумажки.

Выключив огонь под сковородкой с яичницей, Серега достал из бабушкиного буфета тарелку, вилку — и вспомнил, как в суматохе собирал свои вещи после того, как услышал от начальника отряда такое неожиданное «Мыцик, что называется — с вещами на выход» (сначала не поверил, переспросил, начальник объяснил на простом русском, тогда тоже не поверил, но подчинился, деваться-то некуда, правда, до самого КПП был уверен, что вот-вот развернут обратно). «У тебя две минуты на сборы», — добавил начальник, и Серега метнулся в казарму. Переоделся, переложил деньги, покидал в сумку мамины письма, книги, что она прислала, кружку, ложку и белье, что висело над шконкой и так и не высохло в сыром помещении. Все остальное, что могло пригодиться другим — теплую одежду, мыло, канцелярские принадлежности, остатки продуктов и прочее — принято было раздавать. На тот момент в бараке было пусто, почти все работали, кто-то в отпуске в пятом отряде улучшенного содержания, кто-то в санчасти. Серега сложил все кучкой на шконке и только успел дневальному объяснить, что его вроде как освобождают.

А фигурки все сделать не успел. И последняя серия партий с Гришкой осталась незаконченной. Играли на банку сгущенки, что должна была через месяц прийти Гришке в передаче. Теперь сам будет ее есть… Или с Толяном разыгрывать, тот тоже неплохо играл. Частенько к ним подсаживался.

Нехорошо получилось. Не попрощались. Не то чтоб подружились, не принято там особо откровенничать и доверять настолько, но все же много времени проводили за игрой и… уважали наверно друг друга. И Аркадию Семеновичу хотелось бы сказать на прощание пару благодарных слов.

Немного странно думать о колонии так — отстраненно, как о чем-то, уже не имеющем к нему отношения… Ведь только что был внутри этого мира, варился в этой непростой, но в то же время размеренной, понятной, предсказуемой жизни. Хотя и эксцессы тоже случались, и неожиданности.

В последние дни вообще все наперекосяк шло. То Холодный со своими разговорами о побеге — первое время Серега думал, что это начальник оперативного отдела его так проверяет, то конфликты с Бугром — соседом по отряду. Началось с пустяка — место не поделили, потом Бугор заставил новичка, щуплого пацана, отдать единственную теплую кофту в общак, а Серега, обычно на рожон старавшийся не лезть, не сдержался, вступился, видел, как пацана трясет от холода. Потом слово за слово, а Бугор товарищ шумный, и — здравствуй, ШИЗО. А там уж и Холодный снова со своими бугаями… Еще не все кровоподтеки прошли с того их разговора…

В прошлый раз он ел яичницу, когда отец приехал на длительное свидание. Эта встреча им обоим далась нелегко, и единственное, что Серегу примирило с ней — возможность поесть. Мяса в колонии не хватало катастрофически. Да и любого белка — ни рыбой, ни яйцами их тоже не кормили.

Серега тряхнул головой, прогоняя навязчивые образы. Да, он сбежал ото всех именно из-за этих, пока не отпускающих мыслей, но думать об этом настолько подробно все же не хочется. Не хочется, но почему-то все же думается.

Осень, и небо нынче цвета стали,

Деревья от листвы устали

И в эмиграции все птицы.

Восемь, все восемь дней в неделю слякоть,

И небо продолжает плакать.

А мне весна ночами снится.

В последний раз он был в этом доме накануне ареста — понимал, что его вот-вот возьмут, и иногда «запутывал следы», жил то в городе, то в деревне. В итоге ловить его никто и не стал, просто прислали повестку, что он должен явиться в прокуратуру тогда-то и востолько-то, и было очевидно, что обратно он уже не выйдет.

В последний день, когда здесь был, пришел сосед — дед Прохор, местный алкаш. По обыкновению поинтересовался, нет ли у Сереги лишних «ста рублей». Серега помнил деда Прохора с детства, по-своему жалел его, хотя пьяниц переносил с трудом. Деньгами его обычно не ссуживал, но пару раз под настроение дарил имевшийся в запасе алкоголь. Тогда подумал еще, что его скоро посадят, дом останется без присмотра, и обязательно влезут воры. И отдал ошалевшему от такой нежданной удачи деду Прохору бутылку коньяка.

Это было в прошлой жизни. Жизни, которой он мог распоряжаться сам. Просто делать, что хочется. Не просчитывая, что выгодно. Не таясь ни от кого. Не думая, разрешено ли это делать вообще.

Дождям не видно нынче краю,

Мечтают стать морями лужи.

А я по-прежнему мечтаю,

В душе избавиться от стужи.

Призрачное видение штрафного изолятора в колонии со спертым воздухом и слишком маленьким, чтобы называться окном, отверстием в стене, рассеялось от внезапного звонка телефона. Настолько неожиданного и оглушительного в окружающей тишине, что Серега вздрогнул. «Наверно, мама», — подумал, вытаскивая из кармана старый телефон сестры.

Надо купить себе новый, но руки пока не дошли. Да что там телефон или машина, у него одежды-то немного…

У него в принципе еще не дошли руки до новой жизни.

— Физик! — донесся из трубки тошнотворно веселый голос Кота. Чересчур веселый. — Ты дома?

— Смотря что под этим подразумевать, — хмыкнул Серега, поддерживая по инерции тон и гадая, что другу от него понадобилось.

— В смысле? — растерялся Васька. — Ты где?

Ну не попрется же Кот в область?.. Можно смело ответить, как есть.

— В деревне.

— А-а-а-э-э-э… — неопределенно протянул Васька и замолчал. Серега спрашивать, что тот хотел, не торопился и не собирался. Терпеливо ждал окончания разговора. — Ладно… Давай… До завтра?

— До завтра, — ответил Серега, так ничего больше и не добавив. Через пару молчаливых секунд в телефоне раздались гудки — Васька отключился.

Что бы тот ни хотел, Сереге сегодня не до него. И даже не до Муры, хотя мысль о ней и греет слегка теплом…

Засовывая телефон обратно в карман, Серега другой рукой открыл дверцу топки, но не успел ни телефон толком запихать в плотно сидящие джинсы, ни полешек подкинуть — снова раздался звонок. Не все еще номера он успел вбить, потому на экране светился неизвестный набор цифр. Может, реклама, может, кто-то из своих, кого он еще не ввел в память. Посомневавшись пару секунд, нажал «ответить».

— Сереж, ты не приедешь сегодня?

— Нет, Анют, — ответил Серега, слегка улыбнувшись.

— …Жаль, — ответила сестренка после пары секунд молчания. Всем-то он сегодня нужен… И всем приходится мириться с его сегодняшним бегством.

— Ладно… Ты позвони, когда свободен будешь, хорошо?

— Хорошо.

Серега удержал себя от уточнения, что Аня хотела, потому что разговор мог затянуться на неопределенное время. Нет уж… Все потом. Если б что-то важное, она бы сказала.

— Доброй ночи.

— Пока, малышка.

— Эй, я не малышка! — привычно возмутилась сестра, и Серега улыбнулся.

— Хорошо, Анна Яковлевна, приятных вам снов.

— Шутник, — фыркнула Аня. — Пока!

— Пока.

Телефон совать в карман Серега не стал, положил рядом, на кипу макулатуры для растопки. Открыл дверцу и подкинул-таки дров, пока все не прогорело окончательно.

Назвал сестру малышкой по привычке, хотя как раз совсем недавно думал о том, что его маленькая младшая сестренка неожиданно повзрослела.

В последние три года он родных видел мало — год тюрьмы, год службы в «Тайфуне», год на Кавказе, да и до этого бесконечные командировки в ГРУ. Анютка еще училась в школе, когда он уезжал в ту, кавказскую, последнюю командировку, и была в его представлении девчонкой-школьницей, подростком, ежиком с растопыренными колючками, ощетинившимися на весь мир. Нет, проблемным ребенком она не была, мама особо не жаловалась, но Серега отлично понимал, что из себя представляет мировоззрение подростка, и сестру понапрасну старался не дергать.

Когда вернулся с Кавказа, много времени для общения с сестренкой не было, потому что Анютка тогда была занята экзаменами — собиралась перевестись из одного института в другой, — а у него была Вера, и все свободное время хотелось уделять ей. Потом началась служба в «Тайфуне», командировки… Он слышал об успехах сестры от мамы, когда звонил узнать, как дела, но они сами почти не общались. Потом тюрьма.

Сейчас, в эти две недели, оказалось, что сестра давно не ребенок. Все началось с маминого замечания, в один из вечеров Аня за ужином почти не замолкала...

— Ань, Сережа, наверно, устал с работы и хочет отдохнуть, а ты все не замолкаешь, — вставила мама фразу, прервав восторженный рассказ дочери про поездку с однокурсниками на катере.

Серега перевел взгляд на расстроенное личико сестры и тепло улыбнулся, заверив ее, что ему было очень интересно, но он действительно хочет спать. Это было не совсем правдой, спать он пока не хотел, но безумно хотелось побыть одному и просто отдохнуть. Да и после целого дня, проведенного в засаде в яхт-клубе, становилось тошно уже от одного слова «катер».

Анютка со вздохом согласилась, независимо пожала плечами: «Да я уже и рассказала все…», чуть обиделась на маму, но на брата бросила пару обеспокоенных взглядов. От подобных взглядов, которые бросали на него все домашние (а иногда и Багира!) Серега устал неимоверно! На него смотрели, как на чудом выздоровевшего больного — с опасением, что выздоровление было мимолетным, и вот-вот вдруг опять случиться что-то ужасное, потому надо обязательно за ним следить. От этого постоянного контроля Серега не знал, куда себя деть.

После освобождения из тюрьмы он дома уже в четвертый раз, уже могли бы и принять как-то… Но его чудесное освобождение оказалось для семьи не самым простым испытанием.

Когда приехал в первый раз и улеглись первые счастливые эмоции, сдобренные мамиными слезами, он поставил родителей перед фактом: он ничего не расскажет. Он жив, цел, никаких жутких тюремных ужасов с ним не происходило, но он хочет поставить точку и не отвечать ни на какие вопросы. Отец после долгого и пристального взгляда в глаза, которых Серега не отвел, согласился. Мама… мама на то и мама, чтобы принять желание сына, но не иметь возможности сдержать эмоции. И теперь эти взгляды — молчаливые, с невысказанными вопросами и тоннами сочувствия — он ловил и от мамы, и от сестры.

Когда-нибудь он с мамой поговорит, конечно. Он понимает, что ей нужны ответы. Но сейчас он просто не сможет смотреть на ее слезы, он и так целый год видел их за каждым ее письмом, тщательно скрываемые.

Ане просьба насчет расспросов тоже была озвучена — с той лишь разницей, что сестра все же сначала успела их задать. Просьбу она услышала, приняла — знала, что спорить с братом, когда он разговаривает таким тоном, бесполезно, — но Серега допускал, что надолго ее терпения не хватит.

Когда он приезжал, мама стелила ему в гостиной. Разложенный диван и знакомый с детства уют призывно манили к себе, но спать действительно не хотелось. Открыв пошире форточку, Серега выключил свет и уселся в большое мягкое кресло, вытянув ноги и откинувшись на удобную спинку. Ему просто необходимо немного покоя. Чтобы только он, тишина, темнота и холодный воздух.

Его освободили, его заставили носиться с автоматом, его вернули на службу, но, подобно присказке «поднять подняли, а разбудить забыли», ему не хватало… осознания. За короткий промежуток времени жизнь изменилась, развернулась на сто восемьдесят градусов, и сделала это настолько стремительно, что он еще не успел понять, как теперь в этой новой реальности жить.

Где-то во дворе резко, отрывисто залаяла собака — и этот звук ударил по нервам, будто хлыст. Серега замер, вдохнул — и не сразу смог выдохнуть. Вспомнил, как в колонии по ночам лаяли сторожевые псы. Срывались в хриплый, яростный рев, от которого даже самым бывалым заключенным становилось не по себе. Собаки жили в тесных вольерах где-то на периметре, их лай был частью режима, напоминал, что ты всегда под наблюдением, то самое «шаг влево, шаг вправо — попытка к бегству»… И когда ночью они вдруг заходились в надрывном, зверином реве, весь барак будто замирал. Не потому что все спали. А потому что в этом мире каждый звук имеет значение и, быть может, кого-то сейчас на самом деле пытаются поймать и чья-то жизнь висит на волоске.

Сейчас, сидя в уютном кресле в родном доме, Серега вдруг почувствовал, как этот, такой привычный за последние месяцы, звук вдруг потянул его обратно — в жизнь, где каждый звук имел значение, а полная тишина была роскошью.

Нет, он не хочет вернуться. Он… еще не вернулся.

Серега выдохнул и намеренно расслабил напрягшиеся мышцы. Провел рукой по обивке широкого подлокотника, пальцы ощутили мягкий и теплый материал.

В форточку обычного квартирного окна воздух проникал слабо и урывками — от порывов незначительного ветра. Но эти, пусть и слабые, потоки свежего воздуха — уже были чем-то иным. Темнота тоже была иной — полной. Там полной темноты не бывает.

— Аня, заходи, — вполголоса позвал Серега мнущуюся за дверью сестру. В том, что это она, а не мама, он был уверен — звук шагов другой, да и мама не вытерпела бы, уже зашла, если бы что-то хотела.

Дверь тихонько приоткрылась.

— Ты не спишь? — шепотом спросила Анютка, зашла и прикрыла дверь. — А… а ты где?..

— Здесь, — ответил Серега из кресла и поднял руку, чтобы сестра увидела ее на фоне освещенного улицей окна.

Аня на ощупь пробралась к нему мимо стола и стульев. Серега, у которого глаза давным-давно привыкли к темноте, хорошо видел худенький, стройный силуэт. Ощупывая правой рукой предметы у себя на пути, пальцами левой она теребила пластиковые наконечники шнурка капюшона на своей толстовке — видимо, нервничала. Серега вздохнул: все идет к тому, что сейчас сбудутся его опасения…

— Ты еще не спишь?.. Можно я…

— Можно, — согласился Серега, и Аня, шагнув ближе, уселась на подлокотник его кресла.

Она молчала, и Сереге подумалось, что ей бы допросы вести — пока вот так молчат, только больше занервничаешь и сам захочешь все выложить, лишь бы закончить это томительное ожидание.

— Ты пришла молча посидеть?..

— Нет, но я не знаю, что сказать, чтобы ты не ругался…

— Да давай… говори уже…

— Там… там было… очень плохо? — тихо-тихо спросила Аня.

«Это она от мамы так конспирируется», — понял Серега и задумался, что ответить.

— Ну, живой же, как видишь, — глянул он на сестру, понял, что в темноте это все равно бессмысленно, хоть и ее зрение уже должно было адаптироваться. Впрочем, ее взгляд, выражающий что-то типа «я тебя серьезно спрашиваю», он прекрасно представлял и так. — Плохо… морально, Анют. Да и физически не курорт, холодно все время. — И Серега хотел уже углубиться в тему холода, она куда безопаснее и проще, но сестра перебила.

— Из-за… других заключенных? Или тех, кто… охраняет?

— Я не об этом, — пояснил Серега и немного задумался, как выразить мысль. — Самое сложное — принять свой статус, как бы ни восставало все внутри против. Принять… И все время помнить, что это временно. Это придавало сил, но и было… сложно. Сложно… терпеть. Не какие-то конкретные ситуации, конфликты неминуемые … хамство надзирателей, а терпеть… вообще. Ждать. Ждать, когда это все закончится.

Анютка помолчала.

— Мы тоже ждали. Каждый день… У меня, конечно, была учеба, много того, что отвлекало… И у родителей были свои дела. У мамы даже какая-то большая городская выставка проходила в библиотеке, она была очень занята, и мы с папой радовались, что мама хотя бы на эти организационные проблемы всякие отвлекается… Но… я все равно приходила по вечерам домой и чувствовала вот это ожидание… Каждый день. Почему-то такого не было, когда ты… ну, когда ты был на Кавказе. А может, я тогда просто была еще глупой и не все замечала и понимала.

— Это же было всего три года назад, — улыбнулся Серега взрослым рассуждениям сестренки, не зная, как реагировать на рассказ о том, как ждала его из тюрьмы мама. Ждала каждый день. Зная, что впереди два года такого ожидания. На его подкол Анюта ответила на удивление серьезно.

— Ну вот за эти три года, значит, и повзрослела. Наверно, когда в семье серьезные проблемы, дети быстро перестают быть детьми.

С минуту они просидели в тишине, потому что Серега не знал, что сказать.

— Прости, — сказал он вдруг под влиянием эмоций.

— За что?

Даже в темноте он заметил, как увеличились ее удивленные глаза.

— Я был не самым лучшим старшим братом, — вздохнул Серега и погладил худенькое плечико в толстовке. — Меня не было рядом, возможно, тогда, когда я был нужен…

Аня почему-то молчала.

— Я прав? — Серега даже слегка удивился, что угадал. — Тебе нужна была помощь?

— Ну… — замялась Аня, — я… хотела написать тебе, но потом мама сказала, что письмо могут прочитать, и я не стала.

— О чем ты хотела написать?

— Об институте. Не была уверена, что сделала правильный выбор… Да это уже неважно сейчас. Начался новый курс, и сомнения ушли, сейчас я уверена.

— Анют, я всегда рядом, если тебе нужен совет или помощь. Даже если я сижу в тюрьме, — добавил он со смешком.

— Эй, не шути так! — возмутилась сестра.

— Не буду.

— И… постарайся больше не… оказываться в тюрьме.

— Постараюсь…

— Сереж, а… то, что тебя раньше освободили… ты такой какой-то… потерянный… как будто не знаешь, что будет завтра. Это… не потому что ты думаешь, что могут вернуть обратно?

Она очень тщательно пыталась скрыть волнение в голосе, и Серега удивился, откуда столько взялось выдержки в его неугомонной сестренке. И откуда взялась эта проницательность — ведь все верно считала…

— Нет, не вернут. Вроде обещали даже судимость снять.

— Это хорошо, — кивнула Аня. — Но… почему ты тогда такой…

— Не знаю, Анют…

Ну не объяснять же ей всего!..

— Потому что ты теперь не знаешь, как жить?

— С чего ты так решила? — спросил он больше от удивления, что она попала в самую точку.

Он скорее почувствовал, чем увидел, как она пожала плечами.

— Не знаю. Просто представила, если бы у меня вдруг жизнь кардинально поменялась… Ну не знаю, случилось бы что-то… И я бы вроде приняла, что уже не будет как прежде, а потом бы все вдруг вернулось… Я наверно была бы… ну, не знала бы, как это воспринимать… и надо ли оно мне…У тебя… разве не так?

Серега лишь вздохнул.

— Наверно так. — И привычно спасся бегством от сложных разговоров: — Анюта, давай уже спать, а?..

Она тогда послушно ушла, пожелав спокойной ночи и, конечно же, поняв, что права. Да и сейчас ее звонок отчасти это подтвердил — все она понимает, его повзрослевшая малышка. Да и родители понимают, конечно. И Батя с Багирой.

Серега принес еще дров из поленницы в пристройке, закрыл дверцу топки, оставив печку хорошенько прогреваться, и вышел снова на крыльцо.

С удовольствием прислушался к шуму дождя. Больше не надо, только проснувшись, выходить на плац в любую погоду… То есть… будет надо, первая — она в любое время бывает. Но это совсем другое.

Снова служба… Батя, Багира, Кот… Снова вместе.

Конечно же, родители спрашивали о службе и о том, не хочет ли он наконец завязать с настолько опасной профессией. В тюрьме он иногда мечтал о том, как вернется в науку. С судимостью его навряд ли допустили бы до военных разработок, но, может, повезло бы устроиться куда-то… хоть куда. Но сейчас Пригов забрал его из тюрьмы непосредственно для прохождения службы в КТЦ. Прийти к нему и сказать: «Спасибо большое, я пошел на гражданку!» Серега, конечно, не может. Да и не хочет, честно говоря. Эта гонка по стране с муляжом «Снегиря» разбередила похороненные в тюрьме чувства — те самые, которые мирили с тяготами нелегкой службы: осознание выполненной задачи, нужности стране.

Значит, они еще повоюют. Вместе. Наверняка же Пригов не единолично решил вдруг вытаскивать его из тюрьмы?.. Группу же набирал Батя, как сказала Багира. Значит, он нужен и Бате.

В тюрьме, когда бывало тяжело, иногда нет-нет да колола тонкой иголкой иррациональная обида на командира — не смог, не спас от обвинения. Серега знал, что они пытались, все трое — и Батя, и Пригов, и Соловьев. Понимал — значит, не смогли найти нужных рычагов давления, но иногда по-человечески становилось обидно.

А сейчас, в эти недели, вдруг понял, что Батя себя в какой-то степени виноватым считает — и все обиды позабылись. Они не говорили напрямую об этом, но что-то сквозило в тоне, во взглядах, которые командир бросал на него во время тренировок, в том, как обсуждали программу переподготовки и как было очевидно, что командир понимает его состояние так же хорошо, как и Багира.

Серега сделал большой вдох прохладного, осеннего, вкусного воздуха и кивнул сам себе.

…Хорошо, что понимают. Хоть с кем-то не надо ничего изображать. Правда, он все равно по привычке изображает — скрывает истинные чувства, потому что так проще, удобнее…

Это уже было с ним. Боль, которую хочется запрятать и никому не показывать. Тогда, с приходом в «Тайфун», казалось, что началась новая жизнь. В ней можно было примерить на себя любую роль — с новыми, незнакомыми людьми, не знающими, какой ты есть настоящий. И ведь получилось в какой-то степени.

Сейчас люди рядом прежние. И спектаклей играть уже совсем не хочется.

А я мечтаю улыбнуться

И, может, даже рассмеяться.

Не превратиться б лишь в паяца…

Надо заново привыкнуть жить. Ездить на службу, тренироваться, работать… Жить обычной жизнью, в которой можно делать, что хочешь — ходить, куда хочешь, читать, что хочешь, говорить, с кем хочешь… Дышать, жить. Может быть, даже любить…

Мечтаю я к себе вернуться.