Манёвр (джен)

Тишка так и не смог заставить себя спрятать свёрток. Он стоял, прижавшись лбом к шершавой, прохладной стене сарая, и слушал, как бешено стучит его сердце. Мысли метались, не находя выхода, как подстреленные птицы. Сделать шаг вперёд — значит стать соучастником, предать тот слабый свет, что едва разгорелся в его душе. Отступить — вызвать ярость Щуки и, возможно, потерять всё. Он зажмурился, пытаясь поймать в памяти что-то твёрдое, за что можно было бы ухватиться: голос Федота Игнатьевича, читающего вечером, запах свежего хлеба, ощущение гладкой, выструганной доски под рукой... Но страх был сильнее.

Внезапно скрипнула дверь, впуская внутрь узкую полосу слепящего дневного света. Тишка резко обернулся, судорожно сжав свёрток за спиной. На пороге стоял Сергей. Его глаза сразу выхватили и испуганное и осунувшееся лицо Тишки, и его странную скованную позу.

— Ты что здесь делаешь? — спокойно, но настороженно спросил Сергей, делая шаг внутрь. — Тебя в мастерской ищут.

— Ничего! Уйди! — голос Тишки сорвался на визгливый, почти животный шёпот. Ему казалось, что если Сергей уйдёт сейчас, всё ещё может как-то разрешиться.

Но Сергей не ушёл. Он внимательно посмотрел на Тишку, на его трясущийся подбородок.

— Что у тебя там? — его голос оставался ровным, но в нём появилась стальная, не допускающая возражений нота.

Щука, стоявший на стреме у угла сарая, услышав голоса, мгновенно появился в дверях, перекрывая выход. Его лицо исказила злобная, торжествующая усмешка. Расчёт был верен.

— Ага, попались! — громко, на всю округу крикнул он, оглядываясь по сторонам, чтобы привлечь внимание. — Воровать снюхались! Тишка махорку у обозных принимает, а его благородие, видать, на долю заглянул! Дворяне тоже слабые места имеют!

— Ты лжёшь, — холодно, отчеканивая каждое слово, парировал Сергей, не отводя взгляда от Тишки. — Что происходит, Тихон? Говори. Сейчас.

Но Тишка не мог вымолвить ни слова. Ужас, густой и липкий, как смола, сковал его горло. Он видел, как на шум уже бегут другие воспитанники, как из-за угла дома появляется знакомая, подтянутая фигура Федота Игнатьевича. Собиралась толпа, и в глазах у всех он читал одно: любопытство и осуждение.

— В чём дело? Разойдись! Кто собрался? — раздался его командный, привычный к повиновению голос.

Щука тут же выступил вперёд, приняв позу оскорблённой добродетели.

— Федот Игнатьич, я их тут застал! — с подобострастным, но полным праведного негодования видом заявил он. — Тишка у незнакомца махорку принимал, а Сергей, выходит, в доле. Прямо с поличным! Я как увидел — сразу за вами!

Все взгляды — тяжёлые, колючие, изучающие — впились в Тишку. Он чувствовал их на себе, как физические уколы. Его рука с зажатым свёртком предательски дрожала, выдавая его с головой.

— Покажи, что в руке, — без тени эмоций приказал Федот Игнатьевич. Его выцветшие глаза сузились.

Тишка медленно, будто каждое движение причиняло ему нестерпимую боль, вытянул вперёд руку и разжал онемевшие пальцы. Грязный, истрёпанный свёрток с глухим стуком упал на пол. Федот Игнатьевич наклонился, поднял его, ловко развернул угол тряпки. Едкий, знакомый до слёз запах махорки ударил в нос, на мгновение перебив запах пыли и дерева.

Лицо Федота Игнатьевича стало каменным, непроницаемым. Он медленно поднял взгляд и посмотрел прямо на Тишку. И в этих глазах, обычно таких строгих, но справедливых, читалось не гнев, а нечто худшее — тяжёлое, всепоглощающее разочарование.

— И ты, Тихон? — тихо, но так, что было слышно в наступившей гробовой тишине, произнёс он. — И ты?

Эти два слова прозвучали для Тишки страшнее любого крика, любого наказания. Они обожгли его душу калёным железом. Он видел, как побледнел Сергей, сжав губы. Видел, как смотрят на него другие ребята из их шестого домика — Егор, Лёшка... Даже Витька смотрел не с привычной насмешкой, а с каким-то ошарашенным, почти испуганным недоумением.

— Всё враньё! — вдруг чётко и громко, перекрывая шёпот толпы, сказал Сергей. Он выпрямился во весь свой невысокий рост. — Тишку подставили. Его заставили это взять. Он ничего не хотел!

— Молчи, барич, тебя не спрашивают! — огрызнулся Щука, но в его голосе впервые прозвучала тревога. — Я сам видел, как он у мужика из воза принимал! А ты тут при чём — догадаться нетрудно!

Началась общая неразбериха. Кто-то из ребят, уже наученных не доверять Щуке, кричал, что это провокация. Кто-то, наоборот, требовал «вывести на чистую воду барчука и подлизу». Тишка стоял в центре этого нарастающего хаоса, оглушённый, раздавленный, парализованный. Он пытался закричать, что Сергей ни при чём, что это он один во всём виноват, что его заставили, но слова снова предательски застревали в сведённом спазмой горле, превращаясь в беззвучный, отчаянный шёпот.

— Всё! — рявкнул Федот Игнатьевич, одним своим голосом восстанавливая порядок. — Молчать! Оба — в изоляцию. Сейчас же. Разберёмся без крика. А ты, — он ткнул пальцем в побледневшего Щуку, — тоже никуда не отходи. Стоять тут.

Тишку и Сергея взяли под локти и увели от толпы, через весь двор, к каморке для провинившихся — маленькому, почти пустому помещению с голыми, побелевшими от извести стенами и жесткой нарой. Дверь с грохотом захлопнулась за их спинами, щёлкнул тяжелый железный замок.

В наступившей тишине, пахнущей сыростью и одиночеством, Тишка прислонился к холодной стене и медленно сполз на земляной пол. Он спрятал лицо в колени, не в силах поднять взгляд на Сергея. Стыд жёг его изнутри, жёг сильнее любого страха. Он подвёл единственного человека, который попытался его защитить, когда он сам не смог защитить себя. Он оказался слабым, трусливым, ничтожным. И теперь сидел в этой каменной ловушке, чувствуя, как с грохотом рушится всё, что он с таким трудом, по крупице, начал строить в своей душе. А виной всему — его собственный, всепоглощающий страх.