Манёвр (джен)

Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. В крошечной каморке, освещённой лишь лучом света из-под двери, воцарилась тягостная тишина. Тишка сидел на полу, вжавшись в стену, и не смел поднять глаз на Сергея. Стыд был таким едким, что, казалось, разъедал его изнутри.

Сергей первым нарушил молчание. Он не кричал, не упрекал. Его голос был ровным, но в нём слышалась усталость.

— Ну что, Тихон? Теперь будешь говорить?

Тишка лишь сильнее вжал голову в плечи, словно пытаясь исчезнуть.

— Он… он сказал, что расскажет всем про моё воровство на рынке, — прошептал он в колени. — Что Герд меня выгонит… обратно на улицу.

— И ты поверил? — в голосе Сергея прозвучало не столько осуждение, сколько недоумение. — Ты действительно думаешь, что Александр Яковлевич, который забрал сюда десятки таких, как ты, не знает, откуда вы все? Что он так просто откажется от человека?

Тишка молчал. Логика Сергея была безупречной, но она разбивалась о его, Тишкин, животный ужас перед возвратом в прошлое.

— Я… я испужался, — это прозвучало как признание в собственной ничтожности.

— Бояться — не стыдно, — отозвался Сергей. — Стыдно позволять страху управлять тобой. И стыдно подводить тех, кто за тебя заступился.

Эти слова попали точно в цель. Тишка сжался ещё сильнее.

Внезапно за дверью послышались шаги, звякнул ключ. В проёме возникла высокая знакомая фигура. Александр Яковлевич Герд. Он вошёл, и тесная каморка словно наполнилась тихим, но ощутимым напряжением. Его взгляд скользнул по Сергею, а затем остановился на Тишке.

— Встань, Тихон, — мягко, но не допуская возражений, сказал он.

Тишка, почти не помня себя, поднялся, по-прежнему не в силах смотреть в глаза директору.

— Общее собрание через полчаса, — коротко сообщил Герд. — Всем составом. Готовься говорить. Всю правду.

* * *

Столовая была полна. За длинными столами сидели все воспитанники, дядьки, преподаватели. Воздух был густым и напряжённым. В центре, лицом ко всем, стояли Тишка, Сергей и Щука. Александр Яковлевич поднялся со своего места.

— Собрание объявляю открытым. Слушаем дело о нарушении устава. Григорий, твоя версия?

Щука, вытянувшись в струнку, с пафосом изложил свою историю о «пойманных с поличным».

— Сергей?

Сергей говорил чётко и ясно, без эмоций. Он описал, как застал Тишку одного в сарае, как тот был напуган, а не виновен.

— Тихон. Теперь твой черёд.

Тишка сделал шаг вперёд. Ноги были ватными, в горле пересохло. Он видел перед собой десятки глаз — строгие, любопытные, осуждающие. Устав колонии был ясен: один из главных принципов — общее самоуправление. И сейчас от их решения зависела его судьба.

И он начал говорить. Сначала тихо, сбивчиво, потом громче. Он рассказал всё. Про угрозы, про травлю, про свой страх. Голос его срывался, но он не останавливался. Когда он закончил, в зале повисла тишина.

— Слово предоставляется желающим высказаться, — объявил Герд.

Первым поднялся Семён.

— Вину признал. Под давлением был, но совладать должен был. Предлагаю общественные работы — две недели. И лишение прогулок на тот же срок.

— Он новенький! — неожиданно вступился Егор. — Щука его запужал! Неужто это справедливо?

— Устав для всех один, — твёрдо сказал Федот Игнатьевич. — Незнание правил и то, что он здесь недавно — не оправдание. Поддержу Семёна.

— А Сергей почему наказан? — поднялся кто-то из старших. — Он правду сказал!

— За безрассудство, — спокойно ответил Сергей сам за себя. — Вошёл, не оценив обстановку. Готов нести ответственность.

Обсуждение было жарким. Одни требовали строгого наказания для оступившегося, другие призывали понять и простить. Тишка слушал, и сердце его замирало. Здесь, в этой комнате, его судьбу решали общим голосованием. И голос воспитанника, будь то Семён или Витька, был равен голосу дядьки или самого Герда.

Наконец, Александр Яковлевич поднял руку, призывая к тишине.

— Ставлю на голосование. Кто за предложение Семёна: две недели общественных работ и лишение прогулок для Тихона? Голосуйте.

Лес рук поднялся в воздухе. Тишка, затаив дыхание, смотрел, как поднимают руки его товарищи по домику, преподаватели, дядьки. Большинство.

— Предложение принято, — объявил Герд и сел на свое место.

После того как судьба Тишки была решена, в столовой воцарилась короткая, но звенящая пауза. Все понимали — главный зачинщик ещё не получил своей доли. Взгляды теперь были устремлены на Щуку, который стоял, стараясь сохранить маску безразличия, но по его сведённым плечам и бегающему взгляду было видно — уверенности поубавилось.

Александр Яковлевич снова поднялся. Его лицо было суровым.

— Теперь слушаем дело Григория, известного как Щука. Обвинения — вымогательство, путем стращания и угроз принуждал товарища к нарушению устава, постоянные издевательства и гонения, лжесвидетельство. Что ты можешь сказать в своё оправдание?

Щука сделал шаг вперёд, его голос прозвучал хрипло и вызывающе.

— Он сам всё придумал, чтобы отмазаться! И все эти байки про угрозы — враньё!

Но его слова повисли в воздухе, не встретив поддержки. Слишком много было тех, кто видел его методы, и слишком убедительно звучала исповедь Тишки.

— Свидетельства есть, — твёрдо сказал Герд. — И они против тебя. Слово — собранию.

Первым поднялся Федот Игнатьевич. Его голос гремел, как на плацу:

— Подрыв устоев! Самый тяжкий проступок — не воровство, а развращение душ! Он не просто мальчишку запугал — он над правилами наши глумился! Устав наш для него — пустой звук. Предлагаю — карцер. Месяц. На хлебе и воде. Чтобы прочувствовал, что такое настоящая дисциплина.

По залу пронёсся сдержанный гул. Месяц карцера — наказание исключительной строгости.

Следом поднялся Семён. Он говорил спокойно, но каждое слово било точно в цель:

— Карцер — это сломать. А нам ломать не нужно. Нам — перевоспитывать. Воровство — грех, но исправимый, — сказал он, окидывая Щуку холодным взглядом. — А вот гниль душу разъедает. Ты не украл, ты отравил. Я голосую за бойкот. Чтобы каждый в колонии помнил: тому, кто сеет рознь между нами, нет места среди нас.

Предложение повисло в воздухе. Бойкот был страшнее карцера — он оставлял человека наедине с самим собой в толпе людей.

— Поддерживаю, — тихо, но четко сказал Сергей. — Но пусть труд его будет на общее благо. Кожевенная мастерская — самое подходящее место. Там нужны сильные руки, но не нужны слова.

Александр Яковлевич внимательно слушал, кивая.

— Есть ещё предложения?

Предлагали и просто выпороть, и отправить в одиночную камеру, но голос разума и педагогики брал верх. Жестокость порождала лишь новую жестокость.

Александр Яковлевич, выслушав всех, подвел итог:

— Решение собрания: Григорий переводится в кожевенную мастерскую на три месяца. Полное отлучение от общения. Никто из воспитанников не имеет права вступать с ним в разговоры. Нарушитель разделит его участь. Кто «за»?

Лес рук был ещё более единодушным, чем в случае с Тишкой. Суд свершился.

Щука стоял, опустив голову. Вся его наглая самоуверенность исчезла, сменившись горьким, униженным пониманием. Его не сломали физически. Его поставили на место. Самое низшее место в иерархии колонии, откуда предстояло долго и мучительно карабкаться обратно, доказывая уже не силу кулаков, а силу характера.

— Приговор утверждаю, — сказал Герд. — С завтрашнего дня — к исполнению. Собрание закрыто.

Тишка, наблюдая за этим, чувствовал странную смесь облегчения и жалости. Он понимал — его собственное наказание было справедливым и конечным. А испытание Щуки — только начиналось. И было оно куда страшнее двух недель мытья полов.

Когда все стали расходиться, Семён подошёл к Тишке.

— Отстоял бы себя сразу — не пришлось бы перед всеми оправдываться. Запомни урок.

Тишка кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Ему было невыносимо горько и стыдно. Но впервые этот стыд был очищающим. Он заслужил это наказание. И его не выгнали. Ему дали шанс искупить вину.

Он вышел из столовой. Вечерний воздух был чист и прохладен. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются не только свободой, но и грузом ответственности. Завтра начиналось его испытание. Но теперь он знал — он выдержит его. Ради тех, кто, несмотря ни на что, подал за него голос.