Гермиона и Дагворт-Грейнджеры (джен)

В директорском кабинете было тихо. Седрик сидел у стола, бледный и  утомлённый. Рядом с ним сидела миссис Диггори и крепко держала сына за руку. На столе перед директором лежало семейное кольцо Диггори — старое, тяжёлое, без всякой броской красоты, но стоило зелью попасть в то, что собирались дать владельцу выпить, съесть или взять в руки, как металл сразу отзывался: холодел, тяжелел и сжимал палец.

— Я же говорил тебе: носи кольцо, — сказал Амос.

Седрик поднял голову.

— Папа.

— Каждый день, Седрик. Каждый день. Я ведь сам учился в Хогвартсе и прекрасно знаю, что здесь происходит каждый день.

Он стоял посреди кабинета директора, всё ещё в дорожной мантии, с лицом красным от каминного пламени и злости. Миссис Диггори сидела рядом с Седриком и держала его за руку. Она не перебивала мужа, но рука её дрожала.

— Здесь подливают зелья в тыквенный сок, зачаровывают конфеты, меняют чернила в пузырьках, шлют записки с гноем бубонтюберов, и потом смеются, если кто-то оказался достаточно доверчивым. Поэтому важно носить кольцо.

Седрик смотрел на стол.

— Я думал, это лишнее. Я был среди своих. В школе. В библиотеке. С друзьями.

Амос резко выдохнул, но ответил не сразу. В этом молчании злость у него не исчезла, только стала тяжелее.

— Вот именно, — сказал он наконец. — Ты думал, что опасность должна выглядеть как опасность. Что если рядом знакомые лица, книги, стол, квиддич, уроки, то никто не поднесет тебе дрянь в красивом кубке.

Седрик ничего не сказал.

— Я не тебя виню, — сказал Амос уже тише. — Слышишь? Не тебя. Виновата та девица, которая дала тебе зелье. Но кольцо теперь носи каждый день. На занятиях, в библиотеке, за завтраком, на тренировке.

Седрик посмотрел на свою правую руку.

— Я не думал, что мне придётся так жить.

— Никто в шестнадцать лет не думает, что ему придётся так жить, — сказал Амос. — Поэтому у шестнадцатилетних есть родители, которые стараются их защитить.

Он гневно взглянул на Дамблдора. Тот безмятежно разглядывал кольцо. Миссис Диггори тихо сжала руку сына.

— Амос.

Он провёл ладонью по лицу и отвернулся к окну.

— Да, — сказал он глухо. — Хорошо. Не сейчас.

Потом снова посмотрел на Седрика.

— Но кольцо надень сегодня же.

* * *

Чжоу с первых дней чувствовала себя чужой в Хогвартсе. Её не дразнили, не отталкивали открыто, с ней разговаривали достаточно вежливо, но всё равно она оставалась не совсем своей. Девочки из Рейвенкло быстро разбились на пары и маленькие компании, а Чжоу каждый раз оказывалась сама по себе. Старшие ученицы смотрели мимо, а мальчики редко запоминали её имя с первого раза. Никто не делал ничего особенно обидного, и от этого было только труднее сердиться.

Проще было держаться рядом с тем, кого все признали, и Чжоу подружилась с Мариэттой: та была самой заметной девочкой на их курсе, и её боялись задевать. Но дружить с Мариэттой было нелегко. Она была самоуверенной и резкой; могла одной небрежной фразой испортить весь день и потом даже не вспомнить об этом. Рядом с ней Чжоу получала защиту от всех остальных, но не от самой Мариэтты.

Ей нужен был кто-то другой. Кто-то, с кем было бы приятно сидеть за одним столом и разговаривать после уроков. С девочками было сложнее: там надо было постепенно становиться своей, и за два года у нее это так и не вышло. Зато с мальчиками всё можно было ускорить. А если популярный мальчик сам подходил, садился рядом и улыбался ей при других, это давало и тепло, и защиту.

Седрик подходил идеально. Он всем нравился, и рядом с ним не приходилось всё время быть настороже, как с Мариэттой. Стоило ему сесть рядом, улыбнуться ей, сказать при других, что она умная, красивая и замечательная, — и сразу все становилось легче. Девочки из Рейвенкло становились приветливее, мальчики из других домов узнавали её имя, и даже старшие ученики смотрели уже не как на тихую Чжоу Чанг, а как на девочку, которую выбрал Седрик Диггори. Это было похоже на место у огня, куда её однажды пустили и которое страшно было потерять.

Бабушка не называла это приворотом. Она говорила, что это старый семейный рецепт, который завязывают на дыхание девушки. Тот, кто выпьет такой чай, начинает смотреть на неё мягче, чаще искать её глазами и охотнее принимать её заботу.

В первый раз всё вышло почти случайно. Седрик зашёл в библиотеку после тренировки, с мокрыми от тумана волосами и хрипловатым голосом; у фонтана Ровены он потянулся за холодной водой, и Чжоу, которая тоже вернулась с тренировки, улыбнулась и сказала, что после ветра лучше пить тёплое. У неё была маленькая фляжка с чаем, который она приносила из спальни, и два тонких кубка.

Она отпила первой. Седрик поблагодарил её и выпил.

В тот вечер он посидел рядом чуть дольше обычного. Через несколько дней она снова принесла чай. Потом — засахаренный ломтик имбиря, который, как она сказала, помогал от простуды. Потом он уже сам садился ближе к ней, а кубок возле её руки стал такой же привычной частью вечера, как раскрытые книги, перья и тихий плеск воды в фонтане Ровены.