Манёвр (джен)

Для Щуки началась особая пытка. Он оставался в своем домике, но стал невидимкой. Утром, когда все просыпались, с ним не здоровались. За завтраком рядом с ним оставляли пустое место. По дороге в мастерскую он шел в одиночестве, будто вокруг него образовывался невидимый круг.

В кожевенной мастерской стоял едкий запах дубильных веществ. Щука с утра до вечера перетаскивал тяжелые шкуры, месил дубильные растворы, чистил чаны. Работа была тяжелой, но не самой страшной. Хуже было молчание. Он слышал, как другие воспитанники перекидываются словами, как мастер отдает распоряжения, но ни один звук не был обращен к нему.

Первые дни он злился. Потом попытался нарушить запрет — толкнул Витьку, проходя мимо.

— Ослеп, что ли?

Но Витька лишь молча отряхнул рукав и отошел, не глядя на него. Это было страшнее любой драки.

Вечером в домике он сидел на своей койке, а вокруг кипела жизнь: один дразнил кого-то, другой читал книгу. Иногда он ловил на себе чей-то взгляд, но тот немедленно отводился. Он стал призраком, тенью, не заслуживающей даже взгляда.

* * *

Прошла неделя наказания. Руки Тишки от постоянной работы с водой и щёлоком покрылись трещинами, спина ныла от тяжести вёдер и скребка. Но физическая усталость стала привычной, почти облегчающей. Хуже была изоляция. Он был среди всех, но один. Во время общих работ с ним говорили только по делу, за столом рядом с ним скамья часто оставалась пустой. Даже Витька перестал подшучивать — не из жалости, а из того же всеобщего отчуждения.

Он стал замечать то, чего не видел раньше. Как Семён, закончив свою работу, молча брал и доделывал за кем-то другим. Как Егор, заметив, что у младшего воспитанника разорвалась рубаха, тут же достал нитку с иголкой и зашил, не привлекая внимания. Как Сергей, единственный из всех, всегда отвечал ему, если Тишка обращался с вопросом по уроку, — коротко, но без неприязни.

Однажды после ужина, когда Тишка, как всегда, собрался первым уйти, чтобы не встречаться ни с кем взглядом, его окликнул Александр Яковлевич.

— Тихон, зайди ко мне на минутку.

Сердце ёкнуло: неужели опять что-то случилось? В кабинете директора пахло книгами, деревом и яблоками — на столе лежало несколько душистых антоновок.

— Садись, — Герд указал на стул. Сам он стоял у окна, глядя в сумеречный сад. — Как ты? Тяжело?

Тишка, опустив голову, молча кивнул.

— Хорошо, что тяжело, — тихо сказал Герд. — Значит, ты чувствуешь. — Он повернулся, взял с подоконника книгу в потрёпанном переплёте. — Держи.

Тишка нерешительно взял книгу. На обложке было вытеснено: «Дѣтскія годы Багрова-внука. С. Т. Аксаковъ».

— Это… мне? — не понял он.

— Тебе. Ты лишён прогулок, но никто не лишал тебя права читать. Или слушать, — Герд чуть улыбнулся. — Сергей говорит, у тебя с грамотой дело пошло на лад. Попробуй. А если трудно — попроси кого-нибудь почитать тебе вслух. Можешь и ко мне приходить, вечерами я здесь.

Тишка сжимал книгу, не зная, что сказать. Это была не жалость. Это было что-то другое, куда более сложное и весомое. Ему дали не подачку, а доверили ценность. Дали понять, что его наказание — не конец, а часть пути.

— Спасибо, — прошептал он.

— Иди, — кивнул Герд.

Вернувшись в домик, Тишка сел на свою койку и при свете лампы осторожно открыл книгу. Буквы ещё прыгали перед глазами, складываясь в слова с трудом. «Детские годы Багрова-внука…» Он водил пальцем по строчкам, шепча слова. Это было несоизмеримо труднее, чем таскать вёдра или мыть полы. Но в этом труде не было унижения. Была борьба. Борьба с собственной темнотой.

Витька, проходя мимо, бросил взгляд на книгу.

— О, грамотей! — буркнул он, но беззлобно.

Сергей, сидевший напротив со своей книгой, поднял глаза.

— Хочешь, помогу? — просто предложил он.

Тишка снова кивнул, на этот раз уже увереннее.

В тот вечер «свечка» была короче обычной. Когда очередь дошла до Тишки, он снова замолчал, но на этот раз не от стыда, а потому что не находил слов. Как сказать, что мытьё полов и чтение книги могут быть одинаково тяжелы? Как объяснить, что молчаливая помощь Сергея значила для него больше, чем все нотации?

— Я… читаю, — выдавил он наконец. — И… работаю.

Федот Игнатьевич внимательно посмотрел на него.

— И то, и другое — дело. Одно тело укрепляет, другое — разум. Ладно.

Лёжа в темноте после вечерней молитвы, Тишка думал о том, что наказание — это не просто лишение. Это тяжёлый, неудобный подарок. Пряник, от которого першит в горле, но который дан тебе, чтобы ты не забыл — ты свой, и с тебя спрос.