Манёвр (джен)

Для Щуки началась особая пытка. Он остался в своем домике, но стал невидимым для всех его обитателей. Утром, когда все просыпались, с ним не здоровались, за завтраком в столовой рядом с ним оставляли пустое место, да и по дороге в мастерскую он шел в совершенном одиночестве.

В самой кожевенной мастерской едко пахло дубильными веществами, где Щука с утра до вечера перетаскивал тяжелые шкуры, месил дубильные растворы, чистил чаны. Работа была, конечно, тяжелой, но хуже было молчание. Щука слышал, как другие воспитанники перекидываются словами, болтают друг с другом во время работы, краем уха улавливал как мастер отдает распоряжения, но ни один звук не был обращен к нему.

Первые дни он злился, потом попытался нарушить запрет — толкнул Витьку, проходя мимо.

— Ослеп, что ли?

Но Витька лишь молча поднялся на ноги, отряхнул рукав и отошел, совершенно не глядя на него. Щуке стало не по себе.

Вечером в домике он сидел на своей койке, а вокруг кипела жизнь: один дразнил кого-то, другой читал книгу, кто-то писал, а за окном две команды играли в лапту. Иногда Щука ловил на себе чей-то быстрый взгляд, но тот, кто мельком посмотрел на него, сразу терял интерес. И Щуке казалось, что стал призраком, некой тенью, не заслуживающей даже взгляда.

* * *

Прошла первая неделя Тишкиного наказания. Руки Тишки от постоянной работы с водой и щёлоком покрылись мелкими трещинками, спина же ныла от тяжести вёдер и коромысла. И если физическая усталость становилась привычной, то куда хуже им переносилась изоляция. Он вроде был среди всех, но оставался один. Во время общих работ с Тишкой говорили только по делу, за столом рядом с ним место на скамье часто оставалось пустым. Даже Витька перестал подшучивать!

Тишка стал замечать то, чего не видел раньше. Он видел, как Семён, закончив свою работу, молча брал что-то и доделывал за кем-то другим, наблюдал, как Егор, заметив, что у младшего воспитанника разорвалась рубаха, тут же достал нитку с иголкой и зашил, не привлекая внимания, отмечал, как Сергей, единственный из всех, всегда и без неприязни отвечал ему, если Тишка обращался с вопросом по уроку.

Однажды после ужина, когда Тишка, как всегда, собрался уйти первым, чтобы не встречаться ни с кем взглядом, его окликнул Александр Яковлевич.

— Тихон, зайди ко мне на минутку.

Сердце ёкнуло: неужели опять что-то случилось? Он дошёл до кабинета, постучал и, получив разрешение, вошёл.

— Садись, — сказал Герд и указал на стул. Сам он стоял у окна. — Как ты? Тяжело?

Тишка, опустив голову, молча кивнул.

— Хорошо, что тяжело, — тихо добавил Герд.

Он повернулся, взял с подоконника книгу в потрёпанном переплёте. — Держи.

Тишка нерешительно взял книгу. На обложке было вытеснено: «Дѣтскія годы Багрова-внука. С. Т. Аксаковъ».

— Это… мне? — не понял он.

— Тебе. Ты лишён прогулок, но никто не лишал тебя права читать или слушать, — сказал Герд и чуть улыбнулся. — Сергей говорит, у тебя с грамотой дело пошло на лад. Попробуй. А если трудно — попроси кого-нибудь почитать тебе вслух. Можешь и ко мне приходить, вечерами я здесь.

Тишка сжимал книгу, не зная, что сказать.

— Спасибо, — прошептал он.

— Иди, — кивнул Герд.

Вернувшись в домик, Тишка сел на свою койку и при свете лампы осторожно открыл книгу. Буквы ещё прыгали перед глазами, с трудом складываясь в слова. «Детские годы Багрова-внука…» Он водил пальцем по строчкам, шепча слова.

Витька, проходя мимо, бросил взгляд на книгу.

— О, грамотей! — буркнул он Тишке.

Тишка ничего не ответил.

Сергей, сидевший напротив со своей книгой, поднял глаза на Тишку и просто предложил:

— Хочешь, помогу?

Тишка кивнул ему, на этот раз уже намного более уверенно.

В тот вечер «свечка» была короче обычной, день прошёл спокойно, и, когда очередь дошла до Тишки, он задумался, не зная, что сказать и как объяснить, что мытьё полов и чтение книги для него одинаково трудны? Как рассказать, что помощь Сергея значила для него больше, чем все нотации?

— Я… читаю, — выдавил наконец Тишка. — И… работаю.

Федот Игнатьевич внимательно посмотрел на него.

— И то, и другое — дело. Дело же бывает разным, одно, вот, тело укрепляет, другое разум заставляет трудиться. Ладно.

Лёжа в темноте после вечерней молитвы, Тишка думал о том, что наказание ему всё же пошло на пользу.