Хроники профессора Риддла (джен)

12 февраля 1969 года

Минерва все же оказалась права насчет реакции чистокровных семей: за последние три дня жалоб пришло больше, чем учеников на моем курсе. Некоторые прекраснодушные родители даже пожаловались обновленцу и гомосексуалисту Дамблдору на то, что я попираю все устои, насаждаю в школе магглофильские настроения и развращаю юношество своим аморальным поведением. Картина «магглофил Дамблдора, читающий жалобы на еще большего магглофила лорда Вольдеморта», представилась мне настолько живо и так меня рассмешила, что мне даже не было обидно, что и Дамблдор наверняка от этой сюрреалистичной ситуации получил удовольствие.

Жаловаться Дамблдору на магглофильские настроения студентов, безусловно, глупо. Жаловаться на такие вещи надо кому? Правильно, консерватору и апологету власти чистокровных лорду Вольдеморту. Нашлись и такие. Написали мне жалобу на меня. Я, разумеется, эти письма сжег, будучи в экзистенциальном ужасе от такой глупости. Сов я при этом не отпускал и в подробностях рассказывал им, что мечтал бы проделать такое же аутодафе с их тупоголовыми хозяевами. Совы улетали от меня с глазами по плошке. Думаю, это был достойный ответ.

Но большинство все же пожаловалось не мне и не Дамблдору, а Слагхорну. Слагхорн копил письма три дня, но потом все же не выдержал и вывалил их все на меня.

— Надо что-то им отвечать, Том, — сказал Слагхорн, глядя мимо меня. — Я, конечно, эти письма не читал, только некоторые слушал... Ты прекрасный ученый, Темный Лорд, великий маг и все такое... когда мне студенты жалуются, что твой курс слишком сложный, я на твоей стороне... но ведь эти, — он потряс пухлой пачкой писем, — мне плешь проедят! И что еще хуже, денег не дадут. Сам знаешь, школа живет на плату за обучение и пожертвования.

Еще когда Слагхорн не закончил бормотать, я знал, что я буду делать. Глупо рассылать всем написанные под копирку письма, когда твой школьный товарищ и давний должник работает выпускающим редактором в «Прорицательской». Я щелкнул пальцами и исчез вместе с тут же прибывшим эльфом на глазах у пораженного Слагхорна. Жаль только, что эльф опять во всеуслышание назвал меня «добрейшим лордом Вольдемортом».

13 февраля 1969 года

Мой данник в «Прорицательской» упирался неожиданно активно, перечитывал статью несколько раз и причитал, что по скандальности и способности к разрыву шаблона я многократно превосхожу Дамблдора и Гриндельвальда вместе взятых и их переписку впридачу.

— Риддл, ты уверен, что ты консерватор, а не революционер? — с журналистской фамильярностью спрашивал меня этот лицемер, сдвигая на нос маггловские очки. — Ты представляешь, что мне скажет Вальбурга Блэк, если я опубликую вот такое: «Добровольно замкнув себя в тюремных стенах Статута о секретности, магическое сообщество обрекло себя на позорное отставание от магглов в некоторых областях жизни. Наша историческая роль требует от нас реального, значимого превосходства над магглами во всех возможных смыслах, включая научный и экономический»? Это же даже не пощечина общественному вкусу, это апперкот!

— Для тебя я «милорд», — резко отвечал я. — И мне плевать, что тебе скажет Вальбурга Блэк. Кстати, протри очки, запотели.

— Слушаюсь, милорд, — с некоторой издевкой говорил он, снимая очки, но при виде их понимал, кто над кем поиздевался, и смущенно надевал их обратно. — А что мне делать с вот этим: «К сожалению, малая численность магов приводит к тому, что в некоторых неформализуемых областях индивиды, находящиеся по одаренности более чем в пяти стандартных отклонениях от среднего, встречаются среди магов настолько редко, что при любом предположении о функции распределения можно утверждать, что максимум среди магглов почти наверное превосходит максимум среди магов». Милорд, ты что вообще этим сказать хотел? Например, что такое это твое стандартное отклонение?

— Ну смотри, — ответил я, хватая пергамент и перо и рисуя функцию плотности нормального распределения, — допустим, что у случайной величины есть центральные моменты. Тогда по центральной предельной теореме...

— Ох, лучше бы Круциатусом, — заскулил этот позорный гуманитарий при виде первой формулы, — Милорд, я все понял... я со всем согласен...

Надо ли говорить, что через час этот неуч довольно бодро построил доверительный интервал для линейной функции нормально распределенных случайных величин, но в самом начале рассказа про распределение максимума сломался, запросил пощады и поставил мою статью в утренний выпуск, а я тем самым добился своей цели и попутно немного уменьшил человеческое невежество.

14 февраля 1969 года

Редактор «Прорицательской» оказался прав: моя программная статья действительно произвела эффект разорвавшейся бомбы, и теперь у меня вместо нескольких валентинок от студенток на столе несколько дюжин писем от эпатированных аристократов. И две дюжины валентинок.

Увидев такую реакцию, я даже в экстренном порядке собрал свою команду, чтобы проверить, читают ли они газеты. Розье не явился. Нотт отмалчивался и отвечал невпопад.

— Не хотите ли и вы уйти? — спросил я свою гвардию, после того как Нотт неожиданно «получил срочное письмо» и откланялся. Учитывая, что я был тринадцатым за столом, ассоциации у меня были богатые и немного богохульные.

— Учитель, к кому нам идти? — тут же отозвался Долохов, которого я ценю за начитанность. — В Аврорат, что ли? — и добавил уже доверительно: — Ты же знаешь, для тех, кто тебе письма пишет, я всегда останусь чужаком и выскочкой, что ты ни делай.

В этот момент мне в очередной раз пришло в голову, что, может, не на тех я сделал в свое время ставку. Может, и ну ее в качель, эту аристократию? Набрать бы молодой и талантливой грязнокровной шпаны да смести их с лица земли!

Впрочем, я и представить себе не мог, как я близок к этому, пока не вернулся в Хогвартс и не встретил Люциуса, слоняющегося под моей дверью.

— Я читал вашу статью, — сказал мне Люциус заговорщицким шепотом. — Мы с вами, милорд!

— Кто это мы? — спросил я, открывая дверь и пропуская Люциуса к себе.

— Это я, Белла, Раба, Тэд, Руди, Фрэнк и Алиса, Артур и Молли... — начал перечислять Люциус, и я стал нашаривать стул, чтобы присесть, а пока попросил его повторить последние два имени. Люциус понял подвох и немного замялся.

— Уизли и Прюэтт, — наконец повторил Люциус, хотя еще полтора года назад это были «чертов рыжий и его девка», а уж тон голоса у Люциуса изменился неузнаваемо.

Люциус перечислял еще несколько минут, и компания подбиралась пестрая: гриффиндорцы и хаффлпаффцы, грязнокровки и аристократы, потомки богатейших родов и сироты. Их всех объединяло только то, что они ходили на мои консультации, интересно, но очень по-разному мыслили и любили мои лекции, даже если предмет им иногда давался с трудом.

— И, безусловно, ваша компания уже как-то называется? — спросил я, примиряясь со своей ролью революционера и кумира магической молодежи.

— Рабочее название «Дети лорда Вольдеморта», — сообщил Люциус с усмешкой. — Белла, правда, возражает.

— И как она это аргументирует? — спросил я, и настал уже черед Люциуса смущаться: иной намек бывает смешным только пока остается намеком, а при требовании сказать то же начистоту оборачивается глупостью и дерзостью, чем изначально и являлся, скрываясь под юмором.

— Ну, она предлагает другое название, — пробормотал через минуту пристыженный Люциус, — то ли поедающие смерть, то ли выпивающие смерть... чернуха какая-то, Эдгара По начиталась.