Namida (джен)

* * *

Гриффиндор праздновал. Команда — кто-то даже не сняв алых мантий, сегодня выглядящих настоящим символом победы, развалилась на диване и в креслах у камина, другие натащили с кухни Хогвартса еды, а Фред и Джордж одним им ведомым образом наведались в Хогсмид, разогрев праздник сливочным пивом из «Трёх мётел» и вкусностями из «Сладкого королевства». Гостиная вмиг заполнилась громко разговаривающими, поющими и кричащими студентами всех курсов от первого до последнего и даже старосты не обращали никакого внимания, что для тех же первогодок давно наступило время подняться в спальни. Перси и вовсе, вместо того, чтобы следить за порядком, в какой-то момент подхватил пару бутылочек сливочного пива со стола неподалёку от Гермионы, пробормотал, что ему нужно кое-кого увидеть и был таков.

Гриффиндор праздновал, а Гермиона чувствовала себя среди этого веселья чужой. От радости и воодушевления, переполнявших её после победы Гарри, не осталось и следа — Рон делал вид, что не замечает её, а Гарри только посмотрел несколько раз в её сторону, но даже не подошёл. О Джинни нечего и говорить — близнецы быстро втянули ту в общее веселье, так что, казалось, о подруге она и не вспоминала.

Гермиона в очередной раз каким-то чудом сдержалась, чтобы не заплакать при всех и попыталась вчитаться в книгу, за которой, правды ради, пряталась и от всеобщей радости, которой ей не досталось, и от друзей, игнорировавших её… но буквы прыгали перед глазами, слова теряли смысл, а строчки не складывались в уме — и она забывала очередную, едва дочитав до конца. Наверное, стоило пойти в спальню — там уж точно не так шумно, но Гермиона не находила в себе сил подняться с кресла — казалось, все будут смотреть на неё, уйди она вот так, а ещё… ещё, пока она здесь, может, кто-то заметит, наконец, как ей…

— Ты хоть на матче-то была? — раздался прямо над головой такой знакомый голос, и Гермиона подумала, что уже целую вечность Гарри не говорил с ней, и от этого ей ещё сильнее захотелось расплакаться, так что она опустила голову ниже и, не слыша сама себя, что-то ответила: о матче, о победе и зачем-то о бесполезной сейчас книге, в которой не было ни одного так нужного теперь ответа, что делать, когда друзья не хотят тебя знать и как исправить то, что только сильнее ломается день ото дня.

Гарри позвал её ко всем, но даже не прикоснулся, а Гермиона, вслед за ним бросив взгляд на Рона, только сильнее убедилась, что ему она тоже не нужна, и сказала об этом, и Гарри промолчал с потерянным видом, точно не зная, как разорваться между друзьями, и тут Рон громко, на всю гостиную, вновь обвинил её в смерти Коросты⁽¹⁾:

— Бедная… — начал он, но в этот миг совсем рядом в руках у Ли взорвались карты. Дёрнувшись от неожиданности, Рон исподлобья бросил взгляд в сторону стола, где сидела Гермиона, и уже не так уверенно повторил: — Бедная Короста! Если бы её не съели, она…

Это было уже чересчур: сердце сжалось от боли, слёзы потекли словно сами собой, и Гермиона, давя рвущееся из груди рыдание, бросилась было к лестнице в спальню, но наткнулась на кого-то, кажется, Анджелину, со смехом тащившую всегда застенчивую Салли-Энн к шумной компании у камина, выронила книгу и, замерев на миг под взглядами, показалось ей, всего факультета, кинулась к выходу. Только выскочив в холодный коридор под неразборчивый возглас сэра Кэдогана да забравшись в первую попавшуюся нишу, она почувствовала, что сил не осталось даже держаться на ногах… сползла спиной по ледяной стене на пол, обхватила колени руками и горько разрыдалась.

Она не знала, сколько просидела там, но едва слёзы немного утихли, Гермиону согнал с места внезапный страх — что кто-то выйдет, найдёт её и увидит в таком состоянии: заплаканную, в пыльной одежде, с ещё сильнее спутавшимися волосами и совсем-совсем беспомощную. Нет, оставаться здесь было невозможно — но и вернуться в гостиную сейчас, показаться перед всеми после того, что случилось, невозможно тем более. Нужно было где-то пересидеть, пока все пойдут спать, пока… пока не закончится праздник. Сердце вновь кольнуло болью и Гермиона, сама не зная, зачем, прошептав самой себе: «Вот и не буду мешать им отмечать!», поднялась на ноги и пошла прочь.

Может, от усталости, а может, из-за застивших глаза слёз, но она почти ничего не видела перед собой, краем сознания отмечая повороты, лестницы и казавшиеся в темноте отчего-то намного длиннее коридоры, по которым шла и шла — вовсе не зная, куда. Только едва не наткнувшись на широченный двуручный меч, что сжимал в шипастых латных перчатках огромный рыцарь, угрожающе возвышавшийся над ней, она словно очнулась да поняла, где оказалась.

Галерея тянулась назад дальше, чем вперёд, Гермиона не помнила, как вошла сюда, расставленные по обеим стенам доспехи будто переливались всеми оттенками серебра в ярком лунном свете⁽²⁾, отчего тени между ними зияли пятнами и озерцами глубокой чернильной темноты. А ещё — не было слышно ни звука: ни ветра за окнами, ни привычного треска факелов, ни шороха шагов, даже её собственных. В этой тишине не было ничего страшного, но оставаться тут тоже не хотелось — чем дальше, тем сильнее Гермионе казалось, что исчезнувшие воители давних времён, оставившие здесь свои латы, пристально и настороженно следят за каждым её движением.

К счастью, дверь впереди оказалась приоткрыта.

Трофейная зала встретила её тем же серебром луны и геральдической чернью теней, но тишина здесь была иной, словно сам воздух наполняло какой-то ожидание жизни и движения — будто комната ждала гостей, хотела видеть людей в этих стенах, а те приходили лишь ненадолго и отбывая повинности…

Гермиона прошла мимо пары стоек с наградами, бездумно переводя взгляд с одной на другую и остановилась у шкафа, на полках которого вперемешку покоились кубки за квиддич, статуэтки «За географические открытия» и несколько странного вида наград за театральные постановки, похожих на застывшее в виде силуэтов людей и почему-то кентавров пламя. Пытаясь лучше рассмотреть одну из статуэток, изображавшую волшебника на метле и с тубусом в руке, парящего над глобусом, краем глаза она заметила надпись — «За особые заслуги перед школой»⁽³⁾…

…и воспоминания о прошлом годе вернулись сами собой⁽⁴⁾. Как Рон кинулся защищать её от оскорбления Малфоя, как день за днём проходили в боязни, что кто-то ещё пострадает от наследника Слизерина, как вся школа ополчилась на Гарри, и только они не верили в его виновность… и как она надолго попала в Больничное крыло после случая с Оборотным зельем, а друзья навещали её… каждый… вечер…

Сейчас от этих тёплых воспоминаний стало только больнее. Гермиона опустилась прямо на пол и вновь заплакала — тихо, почти бессильно. Ей казалось, друзья никогда не помирятся с ней, и она останется совсем одна, снова, как когда впервые приехала в Хогвартс. Гарри и Рон так и будут избегать её, пока не закончится год, на каникулах не напишут ни строчки, а потом начнётся новый год и они встретятся на платформе 9 ¾ совсем чужими. Хорошо ещё, если…

Неизвестно, куда ещё завели бы её эти горькие, ранящие мысли, но внезапно откуда-то раздался приглушённый скрип, с каким обычно двигалась лестница на третьем этаже… а затем где-то там, за шкафами, засиял магический свет и послышались шаги. Едва Гермиона успела рукавом мантии утереть слёзы, со стыдом думая, что её застал здесь кто-то из профессоров, патрулирующих замок, как свет погас. Насторожившись — «если это кто-то из учителей, зачем скрываться в темноте?» — Гермиона поднялась на ноги, достала на всякий случай палочку… и вовремя: шаги направились к ней. Это немного пугало и она окликнула того, кто там ходил, но получила в ответ только молчание.

Чем ближе подходил неизвестный, тем сильнее страх захватывал её: от него холодели руки, чуть кружилась голова и хотелось то ли закричать, то ли бежать. Она отступила на шаг, другой… и правда едва не вскрикнула, когда на фоне окна появился тёмный силуэт высокого человека с длинными растрёпанными волосами. В горле пересохло, рука с палочкой дрожала, а в голове билась догадка, пугающая сильнее всего: «Сириус Блэк! Он снова проник в замок!»

Чувствуя, как кровь пульсирует в висках и колотится сердце, неизвестно, что бы она сказала или даже сделала в следующий миг… если бы не почему-то знакомый голос, произнесший:

— Добрый вечер, мисс Грейнджер. Что вы делаете здесь так поздно?

Как-то отстранённо удивившись — откуда убийца знает её имя? Почему не напал? — занемевшими, непослушными губами она не с первого раза прошептала: «Люмос»… и разглядела прищурившегося от яркого света доктора Блэка.

Напряжение вмиг оставило её, а вместе с ним и силы — Гермиона почувствовала, вот уже второй раз за вечер, как подкашиваются ноги.

— Ох, — заметивший это доктор Блэк, вместо того, чтобы воспользоваться магией, скинул мантию и постелил на ступени, отделяющие один уровень Зала трофеев от другого⁽⁵⁾. — Присядьте, пожалуйста. Простите, что напугал вас!

— Я д-думала, в-вы — это он! — зачем-то призналась Гермиона, почти упав, где стояла, невольно сжимая в кулаках мягкую, тёплую ткань. — Я думала, мне… мне…

Доктор Блэк вздохнул, но не сказал ни слова, и от этого — от всего того, что произошло сейчас, и за вечер, и за все эти недели! — Гермиона почувствовала, что сама смертельно устала молчать.

— Я думала, что могу сделать… что-то… но я одна! Совсем одна! И если бы… если бы это были не вы, а он, то я… я ведь ничего не могу одна! Я не знаю, что мне делать! Я думала — мальчишки поймут, что это ради Гарри, а он едва говорит со мной и то только теперь, когда получил свою глупую метлу обратно! Я надеялась, вы поймёте, что я могу помочь! Я так хотела… Я ведь правда много знаю!

Доктор внимательно посмотрел на неё, отчего-то, казалось, совсем не удивившись и даже не сердясь за этот взрыв, и тихо ответил:

— Но ведь вы помогаете мне, мисс Грейнджер. Сильнее, чем думаете.

В его голосе звучала такая спокойная, непробиваемая уверенность, что Гермиона, хотя ничуть не жалела о том, что сказала, почувствовала смущение — но уже не могла остановиться, да и не хотела:

— Я помогаю Рей. А вы… а вам… я думала, вы заметите, что я могу что-то сделать… Хоть что-то! Как тогда, с портретами! Но вы словно не замечаете меня! Будто меня и вовсе… нет. — Голос сел и последнее слово она почти прошептала: то ли от того, что наконец поняла — «я накричала на него!» — то ли от вновь подступившего к сердцу страха, что и для друзей станет никем.

В повисшем после её вспышки молчании Гермиона опустила голову, с каждой секундой чувствуя себя всё хуже от того, что наговорила, как наговорила и кому … но прежде, чем неловкость переросла в стыд, а стыд — в панику, услышала:

— Думаю, в этом мы с вами похожи, мисс Грейнджер.

Ошеломлённо подняв голову, она замерла — в резком магическом свете глаза доктора казались темнее, почти чёрными, напомнив вдруг этим профессора Снейпа, но — он смотрел на неё не строго или презрительно, а чуть улыбаясь.

— Что…? — непослушными губами прошептала она.

— Мне, поверите или нет, тоже свойственно принижать собственные мотивы, достижения и поступки, убеждая себя, что всё это — ничего не стоит.

Гермиона смешалась ещё сильнее — она ведь точно не об этом…

— Вы помогаете Рей. Да. Но делая это, вы помогаете мне. Потому что моя цель, то, ради чего я вообще приехал в этот замок — так это для того, чтобы вернуть её домой. И если бы не ваша помощь, я не знаю, как находил бы время на исследования, которые необходимы, чтобы приблизиться к этой цели. Это правда.

Гермиона не нашлась, что на это ответить — она совсем не ожидала услышать такого, да ещё после того, что наговорила за последние несколько минут.

— Но, вообще-то, я хотел поговорить с вами о другом.

— …сэр?

— Только сначала ответьте — как получилось, что вы здесь, в такое время и к тому же одна?

В памяти немедленно всплыл последний час, и она опустила голову, невольно стараясь скрыть запылавшие от стыда щёки — сейчас, подбирая слова для ответа, сбежать из гостиной и бродить в комендантский час по замку показалось самым глупым, что только можно было сделать. А теперь ещё и рассказать об этом — после того, как пыталась убедить доктора Блэка в своём уме?..

От стыда мелькнула даже мысль соврать: сказать, что потеряла счёт времени, возвращалась из библиотеки и заблудилась, но Гермиона отбросила её с внезапным ожесточением — добавлять к собственной глупости ещё и ложь было просто противно! Так что, не давая себе времени передумать, она выдавила:

— Там… там все празднуют. Все вместе… — эти слова словно пробили плотину, и она заговорила — всё быстрее и быстрее: — А я… мы так сильно поссорились, и всё из-за какой-то метлы! И Глотик не виноват, я точно знаю, никого он не ел… но Рон не поверил, и постоянно изводит меня, и Гарри тоже не поверил! Как он может, после… после… — память вновь вернула все те случаи, когда они помогали друг другу, защищали, были рядом и Гермиона почувствовала, что сейчас снова расплачется, и замолчала, но внутри становилось всё больнее с каждым мигом тишины, и она не выдержала этого, и тихо-тихо прошептала сквозь вновь подступающие слёзы: — Почему?..

Доктор Блэк молчал, и Гермиона опустила голову ещё ниже, теперь уже стыдясь своей откровенности, а потом перед ней возник клетчатый платок и прозвучало мягко, но настойчиво:

— Возьмите… и выслушайте меня, мисс Грейнджер, — машинально подчинившись, она почувствовала, как всю её сковало напряжение ожидания — не шевельнуться.

— Прежде всего — я верю вам…

От внезапности — не это она думала услышать! — Гермиона вскинула голову, словно не ей миг назад казалось невозможным даже поднять глаза на собеседника.

— … низзлы, да и полуниззлы, — как ни в чём не бывало, продолжил доктор Блэк, — очень умные существа и если привязываются к волшебнику, то действуют исходя из того, чтобы защищать его, и потому можно с уверенностью сказать, что способны преодолевать инстинкты на пути к этой цели, — он сделал паузу и продолжил, точно читал лекцию: — Поэтому весьма сомнительно, чтобы низзл, даже полукровка, охотился за принадлежащим другому волшебнику животным просто из желания пообедать. А если это животное принадлежит тому, кто близок к волшебнику, которого низзл сочтёт достойным себя, то такое и вовсе невозможно по столь прозаичной причине, как поиски пищи.

— Вы думаете… — с надеждой начала Гермиона.

— Я думаю, питомец мистера Уизли рано или поздно объявится, целым и невредимым. А если даже нет, винить в его окончательном исчезновении вашего пушистого друга уж точно будет неправильным.

В голосе его не звучало ни капли сомнения — и Гермиона почувствовала, словно с души свалился тяжёлый груз: ведь даже оправдывая Глотика перед друзьями, она хоть немного, но сомневалась…

— Спасибо, сэр, — почти прошептала она, на что доктор только кивнул.

— Так получилось… — он сделал паузу, и Гермионе даже показалось, что испытывая неловкость — ну нет, не может такого быть! — Так получилось, что примерно об этом я и хотел поговорить с вами. Скажите, мисс Грейнджер, вы доверяете своим друзьям?

Ставшее было лучше настроение Гермионы вновь рухнуло куда-то вниз — все обиды последних дней ярко вспыхнули в сердце, но… но всё же…

— Да, сэр! — почти с вызовом: то ли ему, то ли себе, твёрдо ответила она.

Он медленно кивнул, точно запечатлевая её ответ, и размеренно спросил:

— Тогда, как вы думаете, помимо ситуации с питомцем мистера Уизли — есть ли у них причины в самом деле обижаться на вас?

Гермиона почувствовала себя так, словно её жестоко обманули — он сам ведь только что говорил…

— Я хочу сказать, — быстро договорил доктор Блэк, — что у вас были причины отстаивать своего кота, а раньше — рассказать о своих подозрениях насчёт «Молнии» профессору МакГонагалл, но... думали ли вы, как это выглядело для ваших друзей?

Сверкая глазами, она едва сдержалась — на язык просилось много всего, но высказывать это профессору!..

Тот явно заметил и вздохнул. Мельком улыбнулся:

— Давайте подойдём к этому, как к научной проблеме. Итак, с одной стороны мы имеем: заботясь о друге, вы рассказали профессору МакГонагалл о подозрительном, как ни посмотри, подарке мистеру Поттеру от незнакомца. Как верный друг, отстаивая невиновность своего кота, вы отказались признавать вину в исчезновении питомца мистера Уизли. Это, — словно припечатал доктор, — факты.

— Теперь перейдём к следствиям: что мистера Поттера, что мистера Уизли возмутил ваш поступок, и они перестали разговаривать с вами и вообще проводить время вместе, как до того.

Гермиона резко вдохнула — такое прямое, безжалостное напоминание словно обожгло её. Доктор Блэк с беспокойством взглянул ей в лицо, помолчал немного и совсем другим тоном поделился:

— Простите. Я привык разбираться со своими неурядицами именно так и не подумал, что не стоило столь прямо…

— Нет! — воскликнула, сама от себя не ожидая, Гермиона. — Нет! Пожалуйста, продолжайте!

Доктор помедлил, точно решая про себя, и медленно, будто давая ей возможность остановить его, заключил:

— Осталось выдвинуть предположения, а затем доказать или опровергнуть их. Насколько мне известно, мистер Поттер вырос без родителей. Не знаю, какова его жизнь у родственников, но независимо от этого: присланная ему «Молния» — личный подарок. Подарок именно ему. Его личная вещь, и думаю, отчасти поэтому он так дорожит ею. Именно потому поступок, в результате которого его лишили только что полученного подарка — причём неизвестно, не навсегда ли — стал для него таким ударом. Что касается мистера Уизли, то я не знаю о нём почти ничего, но, уверен, у него тоже есть свои причины злиться. Даже помимо заботы о питомце.

— Он… — смущённо начала Гермиона, но тут же прикусила язык: говорить кому-то, что Рон младший брат и… и обо всём остальном — казалось неправильным.

Доктор Блэк одобрительно кивнул и договорил:

— Наконец, обоих ваших друзей почти наверняка особенно возмутило именно ваше нежелание попросить прощения.

В груди вскипело негодование — но почти тут же она припомнила всё сказанное, и то утихло достаточно, чтобы вырваться не гневным вскриком, а всего лишь вопросом:

— И как понять, кто прав, сэр?!

— Здесь всё просто, — лёгким тоном ответил доктор. — Никто.

Гермиона буквально задохнулась от возмущения: к чему тогда были все эти рассуждения, если в итоге — никаких ответов?! «Никто» — точно не ответ!

— Видите ли, с моей точки зрения в любой ссоре, да вообще в любом конфликте почти никогда не бывает виновата только одна сторона. Поначалу это, конечно, возможно, хотя и редко, но потом, с его развитием… Вы могли не замыкаться на учёбе, да ещё с использованием довольно опасного устройства, а задуматься, отчего ваши друзья так остро отреагировали. Мистер Поттер мог понять ваше беспокойство о нём и справиться со своим разочарованием до того, как получил метлу обратно. Мистер Уизли мог узнать больше о природе вашего питомца и сделать выводы, не говоря уже о том, чтобы поставить себя на ваше место. Никто из вас не сделал этого.

— Но… — совсем растерялась Гермиона, чувствуя, как с каждым словом вновь накатывает отчаяние.

— Но это не значит, что всё потеряно, — вдруг тепло заверил её доктор Блэк. — Лично я считаю, что дружба — настоящая дружба, невозможна без таких испытаний. И если их нет, то либо люди идеально друг другу соответствуют, что огромная редкость, либо это не дружба, а удобство, неотделимое от безразличия. Ведь… люди по-разному смотрят на одни и те же события и поступки. А потому важно не есть ли конфликты, а как они завершаются. Насколько я понял, мистер Поттер сделал уже как минимум один шаг к примирению?

— Да… — прошептала Гермиона, и ей стало стыдно.

Доктор кивнул, как-то без слов выразив, что этого уже достаточно.

— Впрочем, — тут же добавил он, — это всё моя точка зрения. Вы не обязаны ни принимать, ни разделять её, мисс Грейнджер. И если она вам не подходит — ищите свою.

Может, кого-то задели бы эти слова своей кажущейся резкостью, но Гермиона одновременно поразилась и почувствовала себя лучше просто от мысли, что даже такой человек, как доктор Блэк, сомневается в своей правоте.

— А откуда, — вопрос словно сам попросился на язык, — вы так много знаете о низзлах, сэр? Ведь…

— Да, магические существа не мой профиль, — в очередной раз правильно понял её тот и вдруг улыбнулся: — У моего отца был низзл. На редкость пакостное создание! Мог целыми днями где-то пропадать и не признавал никого больше. У нас с ним был, в лучшем случае, вооружённый нейтралитет…

Он замолчал, глядя куда-то — словно в воспоминания, и было что-то в этом молчании… чего не хотелось нарушать. Не сейчас. Не здесь.

Впрочем, прошло не больше минуты, как доктор Блэк перевёл на неё вновь ставший сосредоточенным взгляд, приподнял бровь и неожиданно протянул:

— А насчёт ваших друзей… — да показал глазами в сторону входа.

Она машинально посмотрела туда же — и тут же вскочила: в дверях стояла, сжимая в кулаке палочку с тускло светящимся на кончике огоньком, Джинни, огромными от изумления глазами таращась то на Гермиону, то на её компанию. Гарри, стоящий за её плечом, выглядел не лучше.

Гермиона оглянулась на доктора и к своему облегчению заметила, что он совсем не рассердился такому нарушению распорядка, вместо этого легко, почти незаметно улыбаясь.

— Леди… и джентльмен, — тот поднялся со ступеней и подхватил мантию, не став её надевать, — идёмте. Я провожу вас в башню Гриффиндора.

Луна давно скрылась за облаками, так что за окнами не было видно ничего, кроме темноты, в коридорах, где свет от палочек выхватывал из мрака только ближайшие несколько футов — тоже, так что донельзя смущённой произошедшим Гермионе казалось, они и не двигаются никуда, сколько ни шагай. Шедший впереди Гарри, рассеянно отвечавший доктору Блэку, то и дело со странным выражением оглядывался на неё через плечо, точно до жути хотел о чём-то спросить, всякий раз останавливая себя в последний момент.

А вот Джинни — не сдерживало ничего.

*

Впервые с момента, как узнал от Рей об «особенности» мистера Поттера, Маркус получил возможность поговорить с ним, не устраивая специально встречи. Понятно, что прямо о таком не спросишь, особенно учитывая просьбу мисс Грейнджер не добавлять проблем её другу — хотя, технически, он ничего ей не обещал… но завести нормальное знакомство уже подойдёт. «Хотя бы для начала».

— Часто гуляете после отбоя? — насколько мог доверительно спросил он.

Взгляд мистера Поттера, который, плохо скрываясь, с любопытством наблюдал за ним с момента встречи в Трофейной, вильнул в сторону.

— Нет, сэр, — как-то полувопросительно ответил тот.

Маркус невольно рассмеялся. И зашёл с другой стороны:

— Меня поражает, насколько сильно меняется сам замок и окрестности с наступлением ночи. Например, свечи в Большом зале не просто гаснут, а исчезают совсем, а потолок вместо обычного ночного неба показывает звёзды и галактики так ярко и близко, что кажется, будто к ним можно прикоснуться…⁽⁶⁾ — он невольно вспомнил, как впервые увидел эту красоту: так и бродил среди скамей и столов факультетов, порой даже натыкаясь на них, не в силах оторвать взгляда от небес.

— Я тоже видел… — совсем другим тоном почти прошептал Поттер, и Маркус краем глаза увидел его затуманившийся взгляд.

— …а в коридорах, как сейчас, когда никого нет, кажется, будто замок и вправду заброшен. Во всяком случае, — он усмехнулся, припомнив, — пока не отругает какой-то портрет, что мешаешь спать…

Поттер как-то весело и хитро блеснул глазами за круглыми линзами очков:

— И со мной так было, сэр!

Обменявшись улыбками, они замолчали, но Маркус почувствовал, что незримого, но ощутимого отчуждения между ними стало меньше. И это чувство только усилилось, когда в вернувшейся тишине стало слышно, как у пришедшей с Поттером юной леди, героически молчавшей до сих пор, иссякло терпение:

— Что ты тут делала с ним?! — яростный шёпот за спиной.

— Тс-с! — недовольно.

— Гермиона!

— Тс-с-с! Потом расскажу!

— Давно вы…

— Да тише ты! — похоже, взмолилась мисс Грейнджер.

— Но…

— Потом!.. — и тут же попытка сменить тему: — Как вы вообще меня нашли?

— Гарри откуда-то знал, где ты. Сказал, ему помогли Фред и Джордж…

Неразборчивый шёпот.

— Да не знаю, откуда! Как в начале приволокли сливочное пиво…

— Тише!..

— …ни один из них вроде не выходил, хотя чуть не каждый день куда-то…

— Джинни!

— Да не слышит он! — не выдержала эта Джинни.

Маркус едва справился с собой, чтобы не выдать нечто вроде: «Он слышит!» — а потом полюбоваться на их лица. Судя по тому, как вновь вильнул в сторону взгляд Поттера, изо всех сил давящего смех — «не слышит» не он один.

Маркус подмигнул ему, удивляясь сам себе, как легко это вышло — словно они давние приятели, а не впервые видятся и говорят. «Есть что-то в Поттере, что невольно вызывает доверие», — по всегдашней привычке анализировать на ходу, решил он.

— В гостиной… ещё отмечают? — как-то неохотно спросила позади мисс Грейнджер.

— Не-а… — легко прозвучало в ответ, — МакКошка всех разогнала.

— Джинни!

— Да что?.. Ну, в общем, я спустилась вниз забрать твои книги и записи, чтобы никто не взял…

— Спасибо!

— …и увидела, как Гарри выходит через портрет. Я и пошла за ним.

— Профессор?..

Его так увлекло это противостояние шёпотов за спиной, что не сразу понял, кто это обращается — и что к нему. Машинально ответил:

— Я не профессор… — но тут же поправился: — Да, мистер Поттер?

— А вы… — тот явственно замялся. — То есть…

Маркус только приподнял голову, безмолвно приглашая продолжать.

— Вы знали Сириуса Блэка? — нервно выпалил тот.

«Прямо в лоб, — с каким-то даже удовольствием иронично констатировал Маркус, — как там: “натуральный гриффиндорец”?»

— Да, мистер Поттер. Я знал его лично.

У Поттера на лице мелькнуло выражение ярости — но отвернулся он так быстро, что Маркус не был уверен, не показалось ли.

— Хотя в последний раз виделись мы, к сожалению, лет двадцать назад… Сириус тогда был на два года старше, чем вы сейчас.

Поттер дёрнулся, словно от удара током, но так и не повернулся. Маркус уже пожалел о своей откровенности — судя по реакции, Поттера его слова явно оттолкнули, когда на очередном повороте всё же увидел его лицо: странную смесь гнева и боли. По какому-то наитию буркнул:

— Честно говоря, не знаю, как относиться к нему сейчас…

Вот теперь проняло: Поттер развернулся к нему, остановившись посреди коридора и срывающимся голосом с ненавистью потребовал:

— Как к предателю и убийце?!

— Гарри! — воскликнула мисс Грейнджер, а Джинни прижала ладони к губам, точно боясь произнести хоть слово.

Поттер требовательно глядел на него — лицо искажено гневом, глаза сверкают — и Маркус окончательно пожалел, куда зашёл разговор. Ответь он сейчас так, как от него ждут — пойдёт против собственной совести. Скажи всё, что думает — и может потерять не только Поттера, а тот, как ни посмотри, важен вдвойне: по отношению к Сириусу и к Рей, но и мисс Грейнджер, которая точно станет на сторону друга.

«Что ж, — мысль отдавала позабытой горечью, — если не знаешь, что сказать, говори правду, как она есть».

— Может быть, — внешне спокойно проговорил он. — Ведь, как уже сказал, я не знаю того Сириуса Блэка, каким он стал теперь. Поэтому я затребовал у профессора Дамблдора все материалы, что есть, по событиям тех лет, и пытаюсь разобраться в них. Не чтобы обвинить или оправдать — этого с лихвой хватает и без меня. Чтобы понять. Ответить самому себе на вопрос…

— «Почему?!» — вдруг хрипло перебил его Поттер, опустив плечи.

— Да, — кивнул Маркус, а про себя добавил: «“Что?” и “Как?” Только затем — “Почему?”».

Поттер отвернулся к стене, сжимая в кулаке палочку. Холодный свет «Люмоса» будто обливал его фигуру с одной стороны, с поразительной чёткостью вычерчивая складки мантии, рукав, воротник и казавшиеся отлитыми из металла вихры тёмных волос.

Гермиона шагнула вперёд и мягко, но решительно коснулась его плеча. Поттер даже не вздрогнул — сразу обернулся к ней: глаза в глаза. Они не произнесли ни слова — просто молча пошли вперёд, не оглядываясь.

Маркус взглянул на Джинни, увидев на её лице то же, что чувствовал сам: сейчас они не нужны. И их просто оставили позади.

Отчего-то это было почти больно.

— Идёмте, мисс…

— Уизли, — всхлипнула та.

— Идёмте, мисс Уизли. Догоним ваших друзей.

* * *

Это сон. Или нет?..

Она никогда не видит снов. Её |реальность| всегда с ней — незаменимая и неделимая на настоящее и нет.

В этом |сне?| гигант из твёрдого света разговаривает |с ней?| словами-без-слов. Как музыка. Песня, не разжимая губ.

Он говорит — свет, окружённый /плотью/бронёй/оболочкой/, остаётся лишь светом и обращает в свет всё, чего /касается/отделяет/страшится/⁽⁷⁾.

Он говорит — свет, укрытый от меры изменения мира синим сиянием/облаком/покровом, привнесённым /живыми/людьми/не-лилим/ всё равно остаётся собой.

Гигант /умолк/завершил/прекратил/.

Тогда запела ноту-без-звука та, что /стала/пришла/проникла/ — быть /неотделимо/в нём/внутри него/.

Гигант-из-света /всегда/никогда/снова/ — /был/стал/оставался/ частью этого нового для них мира, «где» и «когда» которого делились на |неделимое|, соединённое /причудливо/красиво/изменяемо/, поёт она⁽⁸⁾.

Проникая /извне/изнутри/сквозь/ синее сияние — немеркнущий /отблеск/оттиск/струна/ |неделимого| делает ярче собственный свет той, что |почти всегда| внутри — и свет гиганта, который /чужой/враг/соратник/ окружает её.

Она замолкает, а затем на Рей обрушивается какое-то |окончательное| в своей простоте знание — её и |не-её| — что если или когда света станет достаточно...

…они Ȋ⁖ƕ₰ǂ⸖Ҁῢ⸕ ҈ ƨǂ﴿Ꝍ⁂?..

Рей знает это в своём не-сне и знает, что когда он рассеется, забудет почти всё.

Совсем как люди.

*

Она открывает глаза.

Не-сон стремительно истаивает, так не похожий на привычную давящую дурноту от лекарств, которые даёт доктор Акаги во время каждого приёма.

Темнота комнаты не такая, как в Токио-3. Там занавеси не закрываются до конца, а сквозь пустоту между ними проникает бесцветность стен или свет — бело-жёлтый, отдающий серым, или серебряно-синий.

Здесь темнота напоминает контактную капсулу, когда синхротест уже закончился, а люк ещё закрыт. Нечто, не оттенённое светом.

Ещё — совсем тихо.

Но это не мешает.

Она поднимается с кровати, обувается, накидывает плащ и открывает дверь, задевая ладонью ключ. Рей так и не поняла, для чего он ей, но если вручили — пусть остаётся на своём месте.

Она знает, куда идти, но понимает, что ещё рано. Время полезно для обозначения меры изменения, привычной всем людям. Вне — не требуется⁽⁹⁾.

Оно тоже не мешает.

Рей объяснили, что время нужно для исполнения долга. Наверное, они думали, что их долг — научить исполнению её. Наверное, поэтому у них не получилось.

У неё нет долга. Только обязанность.

Всем людям. И может…

«Куда» важнее, чем «когда». Пространство — времени. Пространство — разрешение идти и быть там, где обязана и желаешь.

Пока чёрные шторы не могли скрыть бесцветность, ей объяснили иначе. Для тех, кто считали долгом научить её важному для них, пространством оставалось лишь «где». Но «где» означает быть среди людей.

Она хотела быть с людьми.

Это место называется «школой», но сильнее напоминает Рей научный отдел NERV, нежели среднюю школу в Токио-3, которую ей приказали посещать. Здесь, как и там, многое скрыто не из-за того, что его невозможно понять, а потому что понимать запрещено. Годы обучения — звания и уровни допусков к информации. Выбранные предметы — специализация. Личные знакомства — способ обхода системы фильтрации. Факультеты… недостаточно сведений.

Само строение и присоединённая территория — развитая энергоинформационная интеллектуальная система. Схоже с MAGI⁽¹⁰⁾: система хранит и обрабатывает постоянно меняющиеся данные, но сама остаётся неизменной и отделённой от них; пользователи имеют ранжированный доступ, но не осознают или игнорируют степень зависимости.

Едва попав сюда, оказалось необходимым принять неизбежность ожидания: во взаимодействии с источниками информации, в получении новых знаний, которые она обязана будет передать Главнокомандующему, и в том, что у специалистов нет нужных сведений для достижения её цели. В том, что эти сведения, как бы мало их ни было у неё по сравнению с доктором Акаги и MAGI, передавать запрещено.

В разрешении противоречий между «запрещено» и «требуется».

Она справляется с этим, как с травмами во время тестовых запусков и боёв: нужно только отказаться от реакции на всё, что может и должно привести к состоянию системного шока. Что может помешать.

Доктор Акаги обозначает это — «изоляция аффекта».

Она не поправляет её, даже зная, что та ошибается. Ведь это не влияет на пилотирование.

Не влияет ни на что.

Рей спускается на уровень нижнего этажа и переходит из башни в примыкающую комнату, останавливается у единственного окна.

«Здесь».

Сейчас.

* * *

Сириус ждал, ёжась от холода, в тени Западной башни — достаточно близко, чтобы в нужный момент вернуться внутрь и пройти намеченным путём, достаточно далеко от дементоров, не пересекавших определённой черты на подступах к Хогвартсу. Он не рискнул идти так же, как в прошлый раз — кто знает, вдруг ход обнаружили и его там ждут?..

Такими ночами, как сейчас, когда даже Хагрид погасил свет в окне своей хижины и вокруг не видно ни огонька, ему чудилось, будто там, дальше, за кромкой Запретного леса нет во всём мире ничего больше — ни людей, ни городов, ничего и никого, один только древний лес, тянущийся до самых краёв земли…

Тряхнув головой, он отогнал эти мысли и в очередной раз повторил про себя, чтобы не забыть, дурацкие пароли, список которых приволок рыжий кот подруги Гарри — стащил, видно, у какого-то незадачливого ученика… саму бумажку пришлось уничтожить: если его поймают, лучше бы не подставлять никого больше под удар.

Часы на башне глухо пробили половину третьего и Сириус подобрался. Пока он доберётся к входу в гостиную Гриффиндора, пройдёт полчаса, не меньше — самое время. Время, когда все, у кого совесть чиста, спят крепким сном, и даже подлый крысёныш должен дрыхнуть — вот уж кого эта самая совесть наверняка не гложет, иначе давно бы...

Эту мысль он тоже отогнал — бесполезно думать, что было бы, сдайся крыса аврорам давным-давно. Бесполезно представлять другое прошлое, в котором он мог бы, наверное… просто жить, а не выгрызать двенадцать лет подряд у Смерти каждый следующий день — и ещё один, и ещё, позволяя себе думать о чём-то хоть каплю хорошем только в собачьей шкуре.

В человечьем обличье склизкие твари выжирали даже то, что он испытывал, представляя, как своими руками удавит предателя — тёмная радость им по вкусу не меньше любой другой. Да и к тому времени, когда он понял, как не свихнуться и выжить даже там — другой уже не осталось…

Пока Сириус не оказался здесь и не увидел Гарри. Такого… настоящего. Не тот смутный образ, что представлялся ему всякий раз, как думал о сыне Джеймса и Лили: даже не имеющий в его воображении полного облика — лишь отдельные черты, лишь мысли о характере, о том, как сам Сириус говорил бы с ним… нет. Живого мальчика. Такого, как он есть — оправляющего школьную мантию, вихрящего волосы и чуть щурящегося сквозь очки, как Джеймс. Держащего палочку, как Лили — бережно, словно сниджета, но крепко, точно пойманный снитч.

Стоило ему увидеть Гарри, как Сириус понял: он сделает что угодно, чтобы крестник узнал правду, и… узнал его. Узнал о том, что всё, о чём Сириус по-настоящему, искренне мечтал эти долгие годы — поговорить с ним и стать ему тем, кого отняли у них обоих. Семьёй.

«Сразу после мести», — в сотый, наверное, раз, обещал он самому себе.

…гостиная, казалось, ничуть не изменилась. Стоило ему, про себя проклиная придурка в доспехах, громогласно кричащего на весь спящий замок, пройти короткий тоннель за портретом, Сириус замер как вкопанный. Это… было больше чем местом.

Мрак, едва рассеиваемый тусклым багровым свечением углей в камине и мерцающими светильниками на стенных полках, обманывал зрение, но не мог помешать памяти. Сириус словно наяву видел друзей, расположившихся у огня: развалившегося на диване Джеймса, забавы ради перекрашивающего раз в полминуты пламя в камине, Ремуса, устроившегося, сунув подушку под бок, в глубокой оконной нише и пытающегося читать, и… в голове что-то словно хрустнуло, ломаясь, а воспоминание посыпалось под ударом ненависти, стоило представить четвёртого.

Он дёрнул головой, точно пытаясь вытрясти последние, всплывшие, будто наяву, картины, оскалился, как готовый зарычать пёс, и зашагал, едва заставляя себя ступать тише, вверх по лестнице, разглядывая надписи на дверях, пока под самой крышей не нашёл нужную⁽¹¹⁾.

Открылась дверь с лёгким скрипом, показавшимся Сириусу оглушительным. Шагнув внутрь спальной, он обвёл взглядом кровати. Две отпадали сразу — балдахины распахнуты, и никто из спящих мальчиков точно не был рыжим другом Гарри. Опустившись на колено и наклонившись ещё ниже, Сириус создал огонёк на кончике палочки — тусклый и слабый, чтобы только рассмотреть имена на чемоданах в изножье кроватей.

Случайно или нет, но нужное попалось с первого раза. Сириус глядел на него, чувствуя, как сердце всё быстрее стучит в груди, веря и не веря: пара шагов — вот и всё, что отделяет его от мести! В этот решающий миг его словно парализовало, дыхание стало прерывистым, перед глазами плясали белые точки, а сердце уже колотилось так, что казалось — на этот звук сейчас сбежится весь замок. Странно, но эта мысль и помогла справиться с внезапным оцепенением, а затем разум будто померк.

Он не помнил, как поднялся одним текучим движением — не человека, а зверя, едва осознавал, как подходил ближе, видя себя словно со стороны, как протянул руку, чтобы откинуть полог. Тишина оглушала, но ещё боле — шум крови в ушах, всё громче и громче с каждым дюймом, который словно одеревеневшие пальцы преодолевали к ткани. Полог скользнул в сторону и Сириус окинул лихорадочно горящим взглядом кровать, тумбу в изголовье, на которую небрежно брошена мантия, снова кровать… схватился рукой за горло, чтобы заглушить яростный крик. Его нет.

Нет!

«Крысёныш. Сбежал! Снова!!»

Эта мысль словно рвёт что-то внутри, и он срывается в амок: из горла льётся хриплый рык, резонируя о стиснутые до хруста оскаленные зубы, мир вокруг заливает багровым, а рука сама тянется к ножу. Не помня себя, он полосует ткань полога, представляя вместо неё шкуру ненавистной крысы, пока не натыкается налитыми кровью глазами на полный ужаса взгляд. Пронзительный вопль бьёт по ушам, и…

…и Сириус — уже Сириус, а не потерявший рассудок хищник, бросился вон из комнаты, ссыпался по ступеням лестницы, пролетел гостиную и понёсся прочь — отсюда, от памяти, от разочарования и ослепляющей ярости, но больше всего — от ужаса и отвращения в глазах мальчишки, который ни в чём не виноват!

Где-то позади, наверное, вскочил с кровати от крика Гарри, где-то спешила к гриффиндорцам МакГонагалл и, скорее всего, кинутся сейчас разыскивать его преподаватели… Сириус едва не пролетел мимо нужной статуи и скрылся за ней, по старой привычке пожелав: «Не унывай, старина Уилфрид»⁽¹²⁾. Тайный ход вёл к месту недалеко от кабинета Филча, оттуда рукой подать до Северной башни — ну а из её подземной части есть скрытая дверь к садовым воротам.

Здесь явно ходили и не сказать, что редко — пол в пыли, да, но в ней протоптана дорожка, а в самом тоннеле ни следа паутины. В другой раз, поняв это, он не рискнул бы зажигать свет, положившись на память, но сейчас нельзя терять ни секунды! Если его поймают, то…

…смрадный, пахнущий гнилью туман клубится всё выше, ползёт, точно живой, по коридорам, какими-то конвульсиями, точно бьющийся в предсмертной агонии полутруп, перехлёстывает прутья решёток и заполняет дно камеры. Узники, кроме тех, кто слишком слаб или безумен, поднимаются на ноги, чтобы не вдохнуть эту мерзость. В первые дни он не знает, он совсем ничего не знает, и… не засыпает, нет, просто валится без сил, и приходит в себя, когда туман уже накрывает его с головой, забирается в горло, свивается бесконечно ползающей ледяной змеёй в лёгких, залепив глаза и уши, вгоняя в дикую панику — кажется, что ослеп и оглох навсегда! Но хуже всего — вползает в голову и шепчет, шепчет, шепчет!..

Этот шёпот так и не пропадает до конца — остаётся с ним, как и с другими, кто не разбил себе голову о влажный камень стен, чтобы заглушить его.

А за туманом — приходят они.

Сириус прикусил щёку изнутри — болью прогоняя те воспоминания — и только выдрав себя из них, понял, что неизвестно сколько стоит и пялится невидящим взором на каменную плиту, закрывающую выход из потайного тоннеля. Потянувшись к рычагу, в трепыхающемся свете увидел, как дрожит рука. Стиснул пальцы в кулак — успокоиться, сейчас нужно успокоиться! — и заставил дрожь уйти. Повлажневшая, несмотря на холод, ладонь едва не соскользнула с короткой, неудобной рукояти, но та подалась и часть стены провернулась, выпуская его в пустую комнату вплотную к той, откуда когда-то вела винтовая лестница в башню Рэйвенкло — пара нижних ступеней уцелела до сих пор. Погасив, на всякий случай, «Люмос» и крадучись, Сириус преодолел её, осторожно толкнул протяжно скрипнувшую узкую дверцу и через крошечную каморку в углу — зачем-то с зарешёченным окошком под потолком («На втором курсе нам пришлось по очереди забираться на плечи друг к другу, чтобы выглянуть в него…») — прошёл в следующую комнату, миновав кабинет Филча прямо за стеной.

Дальше проходная комната, за ней три заброшенных классных… в третьей будет окно во внутренний двор, но ему не туда, оно защищено чарами и открывается только по особым дням, ему в дальний угол, а там полтора витка вниз по лестнице внутри Северной башни, и…

Сириус сделал шаг внутрь последней классной и остановился, как вкопанный.

Скорее оттенённая, чем освещённая взиравшей сверху на внутренний двор луной, у окна — и у единственного выхода отсюда стояла девушка, глядя прямо на него. И её глаза светились. Не отражённым — какой, к Моргане, отражённый, она спиной к окну! — а своим собственным, каким-то перламутрово-алым неярким светом. Под этим взглядом время будто сжалось в точку, а за ним начало пропадать и всё остальное — даже мрак в углах комнаты точно выцветал, исчезая. На миг ему показалось, будто вокруг неё что-то едва заметно вспыхивает — точно резкое колебание темноты, невидимый свет. Собрав волю, Сириус до боли стиснул зубы, прогоняя это наваждение, зло дёрнул головой, и мир вновь стал привычным, а девушка у окна — не сверхъестественным существом, а просто девушкой — невысокой, ещё подростком, одетой в самую обычную мантию…

Шагнув к ней, он почти прорычал:

— В сторону! — и который раз за ночь почувствовал, как наваливается слабость. Чувствуя себя всё хуже, упрямо сделал ещё несколько шагов к по-прежнему неподвижно и безмолвно стоящей на том же месте незнакомке и мешком повалился на пол. Застонав — спасительный выход был так близко! — Сириус попытался подняться, но смог только повернуться на бок. Мысли путались, в ушах вновь звучал, всё громче, тот шёпот, и только зрение отчего-то оставалось по-прежнему чётким, словно в насмешку, оставляя ему бессильно смотреть, как она подходит ещё ближе, наклоняется и подносит руку к его голове. Когда тонкие пальцы коснулись виска, Сириус почувствовал, будто в сердце вогнали кусок льда и захрипел от боли — сил на крик просто не было. Он так и не увидел, что незнакомка отшатнулась, точно испугавшись, и на её спокойном, почти бесстрастном лице промелькнуло смешанное с жалостью опасение. В следующий миг Сириус услышал за спиной быстрые шаги: она едва не выбежала из комнаты, оставляя его одного.

Стоило этому звуку затихнуть, как он повернулся на спину и глубоко вздохнул, чувствуя себя будто в день, когда встречал первый после побега рассвет…

…разбудил его не предутренний холод, а раздавшаяся прямо над головой трель какой-то пичуги⁽¹³⁾. Сириус плотнее укутался в украденный у того маггла-рыбака плащ и попытался вновь заснуть, но следующая трель прозвучала ещё громче. Нехотя разлепив глаза, он уставился на устроившегося на ветке прямо над ним наглого пернатого. На фоне только начавшего сереть неба он вообще с трудом видел его, но отчего-то казалось, будто тот разглядывает Сириуса в ответ. Пользуясь наступившей тишиной, прикрыл глаза, и почти смог… ещё одна трель разрушила дрёму.

— Да чтоб тебя, неугомонная ты...! — с проклятием сел он, жалея об отсутствии палочки, и замолк, глядя вперёд.

С вершины холма, на котором он обосновался в промытой дождями яме у корней дуба, открывался вид на тянущуюся вдаль холмистую равнину, в нескольких милях упиравшуюся в предгорья Грампиан. И вот из-за них, до того невидимое, поднималось солнце.

Первыми порозовели облака, висящие низко-низко над пологим изгибом вершин, затем розовый сменился тёмной бронзой, всё сильнее наливавшейся яркостью, пока на какой-то миг пушистые громады не вспыхнули раскалённым золотом — но тут из-за края гор выплыло светило, брызнув в глаза и залив всё вокруг таким тёплым и радостным бело-оранжевым светом, что Сириус чувствовал, будто эта радость вливается в него могучим потоком, пронизывает насквозь и словно вымывает мрак — намного более тёмный и глубокий, чем просто ночной…

Он раскинул руки и сидел так, пока они не устали, а потом со смехом повалился на спину, будто обнимая небо. Открыл глаза и удивился, увидев над головой того же крылатого наглеца, разбудившего его и вправду разглядывавшего в ответ глазами-бусинками, совсем не пугаясь смеха.

— Ты чёрный, — с каким-то даже удовольствием заговорил с ним Блэк. — И я — тоже. Спасибо тебе… за этот рассвет.

…вот и сейчас, стоило затихнуть шагам так жутко подействовавшей на него незнакомки, как Сириус почувствовал, что силы возвращаются к нему быстрым, мощным потоком, словно то рассветное сияние, только невидимое, исходящее, казалось, от самих стен Хогвартса: согревая и будто обещая, что всё будет хорошо. Коротко рассмеявшись, он соскрёб себя с пола и прошагал оставшиеся несколько ярдов — а ведь лишь несколько мгновений назад казалось, уже никуда и никогда не дойдёт — и нырнул в узкий, точно прорубленный в каменной кладке проём.

Но даже спустя часы, в своём укрытии-пещере, пока мир снаружи укутывали сизые предрассветные тени, он не мог выкинуть из головы разочарование своей неудачей и жгущую сердце злость — да на всё разом! На сбежавшую крысу, на собственный срыв, так напугавший рыжего друга Гарри!.. и на непонятную девчонку, одно присутствие которой словно возвращало его… туда.

К ним.

Лёжа без сна, несмотря на чудовищную усталость, выискивая знакомые трещинки в закопчённом потолке, Сириус поклялся себе ещё в одном: он обязательно разберётся с тем, кто она такая и зачем сделала это с ним.

В конце концов, он Блэк, пусть и неправильный.

И не в его правилах оставлять за спиной врагов.

1) Интересно, что в фильме, в отличие от книги, порядок событий изменён — в нём Рон впервые громогласно обвиняет Живоглота в убийстве Коросты не третьего февраля, когда Гарри получил «Молнию» обратно, а той ночью (с пятого на шестое февраля), когда Сириус повторно явился в Хогвартс, вспоров ножом полог кровати Рона. Это можно увидеть в вырезанной сцене о разбирательстве МакГонагалл насчёт проникновения Сириуса в башню Гриффиндора: https://www.youtube.com/watch?v=yVA6W_zODds&t=178s — а конкретно момент обвинения здесь: https://www.youtube.com/watch?v=yVA6W_zODds&t=265s — а также в самом фильме в сцене, следующей за первым для Гарри успешным призывом Патронуса в кабинете Люпина. Однако в целом в фильме, за исключением одной вспышки (двух, если считать вырезанную сцену), Рон на Гермиону почти не злится, в то время как в книге всё настолько серьёзно, что Гарри думает: «It looked like the end of Ron and Hermione’s friendship»; вдобавок Гермиона сильно обижается на Гарри, потому что в её глазах тот встал на сторону Рона, причём отнюдь не безосновательно («Personally, Harry was sure that Crookshanks had eaten Scabbers»); а сам Рон «…had taken the loss of his rat very hard indeed». Справедливости ради, в книге Гарри пытается их помирить и не раз.

Вернуться к тексту

2) https://disk.yandex.ru/i/jtr4B1jB5PwQ8w / https://drive.google.com/file/d/1jJ8gwypXHXLHpNQWCTlJvh4YxF7jXcOR/view

Вернуться к тексту

3) https://www.hp-lexicon.org/thing/special-award-for-services-to-the-school

Вернуться к тексту

4) https://www.hp-lexicon.org/source/the-harry-potter-novels/cs/cs13

Вернуться к тексту

5) https://disk.yandex.ru/i/uTscoenitoaJkw / https://drive.google.com/file/d/1JmGZ0CaQx2G0ZCG7qik4qJUbniBgTB2f/view

Вернуться к тексту

6) https://disk.yandex.ru/i/k1f0pfNYBR4YNA / https://drive.google.com/file/d/1gICgEv-34GX-oQnJ8tENeT7dtIEM_a_k/view

Вернуться к тексту

7) Последние три слова — об этом: https://evangelion.fandom.com/ru/wiki/А.Т._поле

Вернуться к тексту

8) «Она» имеет в виду: https://naked-science.ru/tags/petlevaya-kvantovaya-gravitatsiya

Вернуться к тексту

9) https://wiki.evageeks.org/Theory_and_Analysis:Rei%27s_Ghostly_Appearances_and_Quantum_Mechanics

Вернуться к тексту

10) https://wiki.evageeks.org/Magi

Вернуться к тексту

11) Да, в книгах расположение спальни, которую Гарри делит с друзьями, не меняется — она всё так же расположена на самом верху башни Гриффиндора. Меняется только табличка на дверях, обозначающая год обучения.

Вернуться к тексту

12) Имеется в виду статуя некоего «Wilfrid the Wistful», прозвище которого переводят и как «Задумчивый», и как «Тоскливый», и как «Унылый». Сведений о ней немного и большинство собраны здесь: https://www.hp-lexicon.org/thing/denizens-hogwarts-castle и здесь: https://www.hp-lexicon.org/thing/secret-passages Я предположил, что тайный ход точно есть и ведёт он примерно в район кабинета Филча, то есть на «ground floor» — на том же этаже Большой зал.

Вернуться к тексту

13) Чёрный дрозд (Blackbird) живёт и в Шотландии: https://www.youtube.com/shorts/cXHzsGEKYsU

Вернуться к тексту