Манёвр (джен)

Первые дни они ночевали в ночлежке для бедных за Невской заставой — в огромном, пропитанном кислым запахом пота и влажного сукна зале, где на многоярусных нарах теснились десятки таких же отверженных. Деньги, вырученные за инструмент, крест и серьги, таяли с пугающей скоростью: каждый вечер за право переночевать под крышей с них брали по пятаку с носа, да ещё копейка уходила на миску жидкой баланды. Через неделю, пересчитав медяки, Акулина Васильевна с ужасом осознала, что до конца месяца они не протянут. Нужно было срочно искать и работу, и угол подешевле.

Акулина Васильевна не была ленивой — ещё в деревне её руки знали цену хлеба и тепла домашнего очага. Они умели многое — это был замкнутый, понятный круг бытия. Но в Петербурге её умения оказались никому ненужными.

Она пыталась бороться — день за днём обивала пороги мастерских и лавок, бралась за любую чёрную работу: мыла полы в трактирах, чистила рыбу на рынке, разгружала телеги с углём. Готова была на всё, лишь бы заработать хоть несколько копеек. Но, в основном, это была разовая работа, дававшая лишь призрачную надежду на завтра.

В трактире «У Казанского моста», который все извозчики звали просто «Казанью», её взяли один раз — подменить заболевшую поломойку. Она отдраивала щёлоком липкие половицы, и к вечеру руки её покрылись красными кровавыми ссадинами и жгли так, будто их посыпали раскалёнными иголками.

«У вас, милая, руки не рабочие, — покачал головой старший половой, глядя на её растёртые в кровь ладони. — Наша Фёкла, та с малых лет в щёлоке, у неё кожа, как подошва, не берёт ничего. А вы сгинете за неделю». За её работу ей отсчитали пятнадцать копеек и вежливо, но твёрдо сказали: «Не зовём — не приходи. У нас своя, постоянная, есть». Но чаще в ответ лишь качали головой, предлагая такие гроши, на которые нельзя было прожить и дня. Провинциальная женщина с испуганным взглядом и немодной одеждой никому не была нужна.

Отчаяние постепенно затягивало её в свою глухую воронку. Вскоре им пришлось перебраться в угол подвала на Гороховой улице, в одном из многочисленных доходных домов. Помещение было сырым, с земляным полом и запахом плесени, но зато дешёвым — всего рубль в месяц.

Она пыталась пристроить Тишку — хоть какие-то гроши могли бы спасти их. Водила его в лавки, униженно заглядывая в глаза приказчикам: «Возьмите мальца на побегушки, за харчи...» Но на худого, испуганного семилетку смотрели с презрением: «Мал ещё, под ногами путаться будет». Хозяин соседней пекарни один раз сжалился и дал Тишке задание перебирать гнилые яблоки. Тот просидел над корзинами целый день, а вечером ему бросили пять копеек — будто подачку. Пять копеек. Можно было, конечно, променять их на кочан капусты на том же рынке. Но капуста — не еда для голодных. Её не сваришь в ночлежке, сырая в желудке камнем ляжет, а главное — от неё не согреешься и не наешься. А вот сайка за три копейки и две миски горячей, пусть и пустой, баланды по копейке — это был проверенный способ заглушить сосавший под ложечкой голод хотя бы на несколько часов. Но назавтра пекарь уже нанял другого мальчишку, покрепче, и их короткая надежда на спасение рассыпалась в прах.

Единственным, что было более или менее постоянным, стало шитьё. Акулина Васильевна брала работу на дом, и это хоть как-то позволяло им держаться на плаву.

Акулина Васильевна шила по ночам при свете сальной свечи, а Тишка помогал — подавал нитки. Но платили за эту работу гроши — три копейки за рубаху. К тому же зима в том году выдалась ранней и холодной. Угол в подвале промерзал насквозь, а денег на дрова не было. Акулина Васильевна начала кашлять — сначала тихо, потом всё сильнее.

Однажды утром Тишка увидел, что платок, который мать сжала в кулаке даже во сне, был весь усыпан ржавыми пятнами. А когда она повернулась к нему, он замер: на её впалых, прозрачных щеках горели два ярких, лихорадочных круга, будто кто-то щёки ей нарумянил. А глаза смотрели не на него, а куда-то вглубь себя, словно она разглядывала что-то важное и страшное, чего он видеть не мог.

Именно тогда, когда Акулина в очередной раз, задыхаясь от кашля, приползла в их конуру с пустыми руками, а Тишка увидел в её глазах не просто отчаяние, а стыд — стыд матери, не способной накормить дитя, — что-то в нём переломилось.

Именно тогда Тишка впервые украл — булку из лавки у Измайловского моста. Когда он принёс её матери, та заплакала, но есть взяла — сил ругать не было.

Мальчонка научился красть так же ловко, как другие дети учатся читать или считать. Его тонкие пальцы, похожие на птичьи лапки, легко справлялись с чужими карманами, а глаза, привыкшие к темноте подвала, замечали в сумерках всё: и где лежат самые ценные вещи, и кто может заметить его присутствие, и когда лучше всего проскользнуть незамеченным.

Но даже самые удачные кражи не приносили облегчения. Деньги, вырученные за украденное, уходили на микстуры от кашля, которые продавались в зелёных склянках в аптеке на Садовой. Фармацевт, человек в очках, каждый раз качал головой, глядя на мальчика: «Это не поможет, паренёк. Твоей матери нужен доктор, а не микстуры».

Но на доктора денег не было. Акулина Васильевна слабела с каждым днём. Тишка часами сидел у её постели, держа мать за руку и слушая этот ужасный кашель, который, казалось, вытягивал из неё жизнь по капле.

В его душе разгоралась ненависть — к болезни, к несправедливости мира, к судьбе, которая отняла у него отца, а теперь забирала и мать. Он клялся себе, что когда-нибудь всё изменится, что он станет сильным и больше никто не будет страдать так, как страдает сейчас его мать.

Однажды утром Тишка проснулся от непривычной тишины.

Его разбудила не ворона на мостовой и не крики разносчиков — его вырвало из сна гнетущей, абсолютной тишиной. В их конуре, где всегда слышалось тяжёлое, свистящее дыхание матери, теперь стояла мёртвая тишь. Воздух, густой от запахов сырости и немытого тела, застыл, словно в склепе.

«Мама?» — прошептал он в темноту. Из угла, где лежала Акулина Васильевна, не донёсся ни сдавленный кашель, ни стон, ни привычный шорох соломы.

Сердце его ёкнуло и забилось с бешеной силой. Он подполз на ощупь, руки сами нашли её кисть. Она была неподвижной и каменно-холодной, будто мясо на зимнем рынке. Он потряс её сильнее, судорожно, обеими руками, зовя уже не шёпотом, а срывающимся на крик голосом: «Мама! Мам!».

Но тело лишь безвольно качнулось. В кромешной тьме он не видел её застывших глаз, но всем своим существом ощутил, что случилось непоправимое. Он отдернул руку, будто обжёгшись, и отполз в свой угол, набив рот кулаком, чтобы не закричать. Он сидел, сжавшись в комок, и глядел в ту сторону, где знал, что лежит она.

Соседка-старушка, сжалившись над осиротевшим мальчишкой, сходила в участок. К полудню явились двое мрачных мужиков из похоронной артели. Старший, не глядя Тишке в глаза, буркнул: «За казённый счёт, значит. Не реви, по крайней мере, не сгниёт на улице».

Они завернули тело Акулины Васильевны в грубый холст, даже не переодев её в чистое бельё. Когда один из них взял мать за плечи, а другой — за ноги, её тело приподнялось негнущимся, застывшим коробом, неестественно выгнутым в спине. Оно показалось Тишке удивительно маленьким, но при этом тяжелым и чужим, словно вырубленным из дерева. Они вынесли тело и бросили на дно тряской телеги, где уже лежало ещё два таких же безликих свёртка.

— Дядь, а куда её? — сорвался у Тишки голос, когда телега уже собиралась трогаться.

Мужик, правивший лошадью, даже не обернулся.

— На Охтенское кладбище. На участок для безымянных. Там своё место найдёт, — бросил он и, причмокнув, тронул вожжи.

Телега поехала, и какая-то неведомая сила дёрнула Тишку вперёд. Он не мог так просто отпустить. Не простившись, не перекрестив вслед. Сердце колотилось где-то в горле, ноги подкашивались, но он бежал, цепляясь взглядом за тусклые доски повозки, увозившей самое дорогое.

Он бежал, пока хватало дыхания, по обледеневшим мостовым, мимо равнодушных прохожих. Телега то скрывалась из виду, то появлялась вновь на поворотах, и эта погоня становилась последним, что он мог сделать для матери. Он бежал, пока не показалась чёрная решётка кладбища, пока телега не скрылась за воротами. Охранник у входа грубо окликнул его, и Тишка замер, опёршись о холодную каменную стену, и наконец разрыдался — от бессилия, от горя, от понимания, что он теперь совсем один, и даже могилы у неё не будет.

Он так и не смог проститься. Он так и не узнал, в какую именно сырую землю легла его мать. Эта мысль будет глодать его ещё долго — мысль о том, что он потерял её дважды: сначала в том подвале, а потом — навсегда, в безликой братской могиле.

После похорон, устроенных за казённый счёт, Тишка оказался на улице. Хозяин подвала выбросил его вещи — сказал, что не будет ждать, пока мальчишка заработает на оплату.