Пленник Изенгарда (джен)

Потянулись долгие дни плена — унылые, однообразные, одинаковые, точно горошины из одного стручка.

Время, лишенное событий, растягивалось в бесконечную паутину, дни слипались в тяжелый бесформенный ком мокрой глины. Гэндальфа не истязали, не допрашивали, не морили голодом — про него вообще как будто забыли... Его даже толком не обыскали, не отобрали ни сумку, ни прочее барахлишко: то ли Саруман не хотел пасть в глазах былого соратника до совсем уж беспросветных глубин, то ли искренне полагал, что, кроме меча и посоха, ничего более ценного у пленника быть не может. Как бы там ни было, но Нарья, Кольцо Огня, зашитое в складку рубахи, осталось у Гэндальфа — правда, по совести говоря, помочь волшебнику оно ничем не могло, разве что позволяло окончательно не пасть духом... Он оказался в Изенгарде десятого июля, и, чтобы не терять счёт течению времени, отмечал дни в самодельном календаре — и чернильных крестиков на бумаге становилось все больше и больше: кончился июль, миновал август, наступила осень, а конца и краю постылому заточению не было и не предвиделось...

Больше всего убивала неизвестность.

Ярость, горечь, досада, отравлявшие Гэндальфу жизнь в первые дни плена, мало-помалу сменились на тоску и мучительную тревогу. Что происходит там, во внешнем мире, за пределами сокрытого в уединенной долине Круга Изенгарда? Мысли о Кольце, о Шире, о Фродо не давали волшебнику покоя ни днем, ни ночью, грызли и грызли беспрестанно, как свора голодных псов. Если трактирщик из Бри выполнил обещание, данное Гэндальфу, и отправил письмо, адресованное Бэггинсу, в конце июня, Фродо должен быть уже в Ривенделле, под защитой эльфов. Но что предпримет Элронд, поняв, какое Кольцо хранит при себе маленький хоббит? Разумеется, решит тотчас же созвать Светлый Совет и первым делом отправит весть Саруману...

Да и самому Белому магу ничто не мешает послать в Ривенделл встревоженное письмо. «Дражайший мой господин Элронд! Спешу сообщить вести чрезвычайной важности. В День Середины Лета Девять всадников пересекли реку Изен, они ищут Единое и держат путь к северу, в Шир. Это подтверждает сведения, которые я уже имею из первых рук: Кольцо Власти, увы, не сгинуло в речной пучине — оно в Шире, у полуросликов, и нам жизненно необходимо опередить назгулов и укрыть его в более надежном и безопасном месте. Немедленно вышли в Шир отряд самых надёжных и опытных следопытов для поисков Кольца и его хранителя. Насущные дела пока удерживают меня в Изенгарде, но, как только Единое будет обнаружено, я непременно изыщу возможность приехать в Ривенделл как можно скорее. Твой Саруман...»

Несомненно, Белый маг так и сделал — и теперь только и ждёт, когда Кольцо принесут ему на блюдечке. Получил ли он приглашение на Совет? Может, он уже уехал, уже на пути в Ривенделл, может, Кольцо уже в его руках?! Саруману доверяют, не подозревают о его предательстве, и он с лёгкостью сумеет убедить всех отдать Кольцо ему для хранения или уничтожения, неважно... А он, Гэндальф, ничем не сможет этому помешать. На Совете о нем если и вспомнят, то явно нехорошими словами — дескать, Серый опять пропал в самый нужный момент и шляется неизвестно где... И никто, никто не заподозрит, что он пал жертвой предательства, заперт в плену и нуждается в помощи. Никто не догадается о том, что́ происходит на самом деле! О, нет, нет! Надо вырваться отсюда, сбежать, исчезнуть, как можно скорее, любой ценой! Но как... как?!

Гэндальф не знал — и не видел путей к спасению. Все складывалось скверно и неудачно, хуже некуда...

Саруман больше не баловал Гэндальфа визитами. Изо всех обитателей башни волшебник видел только Ургыша, который неизменно появлялся утром и вечером — приносил еду, воду, мыло, свечи, чистое бельё и прочие необходимые вещи, иногда — книги из обширной сарумановой библиотеки. В остальное время Гэндальф был предоставлен самому себе. В сущности, это было даже хорошо — никто не мешал волшебнику строить планы побега, а также методично выцарапывать рейки из оконного переплета; в результате своей разрушительной деятельности Гэндальф сумел вынуть из ячейки одно из квадратных стеклышек и получил возможность осмотреть местность более внимательно. Правда, увиденное его не обрадовало и не воодушевило... Кое-где клочки былых роскошных садов действительно сохранились — в виде небольших куп деревьев там и сям и полудюжины аккуратных, замурованных в каменные парапеты прудов, — но остальная земля выглядела удручающе бесплодной и оскверненной. Помимо дымящихся труб, деревянных строений и вращающихся колёс на берегу Изена Гэндальф теперь мог разглядеть и краешек плаца у северной стены, на котором порой строились шеренги воинов — то ли людей, то ли уруков, Гэндальф не видел на таком расстоянии, но склонялся к мысли, что в большинстве своём это были орки: уж больно раскатистым рыком они временами рявкали во всю глотку и слишком приметное звериное проворство сквозило в их угловатых фигурах и в не по-человечески быстрых, резких движениях.

Что ж, мерзавец Саруман действительно воздвиг в Изенгарде и вокруг него множество шахт, цехов и мастерских, только помимо этого собирал, обучал и вооружал настоящую армию, расквартированную в казармах внутри изенгардских стен. О чем, конечно, предпочёл Гэндальфу умолчать — не хотел признавать, что на трех квадратных милях Изенгарда пытается построить уменьшенную копию Мордора, цитадели Зла? Неужели он всерьёз верит в орочью «полезность» и преданность и задался целью создать даже не войско, а целую отдельную вотчину, населенную не столько людьми, сколько этими погаными искаженными тварями? «Будущее за людьми, но от орков нам пока никуда не деться...» Жалкий безумец!

Гэндальф не знал, смеяться ему над сарумановыми планами или плакать. Больше хотелось плакать...

Давило одиночество. Ургышу, видимо, было запрещено разговаривать с пленником, да Гэндальф и не горел желанием вступать с ним в беседы. Больше в темницу волшебника не заглядывала ни одна живая душа, ни мыши, ни во́роны, ни даже мухи; лишь как-то в сумерках в конце августа в щелку в окне залетел ночной мотылёк. Опустился на подставленную ладонь Гэндальфа, пошевелил усиками, сложил и вновь закрыл серые крылышки...

— Лети к Радагасту, дружище, — с горькой усмешкой сказал ему Гэндальф, — и поведай ему, что Саруман предал дело Света, а я, старый дурень, сижу запертым в Ортханке. Пусть Радагаст узнает об этом и передаст остальным.

Он отпустил мотылька в отверстие в окне и вновь вставил стекло на место. Разумеется, он ни на миг не верил в то, что мотылёк доберётся до Радагаста и вообще вылетит за пределы Изенгарда, а не попадёт в клювик ночной птице или не будет прихлопнут кем-нибудь из орков, — но отчаянная попытка дотянуться вестью хоть до кого-то вне холодных изенгардских стен грела ему душу...

* * *

Спасение пришло неожиданно.

Днем восемнадцатого сентября Гэндальф прилёг вздремнуть после обеда — но его тут же поднял на ноги жуткий грохот... Сильнейший удар потряс башню — она содрогнулась от подвалов до вершины, с потолка посыпалась пыль; подсвечник, стоявший на столе, упал, и свечи, вылетев из него, покатились по полу... Кто-то жутко, душераздирающе закричал. За дверью раздались хриплые вопли, топот, взволнованные голоса, отрывистый орочий рык...

Гэндальф вскочил. Что произошло?

И тут же почувствовал запах дыма и гари. Совсем рядом что-то горело...

Видимо, удар грянул в алхимической лаборатории, которая находилась достаточно близко от обиталища Гэндальфа, ярусом ниже и чуть правее. Волшебник бросился к окну, чтобы тут же увидеть поднимавшиеся к небу черные клубы дыма. Пожар... Интересно, в Ортханке ли Саруман? Был ли он в момент удара в лаборатории, или неприятность случилась в его отсутствие? Вот они — последствия пагубного увлечения всяческой машинерией! Впрочем, Гэндальф был далёк от намерения злорадствовать; но, если Саруман погиб или был ранен, то в Ортханке сейчас поднимется паника и неразбериха, и у волшебника, пожалуй, все-таки появится шанс сбежать...

Клубы дыма как будто стали светлее и реже, и Гэндальф судорожно сжал в кулаке Кольцо Огня. Пламя не должно было погаснуть! По крайней мере, не сейчас! «Наур! — лихорадочно шептал волшебник, и Кольцо Огня как будто отзывалось на его отчаянные призывы, теплея в руке. — Наур! Гори!» Неизвестно, было то действием неведомой магии Кольца, или огонь сам по себе разгорелся вновь — но дым опять повалил сильнее: пожар явно не желал так бесславно угасать, и затушить его оркам и прочим сарумановым прихвостням пока не удавалось.

Комнату медленно, но верно заволакивало дымом — настолько, что становилось трудно дышать. Интересно, кто-нибудь вспомнит о его, Гэндальфа, существовании, или на него всем, кроме Сарумана, в сущности, наплевать? Волшебник надел Нарья на палец, взял каминные щипцы — единственное, что могло более-менее сойти за оружие — и спрятал их в рукаве. Припав ухом к двери, он настороженно прислушивался к происходящему в коридоре: вот мимо протопали тяжёлые сапоги орков... вот загремели ведра... вот раздались чьи-то лёгкие, чуть прихрамывающие шаги, остановившиеся совсем рядом... Ургыш? Ну-ну. Значит, Гэндальф был все-таки слишком ценным пленником, чтобы его не попытались вытащить из задымленной комнаты.

За дверью кто-то кашлял, сипел и тяжело дышал — помимо Ургыша, там были ещё по меньшей мере двое орков. Ладно, щас посмотрим, кто кого...

— Эй! Волшебник! — прорычали за дверью. — Жив, что ли?

Дым колыхался в комнате плотной серой завесой, в горле першило, глаза начали слезиться, в груди стоял горький колючий ком. Нащупывая спрятанные в широком рукаве хламиды каминные щипцы, волшебник тяжело привалился к двери плечом. С силой растер кулаком глаза до болезненной красноты.

— Жив, — отозвался он слабым голосом, отчаянно кашляя и хрипя. — Пока...

За дверью приглушенно ругнулись. Стукнул засов, в замке загремели ключи. Дверь распахнулась, впустив волну едкого дыма, в котором маячили три фигуры: Ургыш и два здоровенных урука в покрытых сажей и копотью кожаных гамбезонах. Без шлемов, только с мокрыми повязками на клыкастых рожах.

— Ну-ка двигай сюда, быстро! Вниз надо, вниз... подальше от огня... Бери его под руку, Горг!

Гэндальф шагнул вперед. Изображая полуобморочную слабость, пошатнулся и грузно осел на пол, увлекая за собой ближайшего орка, наклонившегося, чтобы его подхватить. Второй урук — Горг? — подскочил и тоже нагнулся, хватая Гэндальфа за плечо:

— Вставай, старый хрыч!

Гэндальф только этого и ждал. Рука его коротко и стремительно взметнулась вверх — и каминные щипцы с силой припечатали Горга в лоб. Тот, не ожидавший нападения, охнул и повалился на бок — он был не убит, только оглушен, но всё-таки на несколько мгновений выбыл из игры. Позади, за его спиной, пронзительно завизжал Ургыш. Гэндальф изо всех сил вцепился в кожаное одеяние другого урука и рванул его на себя, надеясь свалить орка с ног. Урук рухнул на одно колено, но, прежде чем волшебник успел подняться, увесистый кулак орка прилетел ему в подбородок, и мир вокруг сделал отчаянный кульбит. Цепкая лапища урука ухватила Гэндальфа за ногу и рывком опрокинула на пол. Гэндальф упал, стены и потолок поменялись местами, перед глазами все перевернулось и поплыло... волшебник барахтался на полу, а урук с рычанием поднимался на ноги, едва различимый в клубах серого дыма... все пропало, пропало, мелькнуло у мага в голове... если бы у меня был посох...

В отчаянии он прибег к последнему средству.

Кольцо Нарья отозвалось на призыв мгновенно; всю свою волю и остаток сил сосредоточил Гэндальф в этом призыве, вложил в тонкий, напитанный магией ободок — и рубин, вделанный в оправу из червонного золота, тотчас вспыхнул ярким пламенно-алым светом. Ослепительный всполох ударил орков по глазам, и они, все трое, с криками отшатнулись, корчась на полу, закрывая рожи руками; Гэндальф вскочил и, не дожидаясь, пока его враги проморгаются и придут в себя, бросился прочь. Несколько бесценных мгновений ему удалось выиграть...

Посох. Надо найти посох. Тогда он не будет настолько уязвим и беспомощен...

Темный коридор был похож на закоулок Удуна. Снизу что-то трещало и ломалось, вверх вдоль стен летели облачка пепла и тянуло едким угаром. Кто-то, хрипло дыша, бежал следом за волшебником, крича что-то невнятное — то ли угрозы, то ли предостережения, — но Гэндальф не слушал; он выскочил на лестницу, петляющую внутри стен башни. Внизу был огонь, там кричали и суетились орки, таскали воду и мешки с песком; балясины перил не горели, но мягко дымились, с них капала вода, и дым тянулся вверх, к вершине башни, втягиваясь в каменное нутро Ортханка, точно в огромную трубу.

Посох. Меч. Где они?

Прорываться вниз сквозь дым, огонь и полчища распаленных орков казалось безумием; Гэндальф поспешил по галерее вдоль стены башни — насколько он помнил по своим прошлым посещениям Ортханка, с противоположной стороны должна быть другая лестница, ведущая вниз. Покои Сарумана — чуть выше, в другой галерее... Вот и знакомая дверь... Его, Гэндальфа, меч и посох наверняка за ней, в комнате, где же им ещё быть?! Дверь была заперта простеньким заклятием «от лишних глаз», но, как известно, открыть заговоренную дверь нельзя, а выломать — можно; «Наур!» — прошептал Гэндальф и поднёс к замкý Кольцо Огня. И, как и прежде, оно тут же откликнулось на отчаянный зов; наполненный силой и волей волшебника, рубин приглушенно вспыхнул — и саруманово заклятие рассыпалось пеплом.

Гэндальф вбежал внутрь. Комната была точно такая же, как и каморка Гэндальфа, с такой же невзрачной, почти аскетичной обстановкой: лавка, шкаф, пара креслиц, стол возле окна, заваленный какими-то свитками, записями и чертежами, — волшебнику некогда было к ним приглядываться. Он тут же — слава Эрý! — заметил свой посох: тот стоял в углу, прислонённый к книжному шкафу, и сердце Серого мага ёкнуло от радости и облегчения. Он сделал два шага, и его пальцы сомкнулись на поверхности старого дерева, знакомой до мельчайшей трещинки, до гладкости отполированной его, Гэндальфа, обветренными ладонями, такой узнаваемой и почти родной...

Меч был тут же, в шкафу за стеклом.

Гэндальф вышиб стекло посохом — оно рассыпалось градом осколков, — и надел перевязь. Прежде, чем выйти из комнаты, прислушался, стоя у порога, но за дверью, в коридоре, все было тихо: видимо, большинство орков были заняты на пожаре, а Ургышу и тем двум урукам и в голову не могло прийти, что пленник вдруг решит заявиться в саруманову берлогу. Что ж, прекрасно. Теперь — бесшумно выскользнуть из комнаты, прокрасться по коридору, добежать до лестницы и вниз, вниз... На галерее, кажется, никого не было; сарумановы прихвостни толкались и суетились с другой стороны, там, где находилась лаборатория. Дым всё ещё окутывал внутреннее пространство башни, но значительно поредел: видимо, пламя наконец удалось затушить. Ладно, ещё немного, за поворот галереи — и Гэндальф окажется у лестницы, ведущей к залам нижнего яруса...

Он завернул за угол — и тут же отскочил назад, спрятался за каменным выступом, прижавшись к стене.

Не заметить мелькнувшее в дымной полутьме белое, хоть и перепачканное сажей одеяние Сарумана было невозможно.

Белый маг здесь! Не уехал, не отправился в Ривенделл за Кольцом. Интересно, почему? Значит, Совет не состоялся? Или Сарумана на него не позвали? Или — что?.. Что́ произошло за это время там, на севере, в далеком Шире, что́ происходит там прямо сейчас? Где Фродо, что с ним?! Где, у кого Кольцо? Вопросов было много, важных, волнующих, и Гэндальф дорого бы дал за то, чтобы вырваться из плена и получить ответы хотя бы на некоторые из них...

Но путь ему и в прямом, и в переносном смысле преграждал Саруман. Белый маг стоял на верхней площадке лестницы, спиной к Гэндальфу, с посохом в руке — и взволнованно наблюдал за суетой на галерее у противоположной стены, где хлопотали его слуги, устраняя последствия пожара. Он был совсем близко от Гэндальфа, буквально на расстоянии вытянутой руки, но, видимо, о присутствии собрата не подозревал — всё его внимание поглощала кипучая орочья деятельность возле лаборатории. Увы, лестница была узка, и пройти незамеченным мимо Сарумана не представлялось возможным; надо было как-то его обезвредить, причём быстро и решительно, пока проход внизу ещё оставался свободным. Едва дыша, Гэндальф сжал в руке посох; тут даже не нужно было прибегать к магии или бросаться заклинаниями — достаточно было выйти из-за угла и ударить старого негодяя посохом по затылку.

Гэндальф так и сделал. Речь шла о жизни и смерти, о Фродо и Кольце, о спасении всего Средиземья — некогда было колебаться и сомневаться, думать об этичности поступков по отношению к бывшему собрату, превратившемуся в тюремщика. Увы, в последний миг Саруман, видимо, услышал шорох за спиной и резко обернулся, и удар Гэндальфа не достиг цели — Белый маг успел увернуться, хоть и не слишком удачно: крепко получив дубинкой в висок, он покачнулся, навалился боком на перила и тяжело, со стоном осел на пол. Но, ослепленный болью и внезапностью нападения, все же выпустил из рук посох, который, отлетев к лестнице, живо заскользил вниз по ступеням.

Ну, хоть что-то! Гэндальф стиснул зубы; занося посох для повторного удара, он шагнул вперед — и...

— Шарки-и-и! — пронзительно заверещал кто-то. — Береги-и-ись!

Это был Ургыш. Он, видимо, тоже разыскивал Сарумана, чтобы доложить о побеге пленника — и нашёл в самый неподходящий для Гэндальфа момент. Темной стремительной тушкой он выскочил из бокового коридора — и, издавая оглушительные вопли и визги, повис на руке Гэндальфа, впиваясь в неё клыками и когтями, точно разъяренный кот, пытаясь повалить волшебника на пол и вырвать у него из рук посох.

Саруман медленно поднял голову. Он был оглушен, но сознания не потерял — и, приходя в себя, вот-вот мог собраться с силами...

Гэндальф пошатнулся от неожиданности. Ургыш был цепок, как репей, но увечен и оттого не слишком силен — Гэндальф легко стряхнул его и отшвырнул в сторону. Ургыш ударился всем телом о стену и рухнул возле неё, продолжая вопить и визжать; кажется, он подвернул свою калечную ногу и не мог встать, но, если бы ему это удалось, он, несомненно, бросился бы на Гэндальфа снова, точно бешеный пес. Вопли его разносились по всей башне, как пронзительный глас сигнального рожка, не услышать их было невозможно, и там, внизу, уже поднялся переполох — раздались яростные возгласы, рычание, топот ног, откуда-то прилетела горящая деревяшка — Гэндальф едва успел увернуться. Вне себя от досады и отчаяния — всё, всё пошло прахом! — он ударил Ургыша посохом по клыкастой морде, чтобы заставить его наконец заткнуться и замолчать — ударил яростно, изо всех сил. Раздался хруст костей; голова орка мотнулась на тонкой шее, тельце дрогнуло и обмякло, мешком свалилось на пол, по гранитным плитам потекла струйка темной крови.

— Ургыш! — прохрипел Саруман. Взор его наконец прояснился; он поднялся, хватаясь обеими руками за перила, выпрямился, взглянул на Гэндальфа — и волшебнику стало по-настоящему страшно: лицо Сарумана было белым, как мел — то ли от удара, то ли от подсердечного, едва сдерживаемого бешенства:

— Ты убил его, тварь. За что? За что?! Насаждаешь свет мудрости и добра во тьме, да?

Гэндальф взмахнул посохом, призывая Силу. Саруман отшвырнул его к стене вихрем воздуха и, пошатываясь, шагнул вперед — но на мгновение замер над телом орка, глядя на его разбитое, окровавленное лицо со стекленеющими глазами. Потом наклонился и накрыл его голову краем тёмного одеяния.

От удара о стену у Гэндальфа перехватило дыхание... Он тут же отогнал слабость и вскочил на ноги, но было уже поздно... Всё изменилось. Снизу, справа, слева уже подбегали, привлеченные шумом и воплями Ургыша, сарумановы уруки, горланя и улюлюкая; из темноты полетели стрелы, но Белый маг вскинул руку — и поток стрел разом иссяк. Впрочем, это Гэндальфу вряд ли могло помочь, расклад сил поменялся явно не в его пользу. Ждать пощады от орков и Сарумана не приходилось; путь вниз был перекрыт, там копились и оттуда спешили недруги, поэтому волшебник повернулся и бросился бежать в единственном доступном ему направлении — вверх по лестнице.

Он ни на что особо не рассчитывал, глупо было на что-то рассчитывать; здесь, в башне, он был в ловушке, оставалось только пробиваться наверх, на крышу, и спрыгнуть оттуда вниз — в конце концов, это все равно было лучше, чем тупо и бесславно сидеть в ортханском подземелье: на уютные покои с окнами, камином и удобной постелью ему, конечно, теперь надеяться не приходилось. Он бежал, расшвыривая попадающихся на пути сарумановых приспешников: орков, людей, каких-то разбегающихся по углам визжащих от ужаса служанок — и знал, что по пятам его преследуют разъяренные уруки, за которыми, прихрамывая, поспешает не менее разъяренный Саруман. Спасения не было — его гнали и гнали, как затравленного оленя; Гэндальф взбежал по последней дюжине ступеней, распахнул дверь, ведущую на вершину башни, выскочил на площадку, с которой Белый маг наблюдал за звездами...

Он успел захлопнуть дверь до того, как его настигла погоня. Заложил её засовом и тяжело привалился к ней спиной, чтобы отдышаться...

Вот и всё. Вот и всё.

Дверь была крепкая, засов — прочный, железный, и на какое-то время всё это должно было погоню задержать. На какое — час, два? Сутки? А потом? Гэндальф судорожно огляделся. Здесь, на вершине Ортханка, было холодно и пусто, мрачно завывал ветер. С каменных рогов башни с хриплыми воплями поднялась стая сарумановых воронов и закружилась, крича, над головой Гэндальфа, будто над причудливым изваянием на погосте.

Дверь содрогнулась от удара, и Гэндальф невольно отступил... Ничего, какое-то время засов выдержит...

— Ургыш мёртв, — сказал из-за двери голос Сарумана: так спокойно и невыразительно, что у Гэндальфа похолодело под рёбрами. — Ты убил его. Зачем? Он был беспомощен и не мог на тебя напасть. У него даже не было оружия.

Во́роны, кружившие вокруг башни, наконец убрались прочь; наступила жуткая, нарушаемая лишь беспечным посвистом ветра тишина. От высоты, простора и близости огромного бездонного неба захватывало дух; над западными горами висело красноватое предзакатное солнце, на востоке, над вершиной Метхедраса, парил силуэт какой-то огромной птицы...

— Он... представлял угрозу, — хрипло произнес Гэндальф, хотя, наверное, правильнее было бы вовсе не отвечать. — Мне нужно было заставить его умолкнуть.

— Нет. Ты просто хотел его убить. Как крысу.

— Не хотел! Я только... не рассчитал силу удара. Кто знал, что твой Ургыш такой хлипкий!

«Я что, оправдываюсь за то, что убил орка? — спросил он себя. — Орка?»

Белый маг как будто прочитал его мысли:

— Да ты никак пытаешься оправдаться? — Он негромко засмеялся, и от этого смеха мороз продрал Гэндальфа по коже: столько в нем звучало сдержанной горечи пополам с язвительным торжеством. — Надо же. Неужто тебя наконец взяли сомнения в твоей непогрешимости? И в тебе даже проснулось что-то похожее на совесть?

«Нет, не проснулось». «Да, проснулось». Что́ тут можно было ответить? Гэндальф мысленно застонал. Говорить с Саруманом всегда было делом не из легких.

— Не тебе взывать к чести и совести, Саруман, ибо сам ты давно лишился и того, и другого, — сухо сказал он в ответ: ничего более умного ему в голову не приходило. — Ты сделал этого несчастного Ургыша своим орудием и подопытной крысой, а я сломал это орудие и тем самым нарушил твой неуместный опыт. И теперь ты горюешь только об этом, вот и всё.

— Вряд ли ты можешь даже представить себе то, о чем я горюю, Гэндальф. И ты забыл добавить, что было весьма недальновидно доверять этим поганым тварям и вообще ждать от них преданности или признательности.

Гэндальф молчал. Он был не в настроении пускаться сейчас в долгие бесплодные споры.

За дверью слышались грубые орочьи голоса — видимо, кто-то из уруков предлагал притащить таран или поджечь дверь... Саруман ответил:

— Нет. Не нужно. Я не могу и не хочу его сейчас видеть. Пусть посидит там немного, померзнет и поголодает — потом, глядишь, запоёт по-другому. Путь оттуда все равно только один... Слышишь, Серый? Дверь будет заперта засовами и заклятием посильнее, чем то, которое было в моих покоях, никакое Кольцо Нарья не поможет тебе его снять. Охолонешь через пару дней, тогда и поговорим... друг мой.

Он вновь негромко рассмеялся, потом, видимо, отдал своим прихвостням какое-то приказание. Старый мерзавец! Гэндальф отчаянно прислушивался, но за дверью больше не было никакого движения: голоса отдалились и стихли, не доносилось ни шагов, ни скрипа, ни скрежета уродливых сарумановых механизмов — совершенно ничего. Гэндальф был предоставлен самому себе.

И что теперь?

Ледяной ветер, свирепствующий на такой немыслимой высоте, пронзительно завывал меж каменных рогов, бормотал в навершии посоха, рвал бороду волшебника и его одеяние, обнимал с головы до ног, пробирая холодом до костей. Гэндальф подошёл к краю площадки, заглянул вниз, в открывшуюся перед ним головокружительную пятисотфутовую пропасть. Там, на далекой, недосягаемой земле, бегали крохотные, как муравьи, почти неразличимые фигурки орков, вращались колеса на берегу Изена, над крышами и куполами строений поднимались струи пара, из окон лаборатории ещё тянуло гарью и бледным серым дымком. Один шаг — и...

Орки не забывают зла, это верно... Но и добра они не забывают тоже.

Этот дурной калечный Ургыш бросился защищать Сарумана от противника, с которым явно не мог справиться — бросился без оглядки, не раздумывая, как верный пес. Что́ это было — желание выслужиться перед своим повелителем? Внушенный Белым магом страх перед неминуемым наказанием? Взращенная Саруманом собачья преданность? Или — что?..

Нельзя об этом думать, сказал себе Гэндальф. Нельзя. Иначе этак можно додуматься до чего угодно. Этот орк обезумел от страха и набросился на врага, ведомый мутной сарумановой магией — вот и всё. Точка.

Он вздохнул.

Птица, неторопливо парившая над склоном Метхедраса, меж тем приблизилась с громким знакомым клекотом — и Гэндальф, приглядевшись, вдруг понял, что это Гваихир, Владыка Ветров, исполинский орел Манвэ. Не может быть! Откуда он здесь? Оказался случайно, прилетел из чистого любопытства или... по чьей-то просьбе? Неужели тот крохотный невзрачный мотылёк все-таки добрался до Радагаста?! Силы небесные!

Гэндальф с трудом мог этому поверить. Но это было — так.

— Друг мой... — прошептал он. — Друг!

В груди его потеплело, горло сжалось. Глаза защипало — то ли от ветра, то ли от охватившей всё его существо невыразимой пьянящей радости. Он был не забыт, не брошен — он был не один, и спасение приближалось с каждым мгновением...

Великий орел налетел — огромный, как дом, сильный, несокрушимый; движение воздуха, поднятое взмахом его крыльев, едва не сбило Гэндальфа с ног. Гваихир не тратил время ни на приветствие, ни на прочие слова; его могучие лапы, каждая размером с молодое деревце, обхватили волшебника за плечи и спину, когти больно впились в кожу сквозь ткань плаща, но всё это была ерунда, такая ерунда!.. Прощай, Изенгард! Сильным рывком орел оторвал Гэндальфа от камня, и башня ушла из-под ног, превратившись в острый чёрный шпиль, торчащий из дымящейся чаши. Мир завертелся, съежился, с заполошным граем метнулась прочь парочка перепуганных воронов. От стремительного полёта у Гэндальфа перехватило дыхание, но он все же не мог удержаться от того, чтобы не бросить последний взгляд на удаляющуюся твердыню — и на миг ему показалось, будто на балконе у одной из нижних галерей, у перил, мелькнула одинокая белая фигура, провожавшая взглядом гиганского улетающего орла. Саруман не кричал, не бранился, не призывал верных слуг, видимо, признавая тщету погони, просто стоял и смотрел Гэндальфу вслед — долго, молча и неподвижно, и на таком расстоянии не видно было его лица.

Хотя, возможно, всё это Гэндальфу и впрямь просто показалось. Он не стал приглядываться. Не хотел.

Ещё через несколько мгновений Изенгард остался далеко внизу — и исчез из виду за крутым склоном Метхедраса.