Холмс. Гарольд Холмс (джен)

Коридоры Хогвартса в поздний час, как правило, были практически пустынны: дневная суета сходила на нет, и лишь изредка можно было услышать гулкие шаги запоздавших студентов и шепотки вечно обсуждавших что-то портретов. Гарольд возвращался из библиотеки, где наконец нашел то, что искал, свернул за угол и замер.

В конце коридора, у высокого стрельчатого окна, стоял Альбус Дамблдор собственной персоной. Его серебристая мантия струилась по каменному полу, длинные седые волосы и борода мерцали в свете факелов. Директор, казалось, рассматривал что-то на подоконнике, вот только поза его выдавала совершенно другое: расслабленное ожидание.

«Занятно, — отметил Холмс, замедляя шаг. — Вопрос: случайная встреча или все же подстроенная? Вероятность второго варианта выше».

— Мистер Холмс! — Дамблдор повернулся к Гарольду с улыбкой, которая, по всей видимости, должна была изображать радостное удивление. — Какая приятная неожиданность. Я как раз думал о вас.

«Первое маловероятно, второе — более чем возможно».

— Директор, — вежливо кивнул Гарольд и попытался пройти мимо.

— Вы не заняты? — Дамблдор жестом остановил его. — Мой кабинет совсем рядом. Я давно хотел побеседовать с вами, но, знаете, все дела, дела. А тут такая удача. Загляните ко мне на минутку.

«Интересно. Непринужденный тон, легкая улыбка… Создает иллюзию спонтанности, хотя встреча явно подстроена. Делает приглашение, которое звучит как предложение, но по сути является требованием. Не спрашивает, а констатирует факт: этот разговор состоится. Классика».

— Хорошо, — согласился Холмс. Отказ был бы нелогичен — рано или поздно Дамблдор нашел бы другой способ встретиться. Кроме того, у Гарольда тоже было к директору несколько вопросов. Почему бы и не поговорить?

Кабинет директора и правда оказался неподалеку. Его охраняла каменная горгулья, которая с явной неохотой отпрыгнула в сторону, пропуская их внутрь. Сразу за дверью обнаружилась и лестница, плавно движущаяся вверх на манер эскалатора. Внутри самого кабинета царил хаос, но хаос очень даже продуманный, портреты бывших директоров на стенах притворялись спящими, но Гарольд заметил несколько любопытных взглядов.

— Уютно, — вежливо отметил Холмс.

— Рад, что тебе нравится, — улыбнулся Дамблдор, переходя на более непринужденный тон, и жестом пригласил Гарольда присесть в одно из кресел, стоящих перед столом, а сам устроился напротив. На столе тут же материализовались чайник, две чашки и тарелка с печеньем. — Лимонные дольки? Мои любимые. Угощайся.

Холмс покачал головой, не отрывая взгляда от директора.

Наблюдение: чай подан без просьбы. Ожидание, что гость примет угощение — элемент установления неформальной связи. Отказ — нарушение сценария. Интересно, как Дамблдор отреагирует на это?

Директор, впрочем, не подал виду. Он отломил кусочек печенья, положил в рот и с видимым удовольствием прожевал.

— Я хотел поговорить с тобой, Гарольд, — начал Дамблдор, — о… многом. О твоем пребывании в Хогвартсе, об успехах, о будущем. Но прежде всего — о Рождестве.

— О Рождестве? — уточнил Холмс. Неожиданный поворот.

— Не буду ходить вокруг да около, — голос Дамблдора стал мягче. — Мальчик мой, я хотел спросить: ты планируешь остаться в Хогвартсе на Рождество? Как тебе, наверное, уже известно, не все ученики покидают замок на праздники, многие остаются. Я бы хотел пригласить присоединиться к празднованию Рождества и тебя. Фейерверки, пир, снежные баталии, подарки… Это незабываемые впечатления.

«Вероятно, пытается создать доверительные отношения через общие воспоминания. Рождество — эмоционально заряженная тема, — заключил Гарольд. — И, погодите-ка: мальчик мой? Патерналистское обращение. Снисходительное. Очень мило».

— Благодарю за приглашение, — между тем ответил он вслух. — Но я планирую провести Рождество в Лондоне. С дядей.

— Понимаю, — кивнул директор. — Семья — это важно. Майкрофт Холмс, насколько я помню, человек… неординарный. Ты, должно быть, очень к нему привязан, особенно теперь, после всего произошедшего.

— Мы оба придерживаемся мнения, что привязанность — это избыточная эмоциональная нагрузка, — ответил Гарольд. — Но его компания предпочтительнее большинства альтернатив.

Дамблдор тихо рассмеялся.

— Ты удивительно прямолинеен, Гарольд. Это освежает. Многие студенты в твоем возрасте обычно пытаются мне угодить, сказать то, что, как им кажется, я хочу услышать.

— Неэффективно, — отрицательно качнул головой Холмс. — Ложь требует поддержания и запоминания. Правда — только констатации факта.

— Правда — это прекраснейшая, но одновременно и опаснейшая вещь. А потому к ней надо подходить с превеликой осторожностью, — Дамблдор откинулся в кресле, его голубые глаза за стеклами очков-половинок внимательно изучали лицо Гарольда. — Мне кажется, ты, мой мальчик, это прекрасно понимаешь. Ведь ты не всегда говоришь всю правду, не так ли? Например, о своем прошлом.

«И вот оно. Дамблдор переходит к делу».

— Мое прошлое не представляет интереса для обсуждения, — пожал плечами Гарольд. — Оно документировано, заверено и не подлежит ревизии.

— О, я не собираюсь ничего пересматривать, не стоит воспринимать все, сказанное мной, в штыки, — директор поднял руки в жесте примирения. — Уверяю, я не враг тебе, мальчик мой. Я понимаю, что небольшая конфронтация, случившаяся между мной и твоими опекунами много лет назад, о чем тебе, должно быть, известно, могла немного тебя запутать. Но это было всего лишь недоразумение. Просто две сильные личности не сошлись во взглядах на то, как лучше обеспечить безопасность ребенка. Ничего личного, не держи на меня зла за то, что хотел как лучше.

«Минимизирует конфликт. Переводит его в плоскость личностных разногласий. Умалчивает о сути и о том, что Майкрофт жестко поставил его на место, продемонстрировав, что в маггловском мире его власть равна нулю. То, чего он до сих пор не пережил».

— Я не держу зла, — сказал Гарольд, и это действительно было так. Он вообще редко держал зло — это было непродуктивно.

— Рад это слышать, — Дамблдор взял чашку, сделал глоток. — И все же… я хотел бы наладить с тобой более теплые отношения. Ты — необычный молодой человек. Твой ум, наблюдательность, твоя… дедукция, как ты это называешь, — все это впечатляет. Я вижу в тебе большой потенциал.

«Лесть. Прямая, неприкрытая лесть. Шерлок говорил: когда кто-то слишком очевидно тебя хвалит, значит, ему что-то нужно».

— Потенциал для чего? — уточнил Холмс.

— Для всего, что ты выберешь, — улыбнулся директор. — Я не собираюсь направлять тебя или навязывать свою волю. Я просто хочу, чтобы ты знал, мой мальчик: двери этого кабинета всегда открыты для тебя. Если понадобится совет или помощь — обращайся.

«Мило. Двери открыты, но цена входа — доверие. А доверие — это рычаг».

— Ты всегда можешь прийти ко мне с любым вопросом, любой проблемой, — продолжил директор. — Неважно, что говорят другие, неважно, как ты называешь себя сейчас. Мы оба знаем правду.

— О какой именно правде идет речь? — бесстрастно поинтересовался Холмс.

Дамблдор посмотрел на него поверх очков. В его взгляде читалось что-то вроде снисходительного одобрения, какое взрослые проявляют к детям, которые пытаются казаться умнее, чем есть.

— Гарольд, — мягко сказал он. — Тебе нет нужды притворяться передо мной. Я знаю, кто ты. Кем ты был. И кем остаешься, несмотря ни на какие… внешние изменения.

— Я Гарольд Холмс, — твердо сказал мальчик. — Сын Шерлока Холмса. Племянник Майкрофта Холмса. Моя фамилия записана в свидетельстве о рождении, в документах, в письме из Хогвартса. Единственная правда, которую я признаю.

Директор удрученно покачал головой, мягко улыбнулся, и на его лице появилось выражение, которое, вероятно, должно было означать «ах, эти молодые, как же они, порой, упрямы и наивны».

— Ты можешь называть себя как угодно, мой мальчик. Имена — это всего лишь ярлыки. Но суть… суть остается неизменной. Кровь Поттеров течет в твоих жилах. Это не изменить ни документами, ни самоубеждением.

— Я не Поттер, — повторил Гарольд. — Ни по магии, ни по сути. Моя семья — Холмсы. И я был бы признателен, если бы вы не возвращались к этой теме.

— Хорошо, хорошо. Как скажешь. Холмс так Холмс. Для меня это не имеет значения. Ты — это ты, независимо от фамилии. И я хочу, чтобы ты знал: весь этот ажиотаж, который начал было возникать в прессе по поводу… ну, ты понимаешь, исчезновения одного известного юного волшебника, — мне удалось довольно легко замять, — Дамблдор внушительно подмигнул, словно делился секретом. — В министерстве и так были в курсе, они не стали поднимать шум. А для обычной публики мы объявили, что Гарри Поттер учится за границей — так решили его опекуны. Так что тебе не о чем беспокоиться. Никто не будет тебя преследовать, требовать доказательств, задавать неудобные вопросы. Когда ты будешь готов рассказать правду — расскажешь. Если нет — что ж, это твой выбор.

Гарольд слушал и анализировал.

Вывод первый: Дамблдору почему-то нужны хорошие отношения с ним. Не просто вежливое «здравствуйте-до свидания», а именно доверительные, почти семейные. Зачем? Варианты:

а) искренняя забота о «сыне Поттеров» (маловероятно, учитывая, что он никак не проявлялся все эти годы);

б) желание контролировать потенциально опасный элемент (вероятно);

в) необходимость в чем-то, что Гарольд может дать (что именно — пока неясно);

г) комбинация всего вышеперечисленного.

Вывод второй: Дамблдор не воспринимает его всерьез. Он говорит с ним как с ребенком — снисходительно, с легким налетом «я старше и мудрее, ты еще поймешь». Подмигивания, «мой мальчик», попытки создать иллюзию доверительного разговора на равных — все это рассчитано на то, чтобы Гарольд расслабился и начал говорить искренне. Но при этом директор явно не считает одиннадцатилетнего мальчика равным собеседником (вполне закономерно, кстати). Тем не менее, он играет роль, но не верит в нее до конца.

Вывод третий: Дамблдору от него что-то нужно. Иначе зачем этот разговор, эти попытки наладить контакт, эти уверения в поддержке? Дамблдор — не альтруист. Любой его жест имеет цель. Вопрос: какую?

— Я ценю вашу заботу, — сказал Гарольд, и это прозвучало настолько фальшиво, насколько он мог позволить. — Но, как я уже сказал, мне нечего скрывать и нечего рассказывать.

Дамблдор вздохнул, словно сожалея об упрямстве юности, и полез в ящик стола.

— Что ж, как скажешь. Но есть еще один вопрос, Гарольд, который нам нужно с тобой прояснить. Более… материальный.

Он щелкнул пальцами, и из ящика вылетела аккуратно сложенная ткань — серебристая, струящаяся, переливающаяся. Она опустилась на стол прямо перед Холмсом.

— Это принадлежало твоим родителям. Твоим биологическим родителям, — уточнил директор, видя, как напрягся Гарольд. — Мантия-невидимка. Одна из трех реликвий, которые когда-то, по легендам, принадлежали самой Смерти. Артефакт огромной силы. И, по праву, он должен принадлежать тебе. Здесь задействована очень древняя магия — магия крови. Мантия признает только потомка Поттеров по прямой линии. Она не подчинится никому другому.

Гарольд смотрел на ткань. Его мозг работал на пределе, просчитывая варианты и последствия, строя гипотезы.

«Это многоуровневая ловушка» — в итоге заключил он.

Первый уровень: магическая ловушка. Дамблдор утверждает, что мантия признает только кровных потомков. Если это правда — а оснований сомневаться нет, директор выглядит слишком уверенным в том, что говорит, — то принятие мантии может стать магическим актом признания родства. Холмс был усыновлен. Ритуал, проведенный Церковью, разорвал связь с Поттерами и установил новую — с Холмсами. Но работает ли это для магии крови? Сможет ли в момент контакта артефакт считать бывшее биологическое родство? Что он увидит? Кровь Поттеров? Или духовную связь с Холмсами? А если увидит и то, и другое? Каков приоритет? Если для мантии кровь остается кровью, независимо от всего остального, то она подчинится. И тогда Гарольд получит артефакт огромной силы. Но какой ценой? Ценой того, что магия — его собственная магия — может признать его Поттером.

Худший сценарий: мантия признает в нем Поттера. Произойдет ли магический «сбой», откат к предыдущей идентичности? Или, что хуже, наложение двух идентичностей, раздвоение, которое сведет с ума?

Кроме того, артефакты такого уровня часто создаются с «условиями». Принимая мантию, он может невольно согласиться на условия, о которых даже не подозревает. Например: «Владелец мантии обязуется защищать наследие рода Поттеров». Или: «Владелец мантии не может причинить вред кровным родственникам». Или что-то более изощренное — вплоть до обязательства мстить за смерть родителей.

Майкрофт всегда говорил: ищи подтексты, читай мелкий шрифт. А в магии мелкий шрифт — это сама магия.

Второй уровень: юридическая ловушка. Если магия промолчит, остается закон. Мантия-невидимка — не просто старая тряпка, это серьезный артефакт и, судя по всему, большая ценность. Принять подобный дар — значит стать уязвимым. В любой момент Дамблдор (или кто-то другой) может заявить, что мантия была украдена. Улик не будет — только слово против слова. А чье слово весомее в магическом мире? Архимага, героя войны, главы Визенгамота? Или одиннадцатилетнего мальчика, который даже не признает свое «настоящее» имя?

Вопрос не в том, сделает ли Дамблдор так. Значение имеет лишь то, может ли он это сделать. А он может.

Третий уровень: политическая ловушка. Принимая дар, Гарольд становится обязанным. В магическом мире, как, впрочем, и в маггловском, подарки редко бывают бескорыстными. Дамблдор, передав мантию, получает рычаг. «Я же дал тебе бесценный артефакт, а ты отказываешь мне в маленькой просьбе?» — стандартная логика манипуляции. Гарольд не знает, какую именно услугу попросит директор в будущем, но уверен: попросит. И отказать будет сложно — долг чести, социальное давление, чувство вины. Даже если он не испытывает ни того, ни другого, ни третьего, окружающие будут ждать от него «благодарности». А ожидания окружающих — это тоже рычаги давления.

Четвертый уровень: психологический. Принять мантию — значит признать, пусть негласно, свою связь с Поттерами. Дамблдор, вероятно, рассчитывает, что со временем Гарольд «созреет» и сам захочет стать Гарри Поттером. Мантия будет тем самым первым кирпичиком, который запустит цепную реакцию. Сначала — плащ. Потом — письма от «родственников». Потом — встреча с теми, кто «знал твоих родителей». И вот Гарольд Холмс уже не Холмс, а удобный символ, которым можно манипулировать.

Промежуточный вывод: мантия — это ловушка. Многокомпонентная, многоуровневая ловушка. Единственный способ выиграть в этой игре — не играть. Отказаться так, чтобы это не выглядело грубым отказом. Сохранить лицо и дистанцию.

— Мантия, — медленно сказал Гарольд, — вероятно, стоит целое состояние. Это семейная реликвия, даже если не учитывать легендарную составляющую. Передать ее человеку, который не является членом семьи по документам, по закону, по факту — это риск. Это поставит в неловкое положение и вас, и меня.

— Никто не будет проверять документы, когда речь идет о магии крови, — возразил Дамблдор. — Ты слишком драматизируешь, мой мальчик.

— Я благодарен за предложение, директор. Но я вынужден отказаться.

— Ты уверен, Гарольд? Это очень ценный артефакт.

— Я уверен, — твердо сказал Холмс.

— Что ж, очень жаль, мальчик мой, очень жаль. Но я уважаю твой выбор. Возможно, ты еще передумаешь. Просто знай, что мантия будет ждать тебя, тебе нужно будет только попросить, и я верну ее тебе. Итак, раз этот вопрос у нас с тобой закрыт, давай все же поговорим про Хогвартс. Как тебе в магической школе, Гарольд? Думаю, после маггловского мира оказаться в мире магическом — это очень увлекательный опыт! Здесь так много всего интересного! Вот, помнится…

Дамблдор пустился в пространный рассказ о том, какие курьезные случаи происходили с ним самим в счастливую пору его собственного студенчества. Холмс сидел напротив директора, слушал его мягкий, обволакивающий голос и собирал данные. Кусочек за кусочком, штрих за штрихом, складывая портрет человека, которого нельзя недооценивать.

Интеллект. Неизвестен. Гарольд не мог оценить IQ Дамблдора — директор не демонстрировал его открыто. Но это само по себе было показателем. Умный человек не кричит о своем уме. Он использует его тихо, эффективно, незаметно для окружающих. Дамблдор явно умен. Вопрос — насколько? Достаточно, чтобы играть в шахматы с Майкрофтом? Вряд ли. Но чтобы переиграть большинство магического мира — безусловно.

Опыт. Огромен. Дамблдору больше ста лет. Он видел войны, перевороты, смерти. Он знает, как работают люди, как работают магия и власть. Опыт — это то, что нельзя приобрести быстро. Это то, что дает преимущество над любым, даже более умным, но молодым противником.

Власть. В магическом мире — практически неоспорима. Дамблдор — глава Визенгамота, Верховный чародей, директор Хогвартса. Он принимает законы, влияет на министерство, контролирует образование будущих поколений. Это не просто должности. Это рычаги, которые позволяют ему двигать целые институты. Одно письмо — и проблема исчезает. Одна подпись — и закон меняется.

Влияние. Огромно. И это еще более опасно, чем власть. Дамблдора любят. Ему доверяют. Его слово — закон для сотен волшебников, которые даже не задумываются, почему они ему верят. «Дамблдор сказал» — этого достаточно, чтобы закрыть любой спор. Такое влияние не покупается и не захватывается. Оно зарабатывается годами, подкрепляется определенными решениями, эффектными жестами и правильными словами, произнесенными в нужный момент.

Магическая сила. Архимаг. Один из сильнейших волшебников современности. Беспалочковая магия, невербальные заклинания, способности, о которых Гарольд даже не догадывается. Силен? Безусловно! Но слабость его в том, что он тоже человек. А у людей есть слепые зоны.

Манипулятивные способности. Выдающиеся. Дамблдор не приказывает. Он предлагает, советует, намекает. Он создает ситуации, в которых люди сами приходят к нужным ему решениям. Он не враг — он «друг», который хочет как лучше. Эта маскировка — самая опасная его черта. Потому что против «друга» трудно выставить защиту. Трудно заподозрить «друга» в корысти. Трудно отказать «другу», когда он просит о небольшой услуге.

Мотивы. Неясны. Дамблдор говорит о «великом благе», о «судьбе магического мира». Возможно, он искренне верит в то, что спасает всех. А возможно, это просто ширма для личных амбиций. В любом случае, его цели не совпадают с целями Гарольда. Холмс не хочет быть пешкой в чужой игре. А Дамблдор, судя по всему, привык, что все вокруг него — пешки.

Слепые зоны. Есть ли они у Дамблдора? Несомненно. Во-первых, его вера в свою правоту. Дамблдор настолько привык быть правым, что может не замечать альтернатив. Во-вторых, его недооценка маггловского мира. Конфликт с Майкрофтом показал, что Дамблдор не всегда понимает правила игры за пределами магии. Возможно, он до сих пор считает тот эпизод просто досадной случайностью, а не собственной ошибкой. В-третьих, его возраст. Старость — это не только мудрость, но и усталость, инерция, нежелание менять привычные схемы.

Вывод: Дамблдор — опасный противник. Не потому что он «плохой» или «злой». А потому что он сильный, достаточно умный, опытный и абсолютно уверен в своей правоте. Потому что у него есть не только сила, но и власть, связи и влияние на общественность. Такие люди не терпят возражений и не прощают отказа. Единственное преимущество Гарольда — Дамблдор его недооценивает. Считает просто умным ребенком, не более. И это дает пространство для маневра. Гарольд должен держаться на безопасной дистанции, не давая себя втянуть в игры Дамблдора, но и не провоцируя открытый конфликт. Пока что он справился — отказался от мантии. Но это только начало.

— …и тогда я, представь себе, запустил фейерверк прямо в гостиную Слизерина! — Дамблдор рассмеялся, и его голубые глаза засияли озорством. — О, это было незабываемое зрелище! Но я отвлекся, да? Увлекся воспоминаниями, а ты, наверное, заскучал, мальчик мой.

— Ничуть, — вежливо ответил Гарольд, хотя на самом деле его мозг уже давно переключился с монолога директора на собственные вычисления. — Это было… познавательно.

— Старость, знаешь ли, — вздохнул Дамблдор, но в его глазах плясали лукавые искры. — Прости старика, заболтал я тебя совсем. Но ты скажи мне, Гарольд: тебе нравится в Хогвартсе? Несмотря на все эти… сложности, с которыми ты столкнулся?

Гарольд выдержал паузу. Момент был подходящий. Директор расслаблен, разговор перешел в неформальное русло, и можно было задать вопрос, не вызывая излишних подозрений. Кроме того, он действительно собирался это сделать — независимо от того, как сложится беседа.

— В Хогвартсе занятно, — сказал он, и в его голосе появилась легкая, едва уловимая нотка иронии. — Не во всякой школе пропадают студентки.

Дамблдор замер. Голубые глаза за очками-половинками сузились.

— Пропадают? — переспросил он. — Ты употребил множественное число, Гарольд. О ком именно ты говоришь?

— Грейнджер, — кивнул Гарольд, отслеживая реакцию. — С ней все ясно. Но есть еще одна студентка. Салли-Энн Перкс. Рейвенкло. Первый курс. Она исчезла. Только ее никто, кажется, не ищет.

Дамблдор медленно выпрямился. Гарольд заметил, как напряглись его плечи, как пальцы вцепились в подлокотники кресла — микро-жесты, выдающие тревогу.

— Перкс, — повторил директор, словно пробуя имя на вкус. — Я не знаю этой студентки.

— Это неудивительно, — спокойно ответил Холмс. — Ее способность оставаться незамеченной феноменальна. Возможно, магическая. Тем не менее, такая студентка лействительно существует. Вернее, существовала. В начале года ее видели. А после Хэллоуина — нет.

— Ты хочешь сказать, что в моей школе пропал ребенок, и я об этом не знаю? — в голосе Дамблдора появились металлические нотки.

— Я хочу сказать, что Салли-Энн Перкс, скорее всего, была подменена. Причем достаточно давно. Кем-то, кто использовал ее личину. Взрослым человеком, который что-то искал в Хогвартсе и, судя по всему, нашел. А теперь исчез. Но настоящая Перкс… — Гарольд сделал паузу. — Я полагаю, она все еще где-то здесь. В замке. Возможно, жива. Возможно, нет.

Директор резко поднялся. Его кресло откатилось назад и стукнулось о стену. Портреты на стенах, до этого притворявшиеся спящими, разом открыли глаза.

— Почему ты не пришел ко мне раньше? — Дамблдор смотрел на Холмса в упор, и теперь совершенно не был похож на добродушного старика.

— Потому что у меня не было доказательств, — честно ответил Гарольд. — Только гипотезы. А гипотезы — это не повод беспокоить директора.

— Гипотезы о пропавшей студентке — повод! — голос Дамблдора стал жестче. — Ты не должен был молчать, Гарольд!

Директор щелкнул пальцами, и на столе материализовалась огромная книга в кожаном переплете. Она открылась сама собой, листы зашелестели, останавливаясь на странице с именами студентов Рейвенкло.

— Книга учета студентов, — пояснил Дамблдор, не глядя на Гарольда. — Показывает не только кто учится, но и где находится ученик в данный момент. Если она жива…

Он провел пальцем по странице. И замер.

— Она жива, — тихо сказал директор. — Книга показывает ее в замке. Но точное местоположение… не определяется. Это возможно только если она находится под действием сильных маскирующих чар. Или если… — он не договорил.

Холмс не стал спрашивать «или что». Он и так знал — вариантов было немного, и все они были так себе.

Дамблдор закрыл книгу и посмотрел на Гарольда.

— Ты можешь идти, мальчик мой. Я займусь этим.

Холмс встал, не собираясь задерживаться. Он уже получил то, зачем пришел — администрация школы наконец-то обратила внимание на проблему.

— И, Гарольд, — окликнул его Дамблдор, когда мальчик уже взялся за дверную ручку. — Ты поступил правильно, что сказал. Но в следующий раз — не жди доказательств. Приходи сразу. Обещаешь?

— Не могу обещать то, что заведомо не выполню, — ответил Гарольд и вышел.

Дверь закрылась за ним, но Холмс не сразу двинулся в сторону гостиной. Он замер, прислушиваясь. Дамблдор, видимо, решив, что Гарольд уже ушел, тихо произнес в пустоту:

— Том… неужели ты решил действовать через студентку? Зачем тебе понадобилась эта девочка?

Холмс кивнул, зафиксировав имя, а затем быстро и бесшумно двинулся прочь. Каменная горгулья проводила его задумчивым взглядом.