Хроники профессора Риддла (джен)

24 июля 1969 года

Всю прошедшую неделю меня страшно мучили угрызения совести за то, что угрызения совести меня совершенно не мучили. Безо всякого смущения или чувства стыда я написал за прошедшие три дня одно любовное письмо и две любовные записки, сходил на свидание с собственной ученицей и в результате был вынужден нарушить закон и нанести травмы полицейским Ее Величества, поскольку забыл, что в маггловском мире такая разница в возрасте является уголовно наказуемой. Впрочем, реакция магического мира могла быть и более неприятной, но это меня тоже мало волновало.

Небольшое зеркало в моей комнате уверенно фиксировало седину в моей голове. Ребра после драки на той неделе тоже немного побаливали, но вскоре прошли. Вчера в Выручай-комнате, которая стала при моем появлении превращаться в разные романтические уголки, я наткнулся на непонятно кем оставленное там зеркало Эризед и поддался молодому желанию в него заглянуть. Когда-то, много лет назад, я увидел там себя могущественным и бессмертным властителем мира. На этот раз зеркало немного подумало и показало мне серию картинок предосудительного содержания. С досады я угрожающе показал зеркалу палочку, после чего зеркало прекратило безобразничать и неожиданно произнесло низким грудным голосом:

— А я виновато, Риддл, что у тебя все не как у людей? У них в шестнадцать девчонки на уме, а в сорок три деньги и политика, а у тебя... Ладно, молчу-молчу.

В довершение всего, сегодня, когда я возвращался после завтрака к себе в комнату, мне в спину прилетел Ступефай. Я почувствовал опасность в последний момент, неуклюже отпрыгнул в сторону и все же получил Ступефаем по уху. Разворачиваясь в полете вокруг своей оси и выхватывая палочку, я представил себе страшное: что сзади стоит Сигнус Блэк в праведном и вполне оправданном гневе.

За моей спиной стоял Аластор, ухмыляясь своей улыбкой питбуля.

— Проверка революционной бдительности, — пояснил Аластор, пряча палочку. — Как она?

— Кто? — подозрительно ответил я с пола, держась за звенящее ухо.

— Жизнь, спрашиваю, ничего? — уточнил Аластор, подавая мне руку. — Помнишь, ты меня вечерком звал? Ну так я даже с собой принес.

— Доброе утро, — язвительно сказал я, вставая.

— А я с дежурства, — пояснил Аластор. — Пойдем-пойдем.

В моей комнате Хмурый трансфигурировал мой антикварный письменный прибор в два стакана, налил себе плохого крепленого вина, разбавил его из своей походной фляги и немедленно выпил.

— Будешь? — прохрипел Хмурый, и я с опаской помотал головой.

Хмурый закрыл глаза и некоторое время постоял навытяжку, прислушиваясь к себе. Постепенно черты его лица размягчились, левый глаз перестал нервно подергиваться, а руки прекратили дрожать. Спустя три минуты он посмотрел на меня осмысленно и почти с нежностью.

— Такая работа, Том, — уже другим голосом сказал Хмурый. — Ну, ты-то знаешь.

— Сожалею, что доставлял неприятности, — ответил я полушутя.

— Да ты-то эстет своего дела, — усмехнулся Аластор. — С тобой работать сплошное удовольствие. Никакой поножовщины, никаких выходок психопатских. Шахматист.

— Майор Хмурый, вы симпатизируете криминальным элементам, — улыбнулся я и полез в свой тайный шкафчик за нормальным вином, но Хмурый помахал палочкой у себя под плащом и извлек оттуда довольно симпатичную бутылку молодого божоле.

— Симпатизирую, — признал Хмурый, когда мы уселись за стол. — Когда в Министерстве трусы и бюрократы, а в Визенгамоте взяточники, народу нужен кто-то, к кому можно пойти за справедливостью. Нужно, чтобы неправедный судья, отправивший конкурента своего сына в Азкабан, знал, твердо знал, что ему тоже могут вынести приговор, который уже не удастся обжаловать. Людям нужен кто-то, кто приструнит всю эту зажравшуюся чиновничью сволочь! — Хмурый ахнул кулаком по столу, схватил бокал и в сердцах отломал бокалу ножку.

Я с интересом наблюдал за Аластором, сохраняя застольно-свойскую позу. Аластор, оказывается, был не только глубоко порядочным и принципиальным человеком, но еще и агрессивным идеалистом, то есть прирожденным бунтарем. Такие люди мне были нужны.

— Судья Атертон действительно искушал судьбу, — заметил я как бы мимоходом, присваивая себе вмешательство в случай с несправедливым приговором, который упомянул Хмурый, хотя неправедного судью казнил Долохов, как всегда, меня не спросив. У попавшего без вины в Азкабан была молодая жена, красивая печальной романтической красотой, и милая маленькая дочурка, а у Долохова был очередной приступ донкихотства и робингудства. Я догнал Долохова на подлете к Азкабану, наорал на него сквозь ветер, перерезал ему дорогу, попытался его сбить, а потом плюнул, нажал на Знак и полетел вслед за ним.

— Впрочем, — продолжал я, — мне казалось, что им просто не повезло с судьей. Если бы аврорат передал дело судье Граннику...

— Граннику? — рыкнул Хмурый, оскалив зубы в нервной усмешке.

— Ну да, — наивно подтвердил я.

— Граннику! — прохрипел Аластор, закашлялся и отпил из горла. — Да ты вообще знаешь...

Я, конечно, знал, хотя в следующие минуты Аластор поведал мне о грехах судьи Гранника намного больше. Говорил он с таким жаром, что ему позавидовал бы любой прокурор, а я, будь я судьей, судившим Гранника, после подобной речи недрогнувшей рукой вкатил бы судье Граннику червонец и пять по рогам.

Наконец Аластор закончил свою пламенную речь и набулькал себе в бокал, и я внутренне улыбнулся, представляя его реакцию на мою следующую выходку.

— Организация благодарит вас за сотрудничество и предоставленную информацию, — с шутовской торжественностью сказал я. — О предпринятых мерах сообщим письмом.

Аластор меня не разочаровал: он поперхнулся вином и добрые десять секунд смотрел на меня ошарашенным взглядом, словно баран, которому ахнули кувалдой между рог.

— Ну, Риддл, — наконец произнес Аластор. — Ну ты... слов у меня на тебя нет, включая матерные!

— Не беспокойся, — ответил я провокационным тоном, которым мы с Долоховым в детстве брали тихоню Мульсибера на слабо. — Вербовать тебя не буду. Можешь влиться потом, когда будет неопасно.

И тут Аластор в очередной раз меня удивил. Он, похоже, был убежденным, идейным анархистом, с глубоко продуманной жизненной позицией, как батька Махно, чей портрет висел у Долохова над кроватью в далекие школьные годы. Долохов, правда, за эти годы немного повзрослел, но Аластор зато не утратил пыла юности, в чем я немедленно убедился на собственной шкуре.

Аластор посмотрел на меня собранно и зло, как на огневом рубеже. Аластор мгновенно протрезвел, рывком оказался рядом со мной и сгреб меня одной рукой за грудки с недюжинной силой.

— Запомни, Риддл, — глухо и грозно сказал мне Хмурый. — Ты террорист. Твоя работа — держать в страхе дорвавшуюся до власти мразь. Но если ты сам потянешься к власти, ты станешь той же мразью, и еще хуже. И тогда, Риддл, — тогда я буду биться с тобою насмерть.

27 июля 1969 года

Сегодня после обеда, лишь только я сел в кресло у камина, думая наверстать упущенное время и разобраться с парой статей по оптимизации, камин вспыхнул зеленым, но в нем так ничего и не появилось. Я немного подождал и хотел уже махнуть на камин рукой и списать все на неполадки в каминной сети, когда камин снова вспыхнул зеленым и из камина вылетела кочерга.

Разумеется, я знал один симпатичный маггловский домик, в котором жили очень далекие от магии люди, и тут же нырнул в камин сам, не дожидаясь, пока в меня прилетят каминные щипцы.

— Профессор! — заорал кто-то прямо мне в макушку, как только я засунул голову в камин.

— Здравствуйте, мистер Эванс, — сказал я и протянул Эвансу его кочергу. — Я, к сожалению, не могу вас услышать из своей комнаты, пока вы не засунете голову в зеленое пламя. Я же объяснял вам разницу между материей и волной, — в знак согласия Эванс недоуменно похлопал глазами. — Но если вам так уж претит опускать голову в волшебное пламя, киньте мне в следующий раз вместо кочерги записку, что ли.

— Наконец-то, профессор, — обрадовался мне Эванс, очевидно пропустив все мои слова мимо ушей. — Вы извините меня за беспокойство, пожалуйста. Я просто хотел попросить вас, чтобы вы передали Лили, что давно пора обедать.

— А почему бы вам самому... — начал было я, но сразу догадался, в чем дело: Лили наверняка снова куда-то пропала, а Эвансы опять подумали, что она у меня. В прошлый раз, впрочем, она была не у меня, а у Снейпов, в позапрошлый в лондонском зоопарке, а в позапозапрошлый... не помню, может, и у меня. Я говорил Эвансам прятать летучий порох, но разве они запомнят? Сначала я еще и удивлялся, почему Эвансы всегда предполагают, что их непоседа-дочь обязательно сбежала ко мне, но последнее время я стал догадываться, что они всегда ищут ее у меня просто потому, что, если она оказывается не у меня, я все равно нахожу ее и привожу домой. И по той же причине, вероятно, они не прячут летучий порох.

— Позовите-ка мне Петунью, если она дома, — попросил я и вылез из камина в гостиную Эвансов. Лили и Петунья были очень дружны, и я рассчитывал на то, что младшая Эванс поможет мне догадаться, куда пропала ее несносная сестра, и мне не придется обращаться за помощью к Риддлу из медальона, который за справки берет оцифрованными томами литературы, как распоследний меркантильный кю.

Младшая Эванс появилась в гостиной нескоро и посмотрела на меня неожиданно неприязненно и настороженно. Я сначала подумал, что у Петуньи почему-то вернулся ее старый страх передо мной (действительно, с чего бы маггловскому ребенку бояться лорда Вольдеморта? я в свое время всю голову над этой загадкой сломал), но потом по странным и довольно глупым ответам Петуньи догадался, что она прекрасно знает, куда пропала ее сестра.

— Послушайте, мисс Эванс, — сказал я строго. — У вас есть один недостаток, который когда-нибудь испортит вам жизнь: вы боитесь говорить правду, если она для вас неприятна или просто звучит нелепо. И вы так боитесь этой правды, что в результате очень глупо врете и себе, и всем остальным. Например: зачем вы весной сказали своим школьным подругам, что я цирковой иллюзионист? Вы просто побоялись, что вас высмеют, если вы скажете, что я маг, и вместо того, чтобы сказать другую правду — что я профессор или что я просто дядя Том — сморозили глупую ложь. Знаете, я не люблю предсказаний, но вам я предскажу будущее — хотя бы для того, чтобы оно не настало. Слушайте: когда-нибудь вы выйдете замуж за маггла. Потом наступит день, когда он увидит сына Лили и спросит у вас, кто это такой. И в этот момент вы настолько перетрусите сказать ему правду о том, что мальчик волшебник, что вместо того, чтобы просто сказать, что это ваш племянник, наврете, что мальчик псих. Попомните мое слово: страдать от этого будет не только невинный мальчуган, но и вы сами.

— Я не хочу ее видеть, — вдруг процедила Петунья.

— Простите?

— Я не хочу видеть свою ненормальную сестру! — закричала Петунья срывающимся от слез голосом. — Я и вас не хочу видеть! Вы ненормальные! Уроды!

— Стоп! — резко сказал я, подняв палочку, и Петунья уставилась на мою руку как зачарованная, хотя я не применял к ней никакой магии, а просто наложил на комнату чары неслышимости. — Мисс Эванс, вы вряд ли отдаете себе отчет, насколько вы искушаете судьбу. В наказание за вашу дерзость вы немедленно расскажете мне все с самого начала, потому что иначе я напомню вам, с кем вы разговариваете.

— Да, сэр, — тут же покорно пролепетала Петунья, по-прежнему смотря на мою поднятую палочку. — Я писала в школу... в Хогвартс, сэр... я хотела спросить, когда пригласят меня... — Петунья запнулась и сглотнула слезы.

Потом, когда мой гнев прошел, мне стало стыдно за свою черствость и жестокость с девятилетней девочкой, но в тот момент мое сердце окаменело, сжавшись от воспоминаний о том времени, когда я сам был «уродом» среди «нормальных» людей.

— Директор... профессор Дамблдор, сэр, — стиснув кулачки, продолжала Петунья, — он ответил мне, что я никогда... меня... — Петунья начала рыдать, и последние слова ее исповеди я разбирал уже с трудом, — ... маггла... не возьмут... в школу... а она... она... прочитала мое письмо!

Я опустил палочку, и Петунья, наконец отведя от меня взгляд, упала на колени, закрыв лицо руками.

— Я расскажу вам, как было на самом деле, — сухо сказал я. — Вы хотели поступить в Хогвартс, но когда получили отказ, придумали себе глупую и гнусную ложь, что я, ваша сестра и ее друзья выродки. Вы врали себе, потому что боялись правды — что вы оказались недостойны учиться там же, где ваша сестра. А когда Лили узнала правду и захотела вам помочь, вы возненавидели ее еще больше — за ее великодушие. Но запомните — на лжи и предательстве вы не построите счастья. Как бы оно ни выглядело со стороны, вы сами все равно будете знать, что ваша якобы счастливая жизнь — фальшивка. К тому же, в вашем случае вам надо было только рассказать обо всем мне — и ваши проблемы были бы решены.

— Вы — можете? — подняла на меня Петунья заплаканные глаза.

— Да, — самоуверенно сказал я, вспомнив незабвенного Кристобаля Хозевича и его постоянные и неожиданно успешные попытки решить нерешаемые задачи.

— Но профессор Дамблдор...

— Дамблдор многого не знает, — отозвался я, с удовольствием понимая, что, если я сумею раскрыть в Петунье магические таланты, я еще и натяну нос Дамблдору.

— И я поеду в Хогвартс? — счастливо пролепетала Петунья.

— Поедете, — заверил ее я. — Но только если пообещаете мне, что вы больше никогда не будете врать — ни другим, ни себе.