Манёвр (джен)

Сенная площадь жила по своим особым законам, где цивилизация отступала перед грубой силой барыша. Товар здесь грузили покупателям прямо с телег, которые подолгу, по неделе и больше, стояли на площади, превращая её в грязный, непролазный торжище. Земля, утоптанная тысячами ног, пропиталась соком гниющих овощей, и этот кисло-сладкий запах тления витал над округой, неумолимо просачиваясь в окна ближайших домов.

Именно этот дух и манил сюда городское дно. Как говаривал один наблюдатель, здесь даже последний бедняк «с лёгкостью мог добыть копейку». Приличные жители некогда респектабельных доходных домов Вяземского бежали отсюда, спасая ноздри и нервы. Но их хозяин, князь, отнюдь не терпел убытков. Его опустевшие покои быстро нашли новых арендаторов — дельцов с Сенного, которые смекнули, как нажиться на чужой беде.

Они перегородили бывшие квартиры на тёмные каморки, вбили в стены многоярусные нары и стали сдавать «углы» таким, как Тишка, по девяносто копеек в месяц. Однако сдача ночлега была для них лишь мелкой монетой. Главные барыши текли в их карманы из иных источников: из ночной торговли сивухой, из ростовщических процентов, из скупки краденого и из тёмных дел продажных женщин, для которых эти стены стали и домом, и местом работы.

После смерти матери Тишка попал в мир беспризорников. Каждый день для него начинался с одной цели — добыть три копейки. Три медяка — цена ночлега в душном бараке в одной из ночлежек Вяземской лавры у Сенного рынка, где в комнатушку набивалось двадцать таких же, как он. Не успеешь, не сможешь — спи на улице, под забором.

Днём он бродил по шумным улицам, высматривая, у кого бы стащить кошелёк или выхватить булку с лотка. Всё, что удавалось украсть, тут же оценивалось: «Это на ночлег, это на хлеб, а это — если повезёт — на миску горячих щей».

Вечером у входа в барак выстраивалась очередь. Дежурный, грязный и хмурый, брал деньги и пускал внутрь. Там пахло кислой капустой, махоркой и немытыми телами. По ночам по полу и по спящим людям бегали крысы.

Свернувшись калачиком на голых нарах, прикрывшись старым, пропахшим потом тулупом, Тишка мечтал о том времени, когда рядом были родители, когда дом казался самым тёплым местом на свете, а сытость и крыша над головой не были наградой за удачно украденный кошелёк.

В тот роковой день Тишка мчался между торговыми рядами как юркий мышонок, ловко уворачиваясь от снующих туда-сюда покупателей. Сайку, которую он только что стащил с лотка, прижимал к вздымающейся груди бережно, как драгоценность. Его выцветшая рубашонка хлопала на ветру от быстрого бега, а широченные штаны, подвязанные старой бечёвкой, то и дело норовили соскользнуть с тощих бёдер.

Но сегодня удача отвернулась от него — он попался на глаза бдительному жандарму, который, словно коршун, высматривал добычу среди рыночного люда. В одно мгновение рослый страж порядка оказался рядом, его тяжёлая рука молниеносно схватила мальчишку за ухо — так крепко, что Тишка взвыл от боли.

Жандарм возвышался над пострелёнком как гора — форма из синего сукна с блестящими пуговицами, начищенные сапоги, шапка синего цвета с красными выпушками и черным лакированным ремешком. В его глазах читалось холодное презрение к этому тощему воришке, который пытался скрыться, извиваясь как уж на сковородке.

— Попался, голубчик! — пробасил жандарм, не ослабляя хватки. — Думал, уйдёшь от меня?

Тишка, закусив губу от боли, попытался вырваться, но хватка у стража порядка была железная. Его широкое обветренное лицо расплылось в ухмылке — нечасто удавалось поймать проворных малолетних воришек.

— Отпусти, дяденька! — взмолился Тишка, чувствуя, как по щеке катится предательская слезинка. — Я больше не буду!

Двое суток он провёл в камере для малолетних при участке. Это была не комната, а каменный мешок, пропахший хлоркой и человеческим отчаянием. Вместо окон — решётка в двери, через которую часовой иногда бросал: «Не шумите, чертята!». Тишка сидел, прижавшись к холодной стене, и слушал, как по соседству рыдала пьяная торговка, а из камеры напротив доносились отрывистые, непонятные ругательства. Здесь время текло иначе — медленно и густо, как смола.

Суд был коротким. Зал пах воском и старым деревом. Высокий, обрюзгший судья в мундире, не глядя на него, перелистывал бумаги. Рядом стоял какой-то чиновник с бородкой и что-то бормотал, тыча пальцем в протокол. Тишка ничего не ощущал, кроме тоскливой усталости во всём теле. Ему хотелось только одного — чтобы это поскорее кончилось.

— На основании статьи... — судья пробормотал что-то неразборчивое и на мгновение поднял на Тишку усталые, абсолютно пустые глаза. — Восемь месяцев...

Тишка даже не сразу понял, что это приговор. «В земледельческую колонию», — отчеканил писарь, занося что-то в книгу. Слова прозвучали для Тишки как приговор судьбы — неясный, но окончательный.

В тот же день Тишку как опасного преступника повезли в тюремной повозке. Петербургские улицы проплывали мимо — те самые улицы, по которым он так ловко лавировал между прохожими, теперь казались чужими и враждебными.

Где-то на окраине города его пересадили в простую телегу, полную сена. Извозчик, дядька Анджей, прищёлкнул вожжами, и лошадь, неспешно перебирая ногами, пошла.

Тишка устал, от размеренного шага кобылы и тряски телеги его глаза словно сами собой закрылись, и он засопел, разметав руки, как птица.