Манёвр (джен)

Сенная площадь жила по особым понятиям, где любые законы отступали перед грубой силой барыша, где товар грузили покупателям прямо с телег, которые подолгу, по неделе и больше, стояли на площади, а сама площадь превращалась в непролазный и грязный торжище. Земля, утоптанная тысячами ног, насквозь пропиталась соком гниющих овощей, и этот кисло-сладкий запах тления витал над округой, неумолимо просачиваясь в окна ближайших домов.

Возможности поживиться, что-то украсть, схорониться от жандармов, по дешёвке сбыть лежалый товар манили сюда обитателей городского дна. Как говаривал один наблюдатель, здесь даже последний бедняк «с лёгкостью мог добыть копейку». Приличные жители некогда респектабельных доходных домов Вяземского бежали отсюда, спасая ноздри и нервы, но их хозяин, князь, убытков не терпел. Опустевшие было квартиры скоро нашли новых арендаторов — дельцов с Сенного, которые быстро смекнули, как нажиться на чужой беде.

Дельцы разделяли бывшие квартиры на тёмные каморки перегородками, вбивали в стены многоярусные нары и начали сдавать «углы» таким, как Тишка, по девяносто копеек в месяц. Однако сдача ночлега была для них лишь мелким заработком, потому что главные барыши текли в их карманы из иных источников: из ночной торговли разного рода сивухой, из ростовщических грабительских процентов, из скупки краденого и из тёмных дел продажных женщин, для которых эти стены стали и домом, и местом работы.

После смерти матери Тишка в одночасье попал в мир беспризорников, и каждый день для него начинался с одной цели — добыть три копейки. Три медяка, именно столько стоил ночлег в душном бараке в одной из ночлежек Вяземской лавры у Сенного рынка, где в просторную ранее комнатушку набивалось двадцать таких же, как он. Не успеешь, не сможешь — спи на улице, под забором.

Днём он бродил по шумным улицам, высматривая, у кого бы стащить кошелёк или выхватить булку с лотка. Всё, что удавалось украсть, тут им же оценивалось: «Это на ночлег, это на хлеб, а это — если повезёт — на миску горячих щей».

Вечером у входа в барак выстраивалась очередь, а дежурный, обычно грязный и хмурый, брал деньги и пускал внутрь. По ночам по полу и по спящим людям бегали крысы.

Тишка же, свернувшись калачиком на нарах, прикрывшись старым, пропахшим застарелым потом тулупом, мечтал о том времени, когда рядом были родители, когда дом казался самым лучшим на свете местом, а крыша над головой и еда не были наградой за удачно украденный кошелёк.

В тот роковой день Тишка стрелой мчался между торговыми рядами, ловко уворачиваясь от снующих туда-сюда покупателей и праздношатающихся. Горячую сайку, которую он только что стащил с лотка, Тишка прижимал к вздымающейся груди очень бережно. Его выцветшая рубашонка хлопала полами на ветру от быстрого бега, а широченные штаны, подвязанные старой бечёвкой, то и дело норовили соскользнуть вниз с тощих бёдер.

Но сегодня удача отвернулась от него, потому что он попался на глаза бдительному жандарму, который глядел коршуном, высматривая свою добычу. В одно мгновение рослый страж порядка оказался рядом с Тишкой, а его тяжёлая рука молниеносно схватила мальчишку за ухо, да так крепко, что Тишка взвыл от боли.

Жандарм возвышался над пострелёнком как гора. Его форма из синего сукна с блестящими пуговицами, начищенные сапоги, шапка синего цвета с красными выпушками и черным лакированным ремешком яркими пятнами сквозь выступившие на глаза слезы слепили Тишку. Жандарм же только презрительно смотрел на этого тощего воришку, который отчаянно пытался скрыться, извиваясь как уж на сковородке.

— Попался, голубчик! — пробасил жандарм, не ослабляя хватки. — Думал, уйдёшь от меня?

Тишка, закусив губу от боли, попытался вырваться, но хватка у стража порядка была железная.

Жандарм плотоядно ухмыльнулся: не каждый раз ему удавалось поймать проворного малолетнего воришку.

— Отпусти, дяденька! — взмолился Тишка, чувствуя, как по щеке катится вниз предательская слезинка. — Я больше не буду!

Двое долгих суток Тишка провёл в камере для малолетних при полицейском участке, где окна заменяла решётка в двери, через которую часовой иногда бросал: «Не шумите, чертята!». Тишка сидел, прижавшись спиной к холодной стене, и слушал, как по соседству что-то нечленораздельное мычала пьяная торговка, а из камеры напротив доносились отрывистые ругательства.

Суд был коротким. Высокий, обрюзгший судья в мундире, не глядя на Тишку, перелистывал бумаги. Рядом стоял какой-то чиновник с бородкой и что-то бормотал, тыча пальцем в протокол. Тишка ничего не ощущал, кроме ломоты и усталости, и ему хотелось только одного — чтобы это поскорее кончилось.

— На основании статьи... — судья пробормотал что-то неразборчивое и на мгновение поднял на Тишку уставшие глаза. — Восемь месяцев...

Тишка даже не сразу понял, что это он объявил приговор. «В земледельческую колонию», — отчеканил писарь, занося что-то в книгу.

В тот же день Тишку как опасного преступника повезли в тюремной повозке. Проплывали мимо петербургские улицы — те самые улицы, по которым он прежде так ловко лавировал между прохожими, теперь казались чужими и враждебными.

Где-то на окраине города его пересадили в простую телегу, полную сена. Извозчик, дядька Анджей, прищёлкнул вожжами, и лошадь, неспешно перебирая ногами, пошла.

Тишка устал, от размеренного шага кобылы и тряски телеги его глаза словно сами собой закрылись, и он засопел, разметав руки, как птица.