Тридцать и один день октября (джен)

4 октября, 1992 г.

Трава выглядела помятой и пожухлой, но мохнатые ели острыми иглами впивались в глаза своей неукротимой зеленью. Хорошо хоть день выдался туманным и пасмурным — ничего не мешало наслаждаться пустынным пляжем, безумными криками чаек и ледяным ветром. Волны без устали набрасывались на острые скалы — те разрезали их без жалости и пощады, а после с предсмертным шипением сползали обратно в океан.

Фестер ещё на рассвете разложил на плоском булыжнике старый складной стул и, вжав голову в плечи, смотрел на мутный диск солнца, лениво скользящий за густыми облаками.

Расслышать шаги смог бы не каждый: на природе не бывает тишины. Но едва Гомес показался из-за кромки леса, Фестер произнёс:

— И зачем ты здесь?

Гомес не остановился — едва ли он расслышал сиплый голос брата — и вскоре замер рядом, уставившись в океан.

— Как ты меня нашёл? Я был уверен, что это возможно, только если я сам этого захочу.

— А ты разве не хочешь?

Фестер шарахнул бы небольшим разрядом по голове этого мелкого придурка за его насмешливый тон, но рукам было теплее прятаться в шерстяных карманах. Кажется, Гомес и сам понял, что сейчас не время для его шуток.

— Тиш увидела, — признался он.

Фестер поднял на него взгляд.

— Как я разбиваюсь о скалы в идеальном пике?

— Нет.

— Как попадаюсь в медвежий капкан?

— Нет. Это на тебе не оставило бы и царапины.

— Как меня рвут на части тигровые акулы?

— Так далеко на север они не заплывают.

— В таком случае не представляю, что она могла увидеть.

Гомес промолчал. Фестер закатил глаза:

— Она знает, что ты здесь?

— Знает.

— Сам сказал или следит за тобой?

— Сказал, конечно.

— Она меня ненавидит?

— За тот пустяк? Брось. Ну разве может порядочная свадьба обойтись без скандала? Год прошёл — все по тебе соскучились.

Фестеру показалось, что тусклый солнечный свет стал слишком ярким.

— Как колледж? Ещё не иссушил мозг просиживанием в аудиториях и библиотечной пылью?

— Ты удивишься, но академическое образование далеко не всегда бесполезно. Особенно когда ты занимаешься им исключительно в своë удовольствие. Тиш очень нравится Дартмут, но я подумываю о юридической школе. Возможно, доучимся там, потом переедем в Итаку, поступим в Корнелл.

— Иными словами, транжиришь семейные денежки на заплесневелый плющ. Как жизнь молодожёна?

Гомес замешкался, и ясно почему: боялся, что заговори он о своей драгоценной Тиш, спокойный тон разобьется вдребезги о монументальность его счастья.

— Жизнь была бы лучше, если бы ты не оставил меня.

— Разве я был тебе когда-нибудь нужен? Или соскучился по моим внезапным шаровым молниям после выхода из душа?

— Ещё бы! И не только я: никто не хотел, чтобы ты уезжал так надолго.

— Но я только это и делаю. С того самого момента, как смог дотянуться до подножек мотоцикла, никто в доме не мог удержать меня дольше, чем на три недели.

— Мама очень тоскует.

— А отец?

— Злится.

— Врёшь, отец не умеет злиться.

— За этот год научился.

Фестер нахмурился.

— Ты спрятался ото всех.

— Я был спрятан в этом доме, а здесь я свободен.

— “Этот” дом — твой, — сухо заметил Гомес. — И свободный человек не будет прятать нос в вороте пальто.

— Тебе нужна эта семейная жизнь. Красавица жена, заботы о благосостоянии рода — я для этого не создан.

— Но Фестер, если бы тебе это было нужно — что тогда осталось бы мне?

Фестеру казалось, что Гомесу осталось всё. Теперь уже сложно было разобраться, в какой момент смышлёный, харизматичный, непробиваемый и неубиваемый Фестер стал приносить разочарование. А простодушный, наивный оптимист, который всегда оставался вторым, — достойным наследником.

Фестер сильнее втянул голову в плечи: теперь за воротом пальто спрятался не только нос, но и глаза. Всегда противно признавать, что твой мелкий братец прав: но Фестер утратил свободу, к которой бежал, и теперь чувствовал себя, как улитка в склизкой раковине.

“Моллюск, — вспомнил он, как его называл дедушка Гримуар в детстве, ласково гладя по бритой голове: — Ты только выглядывай из раковины, чтобы мы все тобой любовались”.

После того, как дедушки не стало, желание оставаться дома рассыпалось прахом: странствия занимали его, дарили силы, заряжали энергией. Но Фестер не мог заглушить противный внутренний голос, который твердил: он потерял нечто дорогое.

— Весь год меня мучил один вопрос, — неожиданно резко заявил Гомес.

— Раз уж ты здесь.

— Зачем ты нагрубил отцу?

— С цепи сорвался.

— Тебя на цепи никогда не держали. А вот меня ты как-то подвесил к люстре над главной лестницей в четыре пролёта.

Фестер едва не расплылся в улыбке от тёплых воспоминаний.

— Я пытался самостоятельно собрать электрический стул, а ты всё мешался под ногами и пытался лизнуть голую проводку.

— Когда мы росли, я только и делал, что мешался.

— А теперь ты золотой сынок.

— Нет, я просто честно признался себе, чего мне хочется.

— Стать женатым в девятнадцать лет? Ненормальный.

— Сказал тот, кто съел на спор индийскую кобру.

От этого воспоминания Фестер едва не рассмеялся: мама его неделю откачивала. Но мысли о матери последнее время не приходили без укола между рёбер.

— Я не считаю, что они превратились в занудных и ограниченных стариканов, которые, сидя в своëм доме без конца, теряют целый мир.

— Я знаю.

— Но мне не нужен этот дом — мне нужен целый мир.

— Он твой.

Фестер слегка распрямил плечи.

— Когда отец упрекнул меня, что я совсем не посвящаю себя семье — у меня снесло крышу.

— Ты же знаешь, что единственный способ стать разочарованием для Аддамсов — это пойти против себя и отвернуться от своих близких. Но идти вперёд и идти наперекор — не одно и то же.

Фестер наклонился и свесил голову между коленей.

— То есть они согласны принять то, что их старший сын пустится в великие приключения и криминальные авантюры?

— Рады будут. Но ты их не забывай. И меня тоже.

Фестер почувствовал, как ранка от колючего укола начала затягиваться. Гомес продолжил:

— Оставь мне роль послушного наследника и хранителя очага. А ты живи, как знаешь. Только заезжай между делом или присылай весточки.

Фестер шумно выдохнул. В мокром песке под его стулом что-то закопошилось. Он протянул ладонь и стряхнул грязь с раковины конусовидной формы и окрасом, как змеиная чешуя.

— Conus cedonulli, — сразу узнал Фестер.

— И как только ты провалил все свои экзамены, обладая подобными энциклопедическими знаниями?

— Очень просто: не приходил на них.

Он поднял раковину, и оттуда вылетел слишком знакомый силуэт — кажется, Фестер даже распознал родной запах гвоздики и рома.

“Выглядывай иногда из раковины: мы всегда тебя ждём”, — скрипучий голос деда пробрал его до костей. А потом Фестер ощутил ядрёный щелбан прямо в лоб.

— О-хо-хо, — скривился он под гогот Гомеса, который подал ему руку и поставил на ноги.

— Получил?

— Сполна.

Потирая лоб тыльной стороной ладони, Фестер думал, что, и правда, прятался не столько ото всех, сколько от самого себя. И лучше сейчас признать, кем он является на самом деле, и со спокойной душой пуститься в желанные и разгоняющие кровь бега. Или он не Аддамс.

— В этом году послание на тебе? — негромко спросил Гомес.

— Тупица! Не видел что ли, как мне врезали?

Гомес замялся.

— Если ты ещё не готов вернуться — можешь сообщить слово мне.

Фестер открыл рот, но сразу же его защёлкнул, клацнув зубами.

— Не дождёшься.

Он обернулся к океану — солнечный диск по-прежнему был укутан облаками.

“Ритуал буду проводить сам, на случай, если слово “моллюск” подойдёт.