Северус и Стратегия (джен)

— Я мог бы с ними подраться, — сказал Северус.

— И сразу создал бы проблемы всем вокруг, — спокойно ответила Лили. — Ты же слышал и декана, и старосту, Сев: наблюдать, не ввязываться в драки с гриффиндорцами, спрашивать совета и выстраивать стратегию. Они не говорили: «Лезь в драку и доказывай, что умеешь бить гриффиндорцев по морде».

Тут Северус вспомнил, как Шляпа предлагала ему Гриффиндор («я вижу много огня!» — сказала она), и у него вспыхнули щёки. Лили деликатно сделала вид, что не заметила этого.

* * *

Макфи обернулся к Джеймсу и Сириусу.

— Блэк, — сказал он жёстко, — если хочешь, чтобы в Гриффиндоре тебя терпели, веди себя нормально. Вашу тёмную шайку-лейку тут не жалуют, запомни.

Потом перевёл взгляд на Поттера:

— А ты, Поттер, что, совсем берега попутал? Подраться хочется — иди к слизеринцам цепляйся. Рейвенкло оставь в покое.

Как вскоре выяснилось, старосты Гриффиндора и Рейвенкло приходились друг другу двоюродными братьями, и Кормак быстро вбил всем в голову простое правило: рейвенкловцев лучше не трогать.

Зато стычки со слизеринцами на Гриффиндоре считались чем-то почти привычным, вроде шумной игры после ужина. Кто-то толкнёт "змееныша" в коридоре, кто-то заденет плечом на лестнице, а потом дело доходит до палочек, или просто до кулаков. Чаще всего доставалось тем, за кем не стояло ни громкого имени, ни кошелька: мальчишкам в поношенных мантиях, за которых некому было вступиться. Слагхорн делал вид, что не замечает их синяков и разбитых губ, и эти ребята быстро превращались в удобные мишени для тех, кому хотелось «проверить силу» или просто выплеснуть злость. Когда Лили и Северус это поняли, у обоих внутри что-то неприятно сжалось.

* * *

Северус без колебаний записался в группу зельеварения для младших курсов. Зелья были для него не просто предметом, а языком, на котором он думал. Лили решила пока пойти с ним за компанию — хотя бы затем, чтобы им было по пути после занятий. Потом разберётся.

Аудитория для младших оказалась тесной и тёплой, пахло сушёными травами, копчёными корнями и чем-то сладковато-горьким, напоминающим карамель с дымком. На длинных столах стояли пузатые медные котлы, в которых поблёскивала ещё не прогретая вода. По стенам тянулись полки с банками: в мутных растворах плавали серебристые личинки, в сиропах застывали лепестки лунного мака, а где-то в глубине мерцали крошечные огоньки — живые искры, пойманные в стекло.

В группе было шумно. Почти у каждого нашлись идеи, предположения, спорные теории о том, что будет, если добавить порошок рога единорога до нагрева, а не после. Северус сразу оживился: он говорил быстро, иногда перебивая других, доказывал, спорил, чертил на пергаменте схемы температурных кривых и настаивал, что последовательность добавления ингредиентов важнее, чем сами пропорции. Его глаза горели знакомым Лили напряжённым блеском — так он выглядел, когда находил задачу, достойную усилий.

Лили слушала, запоминала, сравнивала. Ей было интересно наблюдать за юными зельеварами: кто задаёт тон, кто подхватывает идеи, кто спорит ради спора, а кто — чтобы разобраться в задаче. Она отметила, как быстро в этом маленьком сообществе выстраивается неформальная иерархия: несколько уверенных голосов, вокруг которых постепенно группируются остальные.

Позже, когда занятия уже вошли в ритм, им разрешили пользоваться лабораториями Рейвенкло для самостоятельной работы. Там всё было иначе. Просторные залы с высокими потолками, аккуратно подписанные ящики с ингредиентами, каталоги, где можно было найти любое редкое растение или формулу экстракции. В одном из шкафов Лили обнаружила набор тончайших стеклянных пипеток с гравировкой старых мастеров, а в другом — свитки с комментариями к классическим рецептам, где поля были исписаны пометками нескольких поколений учеников.

Они быстро прижились в этих лабораториях. Северус — за котлом, экспериментируя с режимами нагрева и составами катализаторов. Лили — за столом, разбирая схемы, сопоставляя источники, отмечая, какие методики дают воспроизводимый результат, а какие зависят от личной «магической руки» мастера. Им обоим было хорошо: каждый нашёл своё место в этом тихом, насыщенном магией пространстве, где работа ощущалась не как обязанность, а как естественное продолжение любопытства.

* * *

Сириус чувствовал себя чужим на Гриффиндоре. Его принимали настороженно: шептались за спиной, бросали косые взгляды, называли «змеёнышем» или просто громко шипели в спину — намек был всем понятен. Он не нравился сыновьям авроров: слишком сильный род и слишком хорошо выученные дуэльные связки, которые не преподают в школьной программе.

Он дрался почти каждый день — как правило, со слизеринцами. Доказывал, что он настоящий гриффиндорец, что у него хватает ярости, прямоты и безрассудства, чтобы стоять в одном ряду с "настоящими". Иногда это были обычные стычки в коридорах — толчки, заклинания, от которых жгло кожу, вспышки искр под потолком. Иногда — короткие дуэли за пустыми классами, где портреты закрывали рамы и делали вид, что не видят происходящего.

Однажды всё зашло слишком далеко. Сириус сцепился с Теофилусом Ноттом. Тот ухмылялся, бросая ядовитые реплики про «блудного наследника Блэков», про предательство крови и про то, что таким, как Сириус, лучше бы держаться подальше от достойных родов. Слова цепляли, как крючки. В какой-то момент Сириус перестал слышать шум школы, эхо шагов, даже собственное дыхание; в голове осталось только одно — желание стереть с лица земли этого худосочного белобрысого Нотта. И он использовал семейное проклятие.

Заклинание сорвалось с языка легко, как будто он произносил его тысячу раз. Воздух на мгновение потемнел, словно через коридор прошла тень. По коже Нотта пробежали чёрные, тонкие, как прожилки, узоры, и он рухнул на каменный пол, стиснув зубы от боли. Магия была узнаваемой: древняя, вязкая, оставляющая после себя ощущение холода, который не согреть ни огнём, ни зельями. Магия Блэков.

Теофилуса унесли в Больничное крыло, потом в Мунго, где целители долго убирали остаточную темную магию, промывали ауру нейтрализующими настоями, жгли в жаровнях сухие травы, чтобы вытянуть проклятие из тканей, и в воздухе стоял запах горькой полыни и серебряного пепла.

Через день Блэкам пришло письмо. Сириусу тоже пришла копия письма, прямо в школу. Плотный пергамент, печать нотариальной конторы рода Нотт, сухой, безэмоциональный тон. Семейный юрист уведомлял, что проклятие, от которого пострадал наследник Нотт, опознано как одно из старых родовых заклинаний Блэков, что состояние пострадавшего стабилизировано, и прилагал счёт за услуги Святого Мунго. Сумма была внушительной, с аккуратной припиской внизу: «к оплате в течение семи дней».

Затем Глава рода Ноттов связался с Орионом Блэком напрямую, по старому каналу семейной связи, который использовали только в действительно серьёзных случаях. Зеркало в кабинете Ориона помутнело, по стеклу пробежала рябь защитных рун, и в отражении проступило сухое, холодное лицо лорда Нотта. Их семьи были союзниками. Старый, выверенный союз, скреплённый браками, общими голосами в Визенгамоте и десятилетиями взаимных услуг. А теперь Теофилус был ранен Сириусом — Блэком — и родовая магия одного дома ударила по крови другого.

Лорд Нотт говорил спокойно, почти вежливо. Он хотел объяснений. Не извинений для публики, не шумного разбирательства в школе, а ясного ответа внутри закрытого круга: как так вышло, что наследник Блэков использовал родовое проклятие против союзного дома. Какие меры Орион намерен принять. И как Блэки собираются компенсировать нанесённый урон, помимо уже оплаченного счёта Святого Мунго.

Орион слушал, не перебивая. В тишине кабинета тихо потрескивали охранные чары, на полке лениво перелистывалась зачарованная книга родовых обязательств. Для него это был не разговор о детской вспышке ярости. Это был разговор о балансе между домами. О том, чтобы один не сделал шаг, который другой сочтёт вызовом.

В конце разговора они сошлись на формуле, которая устраивала обе стороны: формальное извинение между домами, внутреннее взыскание в семье Блэков и негласное обязательство, что подобные вещи больше не повторятся. Союз был важнее гордости.