Жанна (джен)

Лошади, несущие его носилки, поднимали столько пыли, что сеарре Веллармино вынужден был задернуть занавески, несмотря на летнюю жару. В итоге он почувствовал себя запертым в душном алом коконе, среди подушек и пробивавшегося через ткань полуденного света. Веллармино в сотый раз за время путешествия поерзал на подушках, пытаясь устроиться поудобнее, и мысленно порадовался, что дорога близится к концу.

Конечно, было бы неплохо, если бы его сельская вилла находилась бы поближе к Келермесу, и епископу не приходилось бы мерять подобные концы каждый раз, когда ему хотелось сменить обстановку. Но, с другой стороны, спокойствие и удаленность его тайного убежища от любопытных глаз определенно стоили того, чтобы смириться с неудобствами таких поездок.

Последние несколько месяцев выдались очень напряженными. Его дом в Келермесе с некоторых пор напоминал разворошенное осиное гнездо, и Веллармино давно уже чувствовал потребность отдохнуть в уединении. Да заодно и подготовиться к собранию Конклава, на котором он еще раз огласит выдвинутые против Жанны обвинения. Речь, которую он когда-то произнес перед Конклавом после исповеди Гвидо Пеллерини о его любовной связи с Бьянкой, была одной из лучших за его карьеру. Именно она добыла Веллармино славу самого блестящего церковного оратора. Понятно, что все будут вспоминать то выступление, когда он станет обвинять дочь Бьянки — так что было очень важно не ударить в грязь лицом.

Правда, и нынешнее обвинение было куда серьезнее обычного разврата и супружеской измены.

Когда Гильермо Иннари написал, что человек, который называет себя Ксаратасом и занимает место королевского астролога при дворе Жанны — темный маг, сеарре Веллармино поначалу не поверил собственной удаче. То, что Небо отдаст Жанну ему в руки после неудачи с ее матерью — это было нечто такое, на что Веллармино никогда не посмел бы даже надеяться, поскольку давно уже убедился в том, что чудес не бывает, и в реальном мире справедливость торжествует очень редко, если только не сказать — вообще никогда.

Жанна давно стояла у него поперек горла. Когда она обнародовала показания Франциска, в соответствии с которыми многие из прелатов в Келермесе были замешаны в лжесвидетельстве и в отравлении матери Жанны, близкий друг сеарре Веллармино был подвергнут опале и сослан в крошечную конгрегацию в Бескаре. В глазах Веллармино и его товарищей, это было казнью — в Бескаре ничего так не любили, как резать миссионеров Церкви Негасимого Огня. Пытаться проповедовать слово Спасителя кому-то из бескарцев мог разве что тот, кому не терпится примерить мученический венец — бескарские законы требовали немедленной казни и для самого вероотступника, и для того, кто его «соблазнил». Но, даже если сосланный в Бескар священник вел себя предельно осторожно, занимаясь исключительно опекой собственных единоверцев из числа торговцев, путешественников или моряков, это все равно не могло спасти его от смерти. Местные фанатики, искренне ненавидевшие чужеземцев и их веру, всегда готовы были под присягой показать, что тот или иной священник из Алезии якобы уговаривал их изменить вере отцов.

И все это с бедным Джеронимо случилось только потому, что занимавший трон примаса церкви Марциал не захотел ссориться с Жанной и оспаривать новые показания Франциска. Как будто не очевидно, что бывший король Алезии, попавший в руки Жанны, подписал бы что угодно!.. Жанне нужно было обелить память своей распутной матери и подтвердить свои права на трон — поэтому Франциск, конечно, объявил, что он вступил в союз с церковниками Келермеса, чтобы обвинить сноху в супружеской неверности. Жанна давила на примаса, требуя открытого судебного процесса. Марциал, разумеется, не мог допустить, чтобы авторитету Церкви был бы нанесен такой удар, поэтому он постарался ублаготворить Жанну иначе, тихо разобравшись с теми, на кого Франциск — точнее, сама Жанна — указали как виновников.

Веллармино, по большому счету, понимал, что в сложившейся ситуации у Марциала не было иного выбора, но все равно не мог преодолеть кипевшее в его душе негодование. Решать судьбу высокопоставленных церковников на основании подобных показаний — просто трусость! Веллармино тоже легко мог бы оказаться в списке Жанны — уж конечно, она бы не отказалась увидеть в числе «виновных» человека, выступавшего главным публичным обвинителем по делу Бьянки! Но, в отличие от бедного Джеронимо, Андреа Веллармино не поддерживал никаких связей с узурпатором в те времена, когда Франциск был королем Алезии, и потому был не такой удобной целью, как другие — те, кого Франциск представил как своих сообщников. Жанна, вероятно, посчитала, что, если кому-нибудь из обвиненных удалось бы оправдаться, то это поставило бы под сомнение и справедливость обвинений в адрес остальных — и потому пожертвовала местью Веллармино ради успеха своего предприятия.

Теперь ей придется убедиться в том, что она сделала ошибку.

Гильермо Иннари предостерегал его, советуя не давать обвинениям против Ксатараса огласки, а просто принять их во внимание и наблюдать за Жанной с ее магом, но его намеки и предупреждения только подстегнули Веллармино в его решимости открыто выступить против Жанны. Жанна, очевидно, сумела добиться своих целей, заставив и Марциала, и Иннари спасовать перед ней и ее магом, но Иннари с Марциалом — это еще не вся Церковь, и у Церкви, без сомнения, достаточно могущества, чтобы покончить с этой женщиной.

Веллармино умел действовать решительно, и за последние несколько месяцев привлек к своему делу множество союзников — по большей части, из числа тех, кто был недоволен Марциалом и стремился к переменам. Черновик его будущей речи был уже готов, но силы Веллармино совершенно истощились. Чтобы довести свою речь до совершенства, ему следовало побыть одному — а для начала хорошенько отдохнуть.

Стефания давно уже рассказывала ему о новой женщине, вдове моряка с погибшего в море корабля. По ее утверждению, эта вдова, едва достигшая двадцати лет, была редкой красавицей, и после гибели супруга оказалась в почти безнадежном положении. Стефания была специалисткой по подобным случаям, так что ничуть не сомневалась, что скоро сможет порадовать Веллармино новым приятным знакомством.

Разумеется, многие из ее клиентов заплатили бы втрое, чтобы первыми встретиться с симпатичной вдовушкой, но ни один из них не мог составить конкуренцию сеарре Веллармино, — льстиво улыбаясь, сказала ему почтенная матрона. Да и самой женщине, вне всякого сомнения, будет куда приятнее вступить на новую для нее стезю, имея дело с истинным вельможей вроде Веллармино, а не с каким-нибудь толстым и одышливым торговцем...

Обычно Стефания не ошибалась в подобных расчетах, и он положился на ее слова о том, что восхваляемая ею женщина уже готова уступить, и в день его приезда будет ждать его на вилле. Но, то ли на сей раз Стефания особенно сильно нуждалась в его золоте и решилась на необдуманные заверения, то ли вдова оказалась слишком целомудренной, однако в самую последнюю минуту Веллармино сообщили, что намеченная встреча сорвалась, так что ему придется удовлетвориться обществом давно знакомых ему «девочек» Стефании.

Несмотря на свою досаду, Веллармино не стал отменять поездку. Проветриться в самом деле стоило… Когда страшно надоевшие ему носилки, наконец, остановились, и епископ смог отдернуть занавеску, Веллармино порадовался, что принял подобное решение. Один вид этой старой виллы всегда поднимал Андреа настроение, хотя в обычном смысле слова в ней не было ничего, способного радовать глаз, особенно после роскошных храмов и палаццо Келермеса.

Снаружи дом выглядел очень скромно, чтобы лишний раз не привлекать внимание жителей сонного городка, но внутри, словно в неприглядной с виду раковине, заключались настоящие сокровища — купальни, библиотека, редкие произведения искусств… Сеарре Веллармино, неизменно говоривший, что он удаляется в свой "сельский домик", чтобы поработать над одним из дел, которые ему поручал Его Святейшество, действительно любил читать и заниматься в стороне от отвлекавшей его в Келермесе суеты, поэтому ждавшее его здесь собрание книг было хотя и не особенно большим (особенно в сравнении с неисчерпаемым книгохранилищем примаса), но очень грамотно составленным. Завтра, отпустив девушек, он в самом деле сможет отдохнуть и почитать…

Катри, Люсия и Марита, вероятно, беспокоились, не будет ли он недоволен тем, что их хозяйка не сдержала щедро расточаемые ему обещания, поэтому встретили Веллармино еще ласковее, чем обычно. Сияние их восторженных улыбок и мелкие ухищрения, при помощи которых они постарались выглядеть как можно соблазнительнее, заставили Веллармино улыбнуться. Девушки явно надеялись, что он поддастся на такие безыскусные уловки, как сползающая с белого, округлого плеча бретелька платья, и забудет про свою досаду. Впрочем, Веллармино был не столь придирчив, как те выскочки-прелаты, которые, выбившись из грязи в князи, в каждой мелочи видят неуважение к себе, так что не собирался портить себе отдых бесполезным недовольством.

Он покладисто поцеловал подставленные ему пухлые красные губы Мариты, шлепнул возмущенную этим Катри по заднице, как будто бы поверил в ее напускную ревность, и велел девушкам подождать, пока он искупается после дороги. Их это не удивило. Хотя они много раз резвились в выложенных мраморах купальнях этой виллы, смывать с себя грязь Андреа предпочитал один. Он вообще испытывал почти болезненное отвращение к грязи и неприятным запахам, и всегда тщательно заботился о чистоте своего тела. Может быть, причина заключалась в том, что большинство монахов, среди которых Веллармино провел свою юность, понимали идею «умерщвления плоти» слишком буквально, полагая, что бренное тело не заслуживает того, чтобы его мыть. Не все из них были похожи на наставника послушников Альберто, чье дряхлое тело просто-напросто воняло, как заплесневевший сыр, но для чувствительного обоняния Андера Веллармино близкое соседство остальных монахов с их вечными запахами изо рта, немытым телом и редко стираемой одеждой все же слишком часто было неприятным.

Из купальни Веллармино вышел посвежевшим. Обернутое вокруг бедер полотенце составляло его единственную одежду, и влажную кожу приятно остужал мягкий июньский воздух. Когда теплые и нежные руки Катарины начали разминать ему плечи, шею и затылок, Андреа почувствовал, как тело покидает многодневная усталость, и со вздохом удовлетворения позволил усадить себя на кресло, чтобы Катри удобнее было массировать ему плечи.

Марита с Люсией, устроившиеся на соседей кушетке и уже успевшие раздеться, увлеченно целовались, выгибаясь и нарочно принимая самые соблазнительные позы, чтобы уж наверняка привлечь его внимание. Андреа ничего не имел против таких спектаклей, хотя они распаляли его куда меньше, чем, должно быть, полагали сами девушки. Но, когда Люсия опустилась ниже и накрыла полными губами темный сосок маленькой смуглой груди Мариты, Андреа чуть слышно кашлянул, давая девушкам понять, что прелюдия слишком затянулась. Люсия тут же оставила подругу и понятливо переместилась к креслу Веллармино. Опустившись на ковер у его ног, девушка наградила его пылким взглядом снизу вверх, и с лукавой улыбкой поцеловала его колено, словно говоря — да-да, я знаю, что ты ждешь не этого, но что ты станешь делать, если я буду двигаться к своей цели меееедленно, так медленно, чтобы ты изнывал от нетерпения?..

Веллармино невольно усмехнулся. Его милая малышка Джулия, конечно, была в десять раз красивее и не в пример свежее этих женщин, но порой ее неопытность делалась утомительной...

Искать подход к своей любовнице и с терпением опытного, взрослого мужчины преодолевать глупые детские капризы, конечно, по-своему забавно, но временами хочется просто расслабиться и иметь дело с женщиной, которая стремится быть приятной, и которой уж точно не взбредёт в голову в разгаре ласк изводить тебя ссорами, слезами и упрёками. Джулия порой делалась по-настоящему невыносимой. То ей скучно, то она несчастна, потому что он совсем ее не любит — раньше он все время делал ей подарки, а теперь надолго оставляет ее в одиночестве... И так по кругу, без начала и конца.

Веллармино развязал полотенце и откинул ткань в разные стороны. Пока Люсия покрывала поцелуями его бедра, время от времени дразняще касаясь губами уже приподнявшегося естества, Андреа, которому быстро надоело смотреть на ее затылок, перевел взгляд на бюст юноши на мраморной подставке, находившийся у нее за спиной. Статуя была безымянной, так что этот бюст, конечно, вполне мог принадлежать языческому богу или древнему герою в юности, но Веллармино полагал, что он изображал любовника какого-нибудь императора.

Имперцы вообще всегда изображали мужское тело с куда большей страстностью, чем женское, и в повороте головы и взгляде мраморного юноши тоже ощущался неприкрытый эротизм. Казалось, что он тянется к чьей-то руке, только что ерошившей ему волосы, и смотрит на приласкавшего его любовника, взглядом выпрашивая поцелуй.

Хотя Андреа и не разделял имперских вкусов, глубоко укоренившихся в кругах церковников (быть может, потому, что выбирать безбрачие в принципе легче тем, кто в юности не испытывает никакого интереса к женщинам и принимает свое равнодушие к женскому полу за призвание к монашеству), однако то искусство, с которым неведомый ваятель сумел передать и нежную, еще не знающую бритвы кожу юноши, и пушистые завитки волос над чистым белым лбом, и даже крошечные складочки на красиво изогнутых губах, все равно доставляло ему эстетическое наслаждение. Андреа вообще любил красивые и дорогие вещи и ценил искусство — то есть настоящее искусство, а не жалкие подделки, заполнявшие дома иных епископов, со слепой жадностью тащивших к себе все, что удалось достать.

Губы Люсии наконец-то добрались до цели, и Андреа в истоме откинул голову назад, так что перед его уже расфокусированным взглядом осталась лишь верхняя часть занимающей почти всю противоположную стену картины. На ней была изображена толпа людей, пришедшая слушать Спасителя, который проповедовал народу, стоя на скале — но сейчас запрокинувшему голову Андреа было видно только самого Спасителя, и то не слишком четко.

Художник, которому Веллармино заказал эту картину, изобразил самого Андреа — в одежде бедного пастуха и с изогнутым посохом — среди учеников, стоящих за спиной Спасителя. Картина была очень хороша, но выглядела слишком уж нескромно. Короли и главы Церкви постоянно вставляли самих себя в подобные сюжеты, но для обычного епископа вроде сеарре Веллармино это могли посчитать недопустимой наглостью. Поэтому он предпочел держать эту картину вдалеке от посторонних глаз.

Вот если он когда-нибудь займет место примаса, то это полотно сможет украсить его личные покои в Паламине — роскошном дворце последних императоров, в котором теперь правил престарелый Марциал. Паламин был последним отблеском уходящего величия — и в то же время зримым доказательством торжества нового мира, и, когда сеарре Веллармино бывал там, сердце у него всякий раз сладко замирало от надежды, что однажды он, быть может, войдет в эти залы, как хозяин, а не как обычный посетитель. Как-никак, то расстояние, которое сегодня отделяло его от верховной власти примаса, было не так уж велико в сравнении с путем, который он уже прошел от скромного послушника до одного из наиболее заметных и влиятельных епископов…

Внезапный шум за дверью вырвал Веллармино из марева удовольствия. Он испуганно вскинул голову, пытаясь осознать, что происходит, но долго раздумывать об этом ему не пришлось. Мгновение спустя в комнату вломилась целая толпа вооруженных незнакомцев самого что ни на есть пугающего вида — для разбойников или наемников они были уж слишком хорошо экипированы, и их нагрудники блестели даже в мягко затененной шелковыми занавесями комнате.

Люсия отшатнулась от епископа и завизжала.

— Заткнись, — поморщившись, велел рослый темноволосый человек, вошедший в зал одним из первых. — Никто вас убивать не собирается... Лучше не двигайтесь, святой отец! — сказал он совсем другим тоном, угрожающе и повелительно.

Сеарре Веллармино, у которого под рукой не было и не могло быть никакого оружия, послушно замер, отказавшись от попытки утереться краем простыни. Сидеть перед толпой людей не только голым, но, вдобавок ко всему, запачканным и липким было страшно унизительно, но провоцировать этих головорезов Веллармино тоже совершенно не хотелось.

В его голове мелькнуло, что, раз они сразу не бросились на него, чтобы изрубить его на куски, значит, его немедленная смерть в их планы не входила — а раз так, то он, вполне возможно, еще сможет выпутаться из этой опасной ситуации.

— Не знаю, кто вас нанял, но я могу предложить вам больше, чем они, — сказал он, прилагая все усилия, чтобы голос не дрожал и звучал рассудительно. Тихая, спокойная речь иногда удивительно хорошо действует на агрессивных, взвинченных людей — в этом Андреа Веллармино убеждался уже много раз за свою жизнь.

Темноволосый, смуглый предводитель ворвавшихся в дом разбойников усмехнулся, хищно сверкнув белыми зубами.

— Нет, не можете, святой отец, — сказал он с сумрачной веселостью. — Я вижу, вы меня не узнаете?..

Андреа ошарашенно покачал головой. Его собеседник осклабился еще шире.

— Ну разумеется. Люди вроде вас не утруждаются запоминать лица солдат и слуг... Я был личным телохранителем королевы Бьянки, когда она посещала Келермес, а сейчас служу королеве Жанне. Бог свидетель — никто в целом свете не предложит мне ничего лучше, чем возможность посмотреть, как вы будете сверкать своим голым задом в окружении этих красоток. Поднимайтесь, падре! Мы устроим вам прогулку по окрестностям, которой этот город еще долго не забудет… Люче, подними девчонку, — сказал он, дернув головой в сторону сжавшейся на полу Люсии. — А вы двое — вытащите из кровати остальных. Будут визжать или царапаться, пните их пару раз под зад.

Разрешение командира подручным Моллы, впрочем, не понадобилось. Осознав, что убивать или калечить их никто не собирается, девочки Стефании, конечно, даже не подумали сопротивляться одетым в латы мужчинам. В голове Андреа даже промелькнуло, что женщины вроде них инстинктивно умеют подлаживаться к мужчинам и не вести себя вызывающе — это в их деле главный залог самосохранения…

Самому Веллармино безропотно подчиниться грубой силе было не в пример сложнее — осознав, какой позор ему готовят, Веллармино внутренне похолодел и инстинктивно вцепился в подлокотники своего кресла. На секунду ему показалось, что даже позволить этим выродкам себя убить — и то лучше, чем подвергнуться такому унижению. Но когда подошедший к нему латник нажал ему на плечо, другой рукой приподнимая его локоть, выкрученную руку Веллармино пронзила такая боль, что он вскочил, и, подгоняемый толчками в спину, спотыкающимся шагом поспешил к дверям.

— А вот теперь, если хотите, можете визжать, кричать и плакать, — усмехнувшись, сказал Алессандро Молла спутницам епископа, когда их вслед за Веллармино вытолкнули за ворота. — Это будет даже очень кстати… Постарайтесь, девочки, не заставляйте вас подбадривать! — он ущипнул Люсию за бок, и все трое, осознав, чего он хочет, принялись послушно голосить, как мартовские кошки.

Прохожие жались к стенам, глядя на Веллармино и вопящих женщин с ужасом. Все были слишком сильно шокированы и напуганы, чтобы как-то отреагировать на происходящее. К тому же, епископский знак Негасимого Огня на шее Веллармино приводил собравшихся в смятение. Мелкие камешки впивались в голые ступни епископа, и непривычный ходить босиком Андреа поминутно спотыкался и поджимал ноги, словно цапля.

Несмотря на удушливое чувство гнева и стыда сеарре Веллармино уже мысленно прикидывал, как избежать катастрофических последствий этой ситуации. Пока все выглядело не так плохо. Его репутация до сих пор оставалась абсолютно незапятнанной. Он может утверждать, что эти люди ворвались в его дом в то время, как он отдыхал и занимался чтением, избили его слуг, раздели его догола и выволокли его на улицу в компании нескольких шлюх, которых они привели с собой. У человека в его положении всегда есть опасные недоброжелатели, а то, что главарь нападавших не скрывал собственной связи с Жанной, подкрепляло версию о том, что это нападение было всего лишь актом личной мести и попыткой очернить его в глазах его сторонников.

О том, как его голым провели по улице, будут судачить — тут ничего не поделаешь, — но даже эти толки можно обратить себе на пользу; нужно только успокоиться, поверить в собственную невиновность и заставить себя вжиться в роль святого человека, которого незаслуженно подвергли унижению его враги… Веллармино прикрыл глаза и сделал вид, что молится. При его импозантной внешности это должно было смотреться выигрышно в окружении злорадствующей солдатни. В памяти Веллармино мелькнула украшавшая покои примаса картина — окруженный воинами императора Спаситель, просящий Создателя простить собственных палачей.

— Вы, никак, решили покаяться Господу в своих грехах, святой отец?.. — с издевкой спросил Молла, заметивший перемену в его поведении. — Не торопитесь, у вас еще будет время! Марциал подыщет для вас какой-нибудь особенно суровый монастырь для провинившихся монахов, и вы сможете молиться о спасении своей души, сколько угодно… А пока — шагайте поживее, если не хотите, чтобы я велел подогнать вас хлыстом.

За пределами города девчонок отпустили, бросив им какие-то обноски — прикрыть наготу, — а на самого Веллармино натянули грубую рубаху вроде тех, которые обычно носят кающиеся грешники во время публичных процессий. Затем с Андреа грубо сдернули массивный знак Негасимого Огня, с которым он не расставался уже много лет — по правде говоря, он так сроднился с ним, что не снимал этого украшения даже в купальне или же во время своих развлечений с женщинами, что сейчас, под гогот шутившей на эту тему солдатни, действительно казалось глупым и едва ли не кощунственным. На голову Веллармино натянули мешок, и, подгоняя грубыми тычками, отвели куда-то в сторону, чтобы затем, как куль с мукой, закинуть на телегу.

Веллармино ударился о жесткие доски, почувствовал, как ему в поясницу и в колени упираются сапоги севших на скамейки вдоль бортов солдат, а потом услышал стук копыт и ощутил, как грубая телега затряслась от хода лошади. В какую сторону его везут, Андреа, которого столько дергали и тянули после того, как душный мешок лишил его зрения, сказать не мог, но благоразумно не пытался звать на помощь. Услышав крики, доносящиеся из телеги, сопровождаемой десятком вооруженных людей, никто, конечно же, и не подумает прийти ему на помощь — а вот его похитители способны обойтись с ним куда более жестоко. До сих пор они были слишком уверены в себе, чтобы затыкать ему кляпом рот или скручивать руки за спиной, но если он их разозлит, то они просто изобьют его и скрутят веревками так, что у него глазные яблоки наружу вылезут от боли. Веллармино знал, какую боль способна причинить обычная веревка, если ее завязать умеючи. Иные фанатичные еретики, которые считали, что сумеют выдержать и пытки, и костер, быстренько отрекались от своих крамольных взглядов, когда их всего лишь оставляли полежать немного с вывернутыми за спину и привязанными к лодыжкам кистями рук.

Пережитое недавно унижение мучило трясущегося на телеге Веллармино почти так же сильно, как страх за свою дальнейшую судьбу. Тут как с каким-нибудь физическим уродством — огромная плешь или раздвоенная заячья губа всегда волнует человека больше, чем уродливый лишай где-нибудь на боку или же шестой палец на ноге. Гораздо проще примириться с мыслью о своих изъянах, пока они остаются скрытыми от посторонних глаз, не навлекая на тебя чужого осуждения или насмешек. Конечно, Андреа и раньше понимал, что с точки зрения морали и принятых им обетов его поведение предосудительно. Но справедливо ли, что именно ему, из всех людей, которые не соблюдают обет целомудрия, пришлось пройти через такое унижение?..

Сам Веллармино не считал себя таким уж страшным грешником. У него было время поразмыслить о таких вещах.

В юности Веллармино едва не сошел с ума, стараясь вынести то непосильное для человека бремя, которое возложило на него церковное учение и его принадлежность к духовенству. В период его обучения у него вроде бы не было ни возможностей, ни поводов поддаться похоти — большую часть своего времени он проводил над книгами, а женщин видел только мельком и уж точно никогда не оставался с кем-нибудь из них наедине. Но, как и в историях об искушениях святых отшельников, отсутствие внешних соблазнов не мешало ему постоянно находиться в состоянии борьбы с самим собой. Греховные мысли осаждали его и во сне, и наяву. Сны молодого Веллармино заполняли такие сюжеты и картины, что даже завзятый скептик мог бы убедиться в дьявольской природе этих наваждений — иначе никак нельзя было бы объяснить, как именно в его воображение, лишенное всякой подпитки извне, могли проникнуть подобные образы.

Посты, как и поданный исповедником совет бороться с искушением при помощи физического утомления, давали только кратковременный эффект, и, после коротких и полных радостного самообольщения периодов затишья Веллармино снова просыпался на липких простынях, а то и вовсе с рукой на собственном естестве. Полное воздержание было чем-то немыслимым, все время ускользающим из рук — хотя тогда ему казалось, что он просто прилагает недостаточно усилий, чтобы обуздать свои порывы, и вся его жизнь проходила между взлетами восторга, экзальтации и веры в то, что с помощью молитв и строгой дисциплины он сумеет удержаться от соблазнов — и всякий раз следующего за этим падения все в ту же бездну темного стыда и отвращения к себе.

Конечно, первый случай, когда он нарушил обет целомудрия, поначалу показался ему катастрофой и крушением всей его жизни. В тот момент ему казалось, что это кладет конец всем его устремлениям — как может он, запятнанный таким грехом, строить карьеру в Церкви и учить кого-то благочестию?! Андреа был осведомлен о том, что многие монахи и священники не соблюдают целибат — как и о том, что многие прелаты куда больше озабочены приобретением мирских богатств, чем выполнением своей священной миссии. Но до момента своего падения Андреа равно презирал и первых, и вторых. Он был уверен в том, что, если ему суждено когда-нибудь стать частью Церкви Негасимого Огня, то он уж точно никогда не пополнит ряды этих презренных самозванцев, чей порочный образ жизни и явное лицемерие подтачивали в людях веру в Церковь и всякое уважение к её прелатам.

В таком пароксизме угрызений совести и черного отчаяния, в каком он пребывал тогда, люди иногда совершают самые безумные поступки. К счастью для него, всякое сильное и длительное напряжение, если оно не убивает человека, рано или поздно истощается само собой. В конце концов все его чувства притупились, как у человека, выздоравливающего после затяжной болезни. Поразмыслив, он решил, что жития святых, преодолевших все соблазны плоти, потому и вызывают восхищение других людей и бережно передаются из поколения в поколение, что большинство людей на такой подвиг не способны. И если его уверенность, что он может сравняться с этими святыми в целомудрии, не выдержала столкновения с реальностью — то только потому, что сама эта вера была проявлением его гордыни и напрасным самообольщением.

Возможно, служители Церкви не во всем и не всегда способны соответствовать тем идеалам, которые они проповедуют, но это само по себе еще не значит, что их проповедь бессмысленна. Пусть идеал недостижим для большинства людей, но стремление к совершенству — это то, что поднимает людей над животными и делает их подобными Богу.

Если посмотреть на дело непредвзято, девушки вроде Люсии и Мариты имели все основания радоваться клиенту вроде Веллармино.

Не в пример многим другим мужчинам, он не питал склонности к жестокости и не имел каких-либо экстравагантных вкусов, и к тому же был не жадным — всегда давал им немного денег сверх того, что уже заплатил Стефании, делал разные мелкие подарки и охотно позволял им угощаться сладостями, фруктами и дорогими винами, которые держал на вилле. Уродом он тоже не был — несмотря на то, что возраст Веллармино неумолимо приближался к пятидесяти годам, он обладал породистой и импозантной внешностью, и, раздеваясь догола, не чувствовал себя смешным и жалким, как мужчины с толстым брюхом и обвисшим задом. Его матово-смуглое лицо с большими, выразительными темными глазами было красивым и внушительным, как бюст какого-нибудь древнего патриция, и эта красота немало способствовало успеху произносимых Веллармино проповедей — людям нравится, когда священник отличается внушительной и благородной внешностью.

Словом, если уж принять мир таким, каков он есть, надо признать, что женщины всегда будут предлагать себя тому, кто может оплатить подобные услуги. А раз так, то и связь с Веллармино приносила девушкам Стефании скорее благо, а не зло.

С Джулией он, конечно, зашел слишком далеко — их кровное родство и ее юный возраст делали эту историю скандальнее, чем Веллармино бы хотелось. Но девушки в семье Веллармино всегда взрослели рано, и в свои одиннадцать Джулия, крупная, рослая девочка с уже наметившейся грудью, выглядела старше своих лет, а ее мать, заметив, каким взглядом посещающий их дом епископ смотрит на свою племянницу, явно подучивала дочь, как следует себя вести, чтобы сильнее раздразнить возникшее в нем вожделение.

Но он все же старался удержаться от соблазна — видит Бог, старался! Даже когда мать Джулии, сноха сеарре Веллармино, фактически подкладывала дочь ему в постель, он поначалу просто тискал Джулию, как красивую куклу… Такой гладкой, нежной, восхитительно атласной кожи не было ни у какой другой из его женщин, и Веллармино полагал, что может бесконечно наслаждаться просто тем, чтобы целовать, сжимать и гладить тело Джулии, казавшееся ему чересчур невинным для более взрослых ласк. Но, разумеется, в итоге он все же не смог сдержаться, и племянница стала его любовницей в полном смысле слова. Но ведь Джулия, по сути, была счастлива! Пусть он и поступил недопустимо — но ведь Джулия не обвиняла, а, наоборот, охотно ластилась к нему, выпрашивала у него подарки, требовала, чтобы он ее любил и проводил с ней больше времени, а ее недовольство принимало форму обычных капризов, претензий и ревности.

Если бы она ненавидела его и чувствовала себя его жертвой, то она, конечно же, вела бы себя с ним совсем иначе…

Под все эти размышления дорога показалась Веллармино бесконечной.

Только когда день уже клонился к вечеру, и воздух сделался прохладным, его наконец-то вытащили из телеги. Он едва способен был пошевелить затекшими ногами, но далеко идти не пришлось — вскоре его втолкнули в какое-то помещение с земляным полом и сдернули с его головы мешок.

— Дайте ему воды, — распорядился Молла. И насмешливо взглянул на Веллармино. — Отдохните, пока мы меняем лошадей, святой отец. На случай, если вам после всех пережитых потрясений нужно облегчиться — я видел в углу подходящее ведро…

Веллармино постарался сохранить бесстрастный вид, чтобы не показать, как сильно его задевают грубые насмешки Моллы. Привычка к уважительному отношению других людей, укоренившаяся в нем за время его епископства, делало чувство унижения ещё более острым. Веллармино должен был признать, что, хотя он по долгу службы постоянно проповедовал смирение, сам он едва ли отличался этой добродетелью. «Да простит меня Бог, но, если я отсюда выберусь, то этот Молла может не рассчитывать, что я буду благословлять своих врагов, как призывал Спаситель!.. — отводя глаза от своего мучителя, подумал Веллармино сумрачно. — Если я за что-нибудь и помолюсь — то разве что за то, чтобы он побыстрее свернул себе шею — и в последние минуты своей жизни чувствовал себя не лучше, чем я чувствовал себя в его руках».

Несмотря на эти размышления, Андреа все-таки воспользовался предложенным ему ведром. Неизвестно, сколько еще ему придется трястись в телеге, а обмочиться Веллармино совершенно не хотелось. Один из двоих солдат, оставленных Моллой в сарае, где заперли Веллармино, подхватил ведро и заявил, что вынесет его наружу — достаточно, мол, того, что им наверняка придется перекусывать в этом сарае, вместе с пленником, так что вонючее ведро под боком им уж точно ни к чему. С Андреа остался только темноглазый и темноволосый молодой солдат, которого он запомнил лучше остальных. Телохранитель Бьянки назвал его «Люче».

Этот подручный Моллы не имел акцента, свойственного уроженцам Ньевра, и Андреа быстро понял, что насилие, которое они с подельниками учинили в отношении епископа, вызывает у него больше дискомфорта, чем у других членов той же банды. В Келермесе духовенство уважали куда больше, чем в столице, и виновность Веллармино в нарушении своих обетов вряд ли могла перевесить в глазах молодого человека ощущение, что они совершили святотатственный поступок.

Проблеск озабоченности в его взгляде мог быть для Андреа Веллармино последней надежной на спасение. Если его намерены похитить и доставить в Ньевр, то ему необходимо найти способ вырваться из рук этих людей — поскольку трудно было усомниться в том, что, попади он в руки Жанны, за его жизнь нельзя будет дать ломанного гроша. Марциал слишком слаб и нерешителен, чтобы надеяться на его помощь. Если он рассчитывал спастись, то нужно было действовать без промедлений.

Веллармино обернулся к Люче и устремил на него напряженный взгляд своих красивых глаз — этот строгий и скорбный взгляд всегда отлично действовал на грешников на исповеди.

— Вы отличаетесь от остальных людей в вашем отряде. По вам видно, что вас беспокоит то, что приходится делать, — быстро и негромко сказал он своему стражу, стараясь вложить в эти слова всю силу убеждения. — Любой, кто поднимает руку на служителя церкви, обрекает свою душу вечному проклятию. Прошу вас, сын мой, подумайте, в каком постыдном деле вы участвуете!

Дверь приоткрылась, заставив Андреа вздрогнуть — не от обдавшего его холодного воздуха, а от грубого смеха Алессандро Моллы.

— Ну, уж Люче-то вам наверняка не сын! — с сарказмом сказал он. — А вот судьбой вашего сына сейчас в самом деле интересуются все, включая самого святейшего отца. Монахиня из храма Элоизы Исповедницы — некая сестра Мария, которую вы растлили, — утверждает, будто вы забрали у нее новорожденного ребенка и унесли его сразу же после его рождения, пообещав отдать его кормилице…

Телохранитель Жанны говорил отчетливо и громко, явно адресуя свою речь не только Веллармино, но и находившимся снаружи людям из его отряда.

— …Вы пообещали этой женщине, что, когда вы подыщете приемную семью для вашего с ней сына, вы дадите ей возможность увидеть ребенка снова — но, поскольку с того времени прошло уже два года, а вы постоянно отделывались от неё разными отговорками, и под конец вообще перестали посещать их монастырь и запретили ей вам докучать, она рыдает и кричит, что вы, должно быть, бросили ее несчастное дитя в Старый канал сразу после его рождения… Вам стоит напрячь память и припомнить, куда вы дели ребенка. На ваши развлечения со шлюхами и развращение монашки Церковь Негасимого Огня еще может закрыть глаза — для Божьих слуг это обыденное дело! — но детоубийство — это уже слишком, — не скрываясь, издевался Молла. — В таком деле никто вас защищать не станет, и вас выдадут мирским властям, как заурядного убийцу… Так что, если вы и в самом деле утопили вашего бастарда, то найдите, на худой конец, ребенка подходящих лет, которого возможно будет предъявить суду.

Внутри у Веллармино все похолодело.

— Если какой-то несчастной монашке взбрела в голову идея утверждать, будто бы она имела от меня ребенка, то, определенно, эта женщина просто безумна… — непослушными губами выговорил он. Молла бесцеремонно продолжал :

— Больше, чем судьба вашего сына, всех сейчас интересует разве что судьба вашей племянницы… Марциал забрал её в свой дом, и ей, кажется, удалось смутить святейшего отца рассказами о том, как именно вы исполняли свою роль опекуна. Конечно, тут ещё и сводничество её матери. Но, даже если эта достойная женщина готова была торговать собственной дочерью, это вряд ли оправдывает то, что вы решились на кровосмешение, да еще и не постеснялись затащить в свою постель девочку, у которой на тот момент еще даже не начались обычные женские кровотечения…

— Все это ложь и клевета! — выпалил Веллармино, чувствуя, что волосы шевелятся на голове от ужаса. При мысли о Джулии, которая своим хнычущим голоском рассказывает все эти детали Марциалу, стыдливо потупив глазки долу, его прошибал холодный пот. В груди епископа клокотал гнев. Мелкая дрянь явно не чувствовала себя жертвой, когда вымогала у него шелка и драгоценности — но теперь, раз уж все вышло на свет Божий, то она, конечно, предпочтет выглядеть бедной деточкой, а не развратной девкой, получавшей удовольствие от собственного положения… и да, от их постельных игр тоже, что бы она там теперь ни говорила!..

Его мучитель грубо рассмеялся.

— Ну нет уж, Веллармино, ложь и клевета — это по твоей части, а я тебе говорю о фактах. Сделай одолжение — избавь моих людей от своих проповедей… Попался с членом во рту у шлюхи — а теперь толкует о спасении души! Сразу видно истинного сына Церкви…

Веллармино стиснул руки в кулаки.

— Ты богохульствуешь!.. — не удержался он. За годы своей жизни в Келермесе он не раз встречал людей, позволявших себе нападки на пороки духовенства, но никто не смел замахнуться на саму Церковь и ее учение. В свите Жанны мятежные настроения явно зашли гораздо дальше… Это само по себе было свидетельством того, что Веллармино понял уже много лет назад — отдельные служители Создателя всегда несовершенны и подвержены различным слабостям и недостаткам, но подобные несовершенства — все же лучше, чем анархия и хаос, которые сперва прикрываются заботой о морали, а кончаются полнейшим отрицанием морали, Бога и порядка. Каждый, кто стремится обличить пороки духовенства — это рыщущий вокруг вверенного Церкви стада волк в овечьей шкуре, который изображает из себя слугу Создателя, чтобы в конечном счете подорвать его учение. И именно поэтому Церковь должна бороться с этими волками и всегда поддерживать своих — даже если на первый взгляд подобный вывод кажется циничным и не соответствующим божьим заповедям.

Марциал, не понимавший этого — просто старый дурак… Он оглянуться не успеет, когда эти волки сбросят свои шкуры и оскалят на него свои клыки. Пока же Молла скалился на Веллармино, насмешливо сверкая в полумраке старого сарая белыми и острыми зубами.

— Ничего страшного, святейший даст мне отпущение грехов… — заверил он. — А ты — лучше захлопни пасть, если не хочешь, чтобы мои люди окунули тебя в выгребную яму. Это точно охладит твой проповеднический пыл.

Лето в этом году выдалось слишком жарким, но из приоткрытого окна все же тянул приятный ветерок.

Жанна откинулась на уложенные в кресло подушки, поглаживая свой уже округлившийся живот — жест, который она бы не позволила себе при посторонних, но перед Ксаратасом стресняться было так же глупо, как и перед кем-то из своих служанок. От Ксаратаса, как и от этих женщин, не нужно было скрывать, что у неё есть тело, а у этого тела есть свои потребности. Маг знал, что от беременности у нее болит спина и опухают ноги, что ее изводит тошнота и головокружения, и что ей страшно надоело постоянно просыпаться по ночам, чтобы выбраться из постели и дойти до отгороженной уборной, чтобы помочиться — растущий у нее в животе ребенок словно сплющивал все остальные органы, так что теперь Жанне хотелось облегчиться, даже если она выпила всего полчашки.

Казалось бы, из-за всех этих мучений она могла бы почувствовать неприязнь к этому еще не рожденному ребенку, ради которого ей приходилось терпеть столько неудобств, а в перспективе — пережить мучительные роды. Но, как ни странно, Жанна испытывала скорее чувство удовлетворения. Доставляющий до сих пор одни только заботы Генрих наконец-то сделал хоть что-то полезное, и вскоре союз Алезии и Аркнея будет закреплен рождением наследника, а за первым ребенком последуют и другие. Учитывая внешность и здоровье ее мужа, можно было ожидать, что их общие дети родятся здоровыми и миловидными — а что касается характера и воспитания, то здесь уж Жанна постарается не допустить, чтобы их дети выросли такими же пустоголовыми и легкомысленными, как отец.

Если ей очень повезет, то, может быть, между ней и этим еще не родившимся ребенком когда-нибудь установится такая же глубокая и искренняя связь, которая соединяла ее с матерью. Да… стать для своего будущего ребенка такой же близкой, какой для нее когда-то была Бьянка — это было бы чудесно, и при одной мысли о чем-то подобном Жанна ощущала в груди странное тепло, а сердце начинало биться чаще, как у девочек, когда те фантазируют о браке и любви.

Они с Бьянкой очень любили друг друга и, сколько Жанна себя помнила, с матерью ей было интереснее, чем с любой из придворных дам или своих подруг. Но у них было много общего — склонности, интересы, образ мыслей… Жанна понимала, что такое совпадение — скорее редкая удача, чем закономерность, и что очень часто люди обнаруживают в своих детях незнакомых и чужих людей, с которыми их, в сущности, объединяет только кровное родство — если бы не естественная, инстинктивная любовь к своим родным, то эти люди никогда не захотели бы поддерживать друг с другом близких отношений и не стали бы друзьями. Мысль о том, что у них с ее ребенком может получиться так же, не то чтобы изводила Жанну днем и ночью — она полагала, что вынесла в своей жизни уже достаточно разочарований, чтобы не бояться новых! — но все-таки, если она позволяла себе задержаться мыслью на такой возможности, она испытывала смутную тревогу и печаль, как будто лишилась чего-то, чем никогда не владела.

Словом, она не испытывала к находившемуся в ее животе ребенку ни неприязни, ни любви — он был для нее незнакомцем, с которым им только предстоит узнать друг друга. Слишком важным незнакомцем, чтобы не желать его любви и не бояться, что они окажутся чужими друг для друга, но при этом слишком эфемерным, чтобы начинать любить его уже сейчас.

— Так что там с Веллармино? — спросила она у мага.

— Все как нельзя лучше, — белоснежные зубы Ксаратаса свернули на темном, покрытом шрамами лице. Он был доволен и не собирался этого скрывать. — Расследование по поводу его ребенка показало, что этот благочестивый растлитель монашек засунул младенца в приют для подкидышей, где тот довольно быстро умер от отсутствия приличного ухода. Веллармино — это, как вы понимаете, не бедная поденщица, которой нечем было прокормить ребенка, так что все были возмущены, что он даже не позаботился пристроить своего бастарда как-нибудь получше. Хотя, полагаю, в тот момент он был доволен, что единственное доказательство его поступка естественным образом исчезло, и не думал, что когда-нибудь все станут обсуждать его жестокосердие.

Жанна кивнула.

— Большинство клириков стремится обеспечить своим внебрачным детям хорошее место в мире. Обычно они подыскивают для них место прямо в церкви, выдавая за своих племянников или взятых на воспитание сирот…

— Видимо, для праведного Веллармино постоянно видеть у себя под носом живое свидетельство того, как он далек от своих проповедей и трактатов, было слишком неприятно, — с удовольствием сказал Ксаратас. — Разве не смешно, что именно Андреа Веллармино выступал одним из главных обвинителей по делу вашей матери? Вот уж, действительно — чем громче какой-нибудь из этих святош вопит про целомудрие, тем больше за ним самим числится грязных грешков. Хотя, конечно, тринадцатилетняя племянница — на такой сказочный улов я даже не надеялся!

Жанну покоробило от его тона. Веллармино и его племянницу активно обсуждали при дворе, и Жанна не могла отделаться от ощущения, что разглагольствования придворных и тот тон, которым они говорили о ее несчастье, пачкают честь этой девочки ничуть не меньше, чем поступки ее дяди.

— Судьба его племянницы — не тема для насмешек, — резко сказала она. — Лучше скажи, как обстоят дела с обвинениями, которые Веллармино выдвинул против меня.

— Здесь все идет по плану, — заверил Ксаратас. — Князья церкви поняли намек и поспешили откреститься от своего грешного собрата. Теперь Веллармино обвиняют в ереси — его слова о темной магии в Алезии идут вразрез с учением о том, что там, где правит Церковь Негасимого Огня, темная магия бессильна. Таким образом, его слова подрывают авторитет Церкви и являются сомнением в могуществе Создателя. Либо Веллармино отречется от своих последних обвинений, либо его бывшие товарищи осудят его, как еретика.

— И сожгут на костре… — задумчиво сказала Жанна, ощущая, что в груди у нее неприятно кольнуло от этой мысли. Если бы сеарре Веллармино решили казнить за то, что он обрек на смерть ребенка несчастной монахини или растлил свою одиннадцатилетнюю племянницу, она сказала бы, что туда ему и дорога. Но если его сожгут за то, что он пытался раскрыть миру правду о Ксаратасе и самой Жанне, то, при всех своих пороках и преступлениях, Андреа Веллармино погибнет, как мученик, пытавшийся предупредить других людей о совершенно истинной угрозе…

— Полноте, ваше величество! — парировал Ксаратас. — Вы в самом деле полагаете, что Веллармино способен пойти на смерть ради того, чтобы спасти людей от моей жуткой темной магии? Да за кого вы его принимаете?.. Недели не пройдет, как он откажется от своих обвинений и будет на коленях просить у своих единоверцев простить ему его заблуждения…

Жанна должна была признать, что Ксатарас, скорее всего, прав. Сеарре Веллармино не выглядел человеком, способным пожертвовать собой, о каком бы важном вопросе ни шла речь.

— Как думаешь — Марциал понимает, что Андреа Веллармино сказал правду? Или же он в самом деле думает, что Церковь Негасимого Огня не допускает магию на материк?.. — спросила она у Ксаратаса. Тот презрительно усмехнулся.

— Марциал — просто выживший из ума старик. Я вполне допускаю то, что человек вроде него способен верить в могущество своей Церкви, — сказал он. — Но большинство епископов из его окружения точно не столь наивны. Они, несомненно, понимают, что эпизод с Веллармино — это лишь предупреждение. Если кто-то из них захочет пойти по его стопам и поддержать те обвинения, которые он выдвинул — все их грязные тайны, в свою очередь, недолго будут оставаться тайнами. Учитывая то, какую благочестивую жизнь ведут эти прелаты, мы можем устроить им такую встряску, по сравнению с которой их мифический Последний Суд покажется им сущим пустяком... Я гарантирую, после случившегося с Веллармино ни один из них не станет лезть в ваши дела. Так что их смело можно сбросить со счетов. Куда важнее, на мой взгляд, вопрос о том, что заставляет вас так дорожить мнением этой своры лицемеров. Чего ради вы храните верность их лживой доктрине, на которую сами они плюют? Разве не странно так упорно сохранять детские предрассудки, уже зная, что все то, что вам внушали, оказалось ложью?..

Жанна вынудила себя рассмеяться, хотя ей, по сути, было ни капли не весело.

— Ты что, решил воспользоваться случаем с Андреа Веллармино, чтобы пытаться склонить меня к вероотступничеству?.. Ловко, нечего сказать!

Ксаратас не смутился.

— Я и раньше уже говорил, что я не понимаю вашей преданности этой церкви. Разве их учение не умаляет вашу власть, внушая людям, что Создатель велел женщине служить и подчиняться мужу? По их логике, Господь желал, чтобы вы подчинялись Генриху, поскольку даже королева — прежде всего женщина, чей господин — ее супруг. Думаю, будь я женщиной, ничто на свете не заставило бы меня быть приверженцем подобной церкви.

На сей раз Жанна усмехнулась хоть и мрачно, но куда более искренне.

— Ну, ну, Ксаратас, вам уж точно не к лицу обвинять в чем-нибудь подобном нашу церковь! Мужчины насаждают подобные взгляды при любой религии. Разве у вас на Островах женщины стоят выше, чем в Алезии? Если не ошибаюсь, все совсем наоборот... Или, к примеру, вспомните имперцев...

Ксаратас прищурился.

— Я говорю не об империи или Архипелаге, а о вас... Мужчины насаждают подобные взгляды, потому что они обладают властью — ведь любой, кто обладает властью, должен укреплять и защищать её. И если власть и сила в этом государстве принадлежит вам, то с какой стати вам мириться с вредными для вас идеями? Из ложного смирения и благочестия? Из преданности церкви, которая отравила вашу мать?..

Жанна ощутила приступ раздражения. В своем желании добиться своих целей Ксатарас никогда не знал, где следует остановиться. Он, бесспорно, был умен — даже очень умен! — но вместе с тем часто не понимал самых простых вещей. Например, он полагал, что напоминание о судьбе Бьянки вызовет у Жанны гнев против церковников из Келермеса — но ему не приходило в голову, что его готовность цинично использовать смерть ее матери для достижения собственных целей вызовет у неё отвращение.

— Мне, видимо, следовало предпочесть ваших богов, которые требуют человеческих жертвоприношений, — ощетинившись, сказала она магу. — Ты этого добиваешься, не так ли? Может, ты даже надеешься, что после этого мы станем вместе ковыряться в требухе преступников, которых я отказываюсь отдавать тебе сейчас?..

Ей хотелось посильнее задеть мага, но Ксаратас смотрел на нее с такой невозмутимостью, как будто они вели самую обычную дискуссию.

— Я понимаю, наши ритуалы кажутся вам неоправданно жестокими. Но, если я не вижу ничего дурного в том, чтобы приносить в жертву насильников, убийц и прочих выродков, то ваша церковь пытает и казнит еретиков, которые вообще никого не убивали. А когда ваши церковники делают из мальчиков евнухов, чтобы те сохранили свой красивый голос для служения Создателю — это разве не жертва? И разве страдания всех тех людей, которых ваша церковь принуждает к целомудрию — это не жертва Богу, и притом гораздо более жестокая, чем внутренности жертвенных животных?.. — Ксаратас подождал, пока опешившая Жанна что-нибудь ответит, но, не дождавшись возражений, удовлетворенно продолжал — На мой взгляд, единственная разница между этими жертвами — лишь в том, что _наши_ боги в самом деле принимают наши жертвы и дают нам то, о чем их просят, в чем вы уже могли убедиться лично. Тогда как в вашем случае эти страдания никуда не ведут и ничему не служат — если, разумеется, не считать результатом власть и процветание для кого-нибудь вроде Веллармино. Я не думаю, что вас способны останавливать детские сказочки о демонах и темных силах. В глазах представителей любой религии чужие боги — демоны. Конечно, очень соблазнительно считать своих единоверцев — слугами Света, а их оппонентов — инструментом зла. Но, если я могу понять, почему вы можете считать меня слугой и инструментом темных сил, то я не вижу никакой причины, почему умная женщина вроде вас должна считать своих единоверцев сторонниками истинного и благого Бога. Чем, скажите на милость, слуги Спасителя лучше моих единоверцев на Архипелаге, и что дает вам хоть какое-нибудь основание считать, будто они — на стороне добра?.. Люди, на мой взгляд, везде примерно одинаковы, будь то на Островах или в Алезии. За всю свою долгую жизнь я ни разу не видел никакого доказательства тому, что представители какой-нибудь религии были бы добродетельнее, милосерднее или честнее, чем все остальные. Хотя нет — пожалуй, в том, что касается честности, я отдам предпочтение своим единоверцам перед вашими. У нас люди, во всяком случае, открыто добиваются того, чего хотят, а не изображают лицемерное смирение и благочестие…

Жанна почувствовала головокружение. Приступы тошноты, которые так сильно досаждали ей в те часы, которые она обычно отводила государственным делам, в эту минуту вызвали у нее такую же радость, как у тонущего человека в море — обломок сломанной мачты, за которую можно уцепиться в этом смертельно опасном хаосе.

— Поговорим потом, — сказала она магу, прижимая к губам тыльную сторону ладони и невольно морщась от запаха втертых в кожу благовоний. Обычно запах лавандового масла и сандалового дерева был ей приятен, но сейчас он казался резким и отвратительным, как запах рыбных прилавков у речных причалов. — Налей мне мятной воды и позови кого-нибудь из моих служанок. Да, и открой окно пошире! Меня, кажется, опять мутит…