Жанна (джен)

Плечо у послушника распухло, как подушка. Воспаленная кожа вокруг магического Знака была плотной и горячей, от нажима из врезанных в кожу линий выступала темно-бурая и дурно пахнущая жидкость — разом сукровица, кровь и гной. Грейгу казалось, что все Знаки, нанесенные на его собственное тело, отзываются на это зрелище болью и жжением. Риу вздохнул, прикрыл рану чистой тряпицей и вернулся к общему осмотру. Посчитал пульс, ощупал узлы под челюстью больного, отметил горящую от лихорадки кожу и подумал, что этому парню, по-хорошему, надо было прийти в лазарет еще вчера.

Пока он занимался своим делом, послушник смотрел на Грейга воспаленными, налитыми кровью глазами, и в этом взгляде читался страх.

— Мизар получил Знак вместе со мной. Но у него почти все зажило.

— Мне сказали, что ночью ты кричал. Кошмарный сон?

— Да… То есть нет, — парень сглотнул. — Я видел… ужасные вещи. Наяву, а не во сне. Я видел, как по мне ползают змеи, и я слышал голос, который приказывал этим змеям меня убить… — голос больного дрогнул и сорвался. — Я не хочу сойти с ума! Не хочу стать таким, как эти… — он в отчаянии дернул подбородком в сторону двери, отделявшей палату для раненых аднерари от других помещений Дома Тишины.

— Успокойся. Лихорадка, боль, галлюцинации после получения магического Знака — обычное дело. Особенно если это Знак был первым. То, что твой приятель перенес это сравнительно легко — скорее исключение, чем правило, — решительно ответил Грейг. — Когда я получал последний Знак, то у меня тоже были ужасные видения.

— Но я не просто видел этих змей. Я чувствовал, как они ползают по мне. Я был уверен в том, что они настоящие…

Грейг подавил тяжелый вздох. Нет смысла убеждать кого-то в том, что с ним все будет хорошо, если вы оба понимаете, что положение опасное. Поколебавшись, Грейг поднялся с табурета и присел прямо на край больничной койки.

— Давай говорить начистоту, — предложил он. — Никто не может обещать тебе, что с тобой все будет в порядке. Ты ведь понимал, на что идёшь. Получить Знак — все равно, что принять яд. Кто-то отделается недомоганием, кто-то серьезно заболеет, кто-то может даже умереть. Я понимаю, что тебе страшно. Но ведь была какая-то причина, из-за которой ты не побоялся пойти на такой риск. Так что перестань прислушиваться к своим ощущениям и беспокоиться, не станет ли тебе хуже — этим ты себе уж точно не поможешь... Магия использует твой страх против тебя, она пытается тебя ослабить, чтобы подчинить твое сознание и завладеть им безраздельно. Если ты думал, что будешь сражаться с магией и ее слугами, когда закончишь обучение и станешь полноправным аднерари, то ты ошибался. Ты должен сражаться с магией прямо сейчас. Люди довольно часто думают, что решающий момент ждет их когда-то в будущем, и забывают, что каждый момент — решающий. Так что перестань бояться и жалеть себя и соберись. Другого дня, чтобы проверить свои силы, у тебя не будет. Наше главное сражение — всегда сегодня.

— Откровенно говоря, это звучит не очень обнадеживающе, — криво ухмыльнулся его пациент. Но по его лицу Грейг видел, что его слова сработали, так что он просто хлопнул послушника по колену и сказал.

— Ну, что поделаешь! Иногда «утешение» и «помощь» — совершенно не одно и то же. Отнесись к происходящему, как к самой важной битве в своей жизни, cобери все силы — и не дай магии победить. В конце концов, именно ради этого мы здесь и собрались.

Грейг встал и собирался уходить — обход больничного крыла на это утро был уже закончен — но послушник явно не хотел отпускать его и снова оставаться в одиночестве, наедине с болью и со своими страхами. Желая затянуть их разговор, он спросил уже повернувшегося к двери Грейга :

— А твои видения… ты тоже видел змей, или это было что-то другое?

Грейг нахмурился — не потому, что любопытство пациента казалось ему бестактным, а из-за того, что было бы нелегко рассказать этому парню о своих видениях, так чтобы он хоть что-то понял. Змей и всевозможных чудовищ, которых время от времени упоминали получавшие магические Знаки, он не видел. Все его видения были связаны с Алезией — война, в которой он участвовал, Ксаратас, Жанна, Сайм и Хелен… Послушник со свежей, воспаленной раной на плече, должно быть, видел в жизни слишком мало по-настоящему страшных вещей, и магия могла извлечь из его спутанного лихорадкой и болью сознания только самые простые образы — чужой враждебный голос, яд, ощущение призрачных змеиных тел, обвившихся вокруг тебя во сне… Если бы ему не было неловко обижать этого юношу, то Грейг мог бы сказать, что ему повезло — это гораздо лучше, чем видеть тальмирийца, которого солдаты узурпатора привязали к дереву, выпустив ему кишки и оставив его медленно истекать кровью на палящем солнце. Грейг в своем видении поступил точно так же, как он сам и его люди поступали в таких случаях — подошел к умирающему, чтобы его добить. Но, если в реальности те бедняги умирали быстро — они уже были полумертвыми к тому моменту, когда Грейг с его отрядом натыкались на очередные страшные «послания» своих противников — то в его лихорадочных видениях раненый был в полном сознании. Грейг доставал кинжал, и острие входило пленнику под челюсть — через артерию на шее в мозг, мгновенная и почти безболезненная смерть, выучка Алессандро Моллы, многократно отработанная на своих солдатах, когда спасать какого-то раненого было уже поздно — можно было только избавить их от долгой бессмысленной агонии. Но только привязанный к дереву раненый не умирал — ни после первого, ни после второго и третьего удара Грейга. Мухи ползали по его кишкам, кровь текла Грейгу на руки, а раненый кричал, кричал, _кричал_, и умолял о милосердии, а потом, через несколько минут — уже проклинал Грейга, как будто бы это он привязал его к дереву и выпустил ему кишки, поскольку для него уже не было никакой разницы — солдаты узурпатора или Грейг Риу — оба заставляли его мучиться и причиняли ему боль, не слушая ни его воплей, ни просьб о пощаде. И в процессе Грейг внезапно сознает, что это — не какой-нибудь попавшийся солдатам узурпатора крестьянин, а ставший неузнаваемым от боли Саймон.

«Как было бы здорово увидеть этих твоих змей!..» — посмотрев на послушника, подумал он.

— Я видел… разные вещи из моего прошлого, — сказал он после паузы. — Людей, которых знал в Алезии. Разные эпизоды из моих воспоминаний — только совершенно искаженные, как обычно в кошмарах.

На лице послушника мелькнуло разочарование. Он, очевидно, ожидал услышать от него что-нибудь более ужасное и драматичное, и сейчас, может быть, даже подумал про себя, что Грейгу его понять — кошмары, в которых реальные люди и вещи предстают в каком-то жутком свете, снятся каждому, а вот попробовал бы Грейг проснуться от того, что на нем копошится куча ядовитых гадов!..

Риу чуть заметно улыбнулся.

— Я смешаю для тебя успокоительное и снотворное, — сказал он парню. — Выпей его днем, после обеда. При солнечном свете магия слабеет — может, потому, что днем люди чувствуют себя в большей безопасности, чем в темноте. Если тебе повезет, поспишь спокойно. А ночью займем тебя каким-нибудь полезным делом. Я сегодня на дежурстве, дам тебе ступку и пестик, будешь готовить лекарства для больных. Магии тяжелее завладеть чьим-то сознанием, когда твой ум и руки чем-то заняты.

Грейг вышел, все еще помимо воли продолжая размышлять о разговоре о кошмарах. В последнее время направление его страшных видений изменилось — теперь они были направлены не на события его прошлого, а на его _будущее_ — и в каком-то смысле это было даже хуже, потому что он уже не мог, придя в себя, сказать себе : все это бред, мне просто померещилось, на самом деле ничего такого не было. Магия оставалась с ним не только внутри этих видений, но и наяву, нашептывая, что _все так и будет_, что те ужасы, которые он видел в своих лихорадочных видениях, естественны и даже неизбежны.

Новости обычно поступали в крепость от дозорных из Рассветного копья, которые встречались с жителями прилегающих к пустыне поселений. Грейг нетерпеливо дожидался возвращения дозорных из рейдов, надеясь услышать какие-нибудь новости об Алезии и Жанне. Чаще всего эти его надежды были тщетными. Если происходящее в Аратте живо интересовало местных жителей, то все, что было связано с Парсосом и двором Великого Царя, уже казалось им событиями из другого мира, тогда как до Алезии или Бескара местным пастухам и вовсе не было никакого дела. В детстве Грейга местные крестьяне тоже куда больше обсуждали уличную драку в Хилнсе, чем войну с бескарцами, которую вели рыцари вроде Ульрика. Вспышка общего интереса к дальним странам, случившаяся в начале Священных войн, к моменту рождения Грейга почти полностью сошла на нет — во всяком случае, его соседи толковали с Саймоном о чем угодно, кроме его приключений на Архипелаге, и не проявляли почти никакого любопытства к жизни Островов, за исключением каких-то частностей, которые казались им забавными, в стиле — «а правду говорят, что в пустыне так жарко, что на камне можно запечь яичницу?», «а правда, что каждый вельможа с островов держит у себя целый бордель с рабами для утех?», «а что, эти островитяне в самом деле бреют каждый волосок на своем теле, не считая головы? А женщины, Сайм, женщины — они тоже все бритые?..» — и тому подобная ерунда. Так что у Грейга, положа руку на сердце, не было законных оснований пенять местным жителям на их нелюбопытство. Но он все равно расстраивался, когда вернувшиеся из дозора аднерари в очередной раз качали головой и разводили руками, выражая молчаливое сочувствие к его тревоге.

Тем не менее, новости все же доходили — с опозданием, теряя по пути массу важных деталей, но в конечном счете все же доходили, и все эти годы Грейг собирал по крупицам все, что мог узнать о Жанне и событиях в Алезии.

Так, например, он знал о том, что в первый год его учебы в цитадели аднерари группа влиятельных церковников пыталась обвинить Жанну в занятиях темной магией. Ее главный обвинитель, епископ Андреа Веллармино, впрочем, сразу после этих обвинений оказался жертвой небывалого скандала — его поймали в компании трех шлюх и голым прогнали по городу, монашка из опекаемого им монастыря обвинила его в совращении и в том, что она родила от него ребенка, которого сеарре Веллармино у нее забрал и, отдав в бедный городской приют, обрек на смерть. И, наконец, тринадцатилетняя племянница епископа заявила, что Веллармино растлил ее в возрасте одиннадцати лет и на протяжении двух лет поддерживал эту кровосмесительную связь прямо в доме у ее матери. Церковники из Келермеса отшатнулись от своего грешного собрата, как от прокаженного — как всегда и бывает в церкви или при дворе после громких разоблачений чьих-то преступлений и пороков, даже если сами факты были, в сущности, известны всем задолго до скандала. Но самое главное — собратья Веллармино поняли, что громкое разоблачение тех тайн, которые Андреа Веллармино удавалось скрыть на протяжении долгих лет, не могло обойтись без вмешательства Жанны. Веллармино хотел ее опорочить, и Жанна решила нанести ответный удар. В смысле ее намека трудно было ошибиться — если вы хотите возбудить простой народ историей о том, что я якобы занимаюсь темной магией, то у меня тоже найдется, что рассказать людям о ваших пороках и грязных секретах, и самое главное — предъявленные мною обвинения, в отличие от ваших, будут выглядеть очень _наглядно_… Конклав, собранный по требованию Андреа Веллермино для осуждения занятий Жанны, категорически отверг любые обвинения о ереси и темной магии. Примарх издал торжественную буллу, в которой утверждалось, что магия может действовать только под властью демонопоклонников с Архипелага, а под властью церкви Негасимого Огня темная магия буквально невозможна, так что все обвинения в адрес королевы Алезии являются не более, чем домыслами невежественных, подтвержденных суевериям людей. Соответственно, все те, кто заявлял о том, что магия способна действовать в Алезии, являются в буквальном смысле клеветой на церковь и призывом усомниться в ее могуществе — если доктрина церкви говорит, что Церковь Негасимого Огня хранит верные истинной религии народы от тех сил, которые способны давать магам только демоны, то, следовательно, любые утверждения о магах на материке порочат Церковь. Безупречно верный и одновременно — безупречно лицемерный силлогизм, поскольку большинство церковников в этот момент явно заботил не вопрос о том, действительно ли магия и человеческие жертвы в Ньевре были просто клеветой, а мысль о том, как бы им не последовать за Веллармино… Сам Андреа Веллармино униженно отрекся от своих взглядов, представ перед Конклавом в рубашке кающегося грешника и на коленях умоляя о прощении за все свои грехи. Но, если заточение Андреа Веллармино в отдаленный монастырь, где опальный епископ вел существование скорее узника, чем монаха, Грейга ничуть не заботило — если он в самом деле был растлителем одиннадцатилетней девочки и совращал монашек, то такое наказание еще нужно было признать предельно милосердным! — то судьба его единомышленников, сосланных, лишенных сана или брошенных в тюрьму за «ересь», вызывала у него чувство вины — ведь эти побежденные церковники, как ни крути, не были ни еретиками, ни клеветниками, и их утверждения полностью соответствовали истине. Покойный Ульрик, Грейг и Жанна в самом деле открыли магии путь на материк, и те жуткие ритуалы, в которых церковники подозревали Жанну, были правдой — даже если Жанна до сих пор в них не участвовала, в чем Грейг не мог быть до конца уверен, то уж в отношении Ксаратаса все эти обвинения как нельзя больше соответствовали истине!.. И то, что всех этих людей преследовали и ссылали исключительно за то, что они говорили правду, которую Церковь сочла наиболее удобным не услышать, ложилось темным пятном на совесть Грейга — и еще сильнее било по образу Жанны. Да, _конечно_, в ее положении любой правитель поступил бы точно так же. Тебя пытаются опорочить и лишить поддержки? Действуй на опережение и бей в ответ, и лучше всего — так, чтобы в будущем никому не захотелось даже думать вступать с тобой в состязание на этом поле. И любой правитель и политик в такой ситуации только порадовался бы тому, что он полностью восторжествовал над своими противниками. Но та Жанна, которую он любил, и которая с детства ненавидела любую ложь, притворство и несправедливость, не могла так равнодушно жертвовать судьбой людей, которые пытались сказать правду. Для _той_ Жанны это было невозможно. И ее изящная победа над церковниками лишний раз доказывала, что той Жанны больше не было.

Но эпизод с Андреа Веллармино был сущей безделицей в сравнении с теми новостями, которые поступали из Алезии в последний год. Однажды Киассар, вернувшись в крепость, посмотрел на Грейга долгим, непереводимым взглядом, а потом сказал — «На материке война».

— Алезия сцепилась разом с Аркнеем, Эритеей и Терезийским королевством, — пояснил он в ответ на расспросы Грейга. — Если верить слухам, ваша королева отравила собственного мужа, обвинившего ее в супружеской измене. Младший сын Аркнейского эрцгерцога убит в первой же стычке с алезийцами, а двое его маленьких детей похищены и, как считается, тоже убиты по приказу Жанны. У эрцгерцога Альберта больше нет наследников, помимо сына Генриха и Жанны.

— Сына?.. — содрогнувшись, переспросил Грейг.

— Да, у королевы, кажется, есть сын. Но с ним что-то не так. Его никому не показывают. Понимаешь, что это может значить?..

— Да, — глухо ответил Грейг.

— Конечно, трудно что-нибудь понять по слухам, но пока выглядит так, как будто твоя Жанна забеременела от Ксаратаса, а ее муж узнал об этом и имел неосторожность заявить об этом вслух — за что и поплатился своей жизнью. Но смерть Генриха было бы совершенно бесполезной, если бы Альберт отказался от прежнего договора с Жанной и объявил своим наследником младшего сына и его детей — поэтому от них тоже пришлось избавиться. Теперь Аркней призвал всех своих союзников к войне с Алезией. Им кажется, что они выставляют против Алезии превосходящие силы — а на самом деле они идут прямиком в расставленную для них сеть.

Киассар посмотрел в его застывшее лицо — и заключил :

— Боюсь, что ваша королева совершенно поддалась влиянию Ксаратаса. Мне очень жаль.

Глава Рассветного копья был чересчур великодушен, чтобы в подобный момент сказать ему — "я ведь тебя предупреждал!". Вот Неферет — та бы не постеснялась с обычной безжалостной прямолинейностью сказать ему, что чего-нибудь в этом роде следовало ожидать. Ксаратасу нужна была война, которая расширит власть Жанны — а значит, и власть самого Ксаратаса и его магии — до самых дальних уголков земли.

Ксаратас говорил об этом с самого начала. "Вы не только победите узурпатора; вы, если захотите, восстановите саму Священную империю". Так он сказал при своей первой встрече с Жанной, когда они чувствовали себя на волоске от поражения, и обещания Ксаратаса казались им обыкновенной похвальбой.

Первым, что сделал Грейг после этого разговора с Киассаром, был визит к Неферет. То есть «визитом» это назвать было сложно, потому что в поисках наставницы он тогда обошел всю цитадель и под конец ворвался к ней прямо в купальни, где Неферет только-только закончила смывать пыль после утренней тренировки. Неферет вышла к нему, обернувшись полотенцем — видимо, сочла по его голосу, что дело достаточно срочное, чтобы тратить время на одевание, но, уважая чувства Грейга, сочла нужным все же обернуться куском льняного полотна. Живя в крепости аднерари, Грейг до такой степени привык к присутствию среди его собратьев по оружию женщин и девушек, что, как и остальные аднерари, не испытывал соблазна посмотреть на тело этих женщин, когда они переодевались в общей спальне, и не чувствовал себя неловко, находясь в купальнях вместе с кем-нибудь из них. Женское тело утратило то значение, которое оно имело дома, и сделалось просто телом — которое каталось вместе с тобой в пыли на тренировке, раны на котором нужно было промывать и зашивать во время дежурств в лазарете, которое, наконец, необходимо было одевать и мыть, когда речь шла о несчастных безумцах в Доме Тишины. Но если тело само по себе больше не могло породить двусмысленность, то _иерархия_ их отношений сделала бы беседу с обнаженной мокрой Неферет довольно некомфортной, и Грейг был благодарен наставнице за то, что она избавила его от такого испытания.

Известие о войне в Алезии Неферет приняла достаточно спокойно — вероятно, такой поворот событий представлялся ей естественным. Возможно, она даже удивлялась, что Ксаратас развязал эту войну только сейчас, а не стравил Алезию с ее соседями сразу после победы над узурпатором. А вот следующая фраза Грейга застала ее врасплох.

— Ксаратаса нужно остановить, пока он не залил и Алезию, и всех ее соседей кровью! Мы больше не можем ждать. Мне нужен Цветок Мага.

Его наставница слегка нахмурилась.

— Это бессмысленно. С Цветком или без, ты еще не готов к встрече с Ксатарасом, — заметила она. За эти годы Грейг участвовал в нескольких тайных вылазках с целью убийства мага, но никогда еще сам не наносил решающий удар. Обычного, ничем не выдающегося мага он, наверное, мог бы прикончить и сейчас, но маги уровня Ксаратаса и Нарамсина — это, разумеется, совсем другое дело. От прочих своих собратьев они отличались так же сильно, как Неферет — от обычных аднерари или проходивших обучение послушников.

Имея дело с Неферет, Грейг мог на деле осознать природу превосходства магов над людьми : физическая сила Неферет, скорость ее реакции, гибкость и ловкость ее тела — все это было усилено магическими знаками, так что ее реальные возможности никак не соответствовали впечатлению, которое она произвела на Риу в начале из знакомства. Неферет была ростом по грудь Грейгу, втрое уже его в плечах и, вероятно, в пять раз легче, но в бою — даже в самой обычной рукопашной, без оружия — она способна была вытереть им пол, и тренировки с ней нередко вызывали у него чувства суеверного ужасом, поскольку те возможности, которые демонстрировала Неферет, были явно _нечеловеческими_, но при этом он не знал наверняка, какие из ее способностей следует отнести к действию магии, а какие — к ее страшной, яростной и напряженной воле. Скажем, та физическая сила, из-за которой пальцы Неферет сжимали ему руку, как железо, и казалось, что она вполне способна сплющить кость его запястья, бывшего слишком широким, чтобы помещаться в ее хватке, явно имела магическое происхождение. А вот ее полное равнодушие к боли, из-за которого Неферет когда-то не изменилась в лице, заставив Грейга ударить ее кулаком в лицо, или из-за которой она могла совершенно хладнокровно, с не менявшейся силой и точностью, продолжать бить по тренировочным столбам даже тогда, когда ее рубашку уже покрывали брызги крови от ссаженной кожи на костяшках кулаков, предплечий и коленей, вполне могло быть не связано с магией — и эта не-магическая часть ее способностей пугала даже больше, чем полученная ценой Знаков интуиция и быстрота.

Когда она бывала в цитадели — и когда у нее находилось время, чтобы лично заниматься подготовкой Грейга — Неферет играла с ним в игру, которая называлась «охота на мага». Обычно они играли ночью, когда большая часть помещений в Цитадели пустовала, потому что обитатели крепости спали. «Магом» была Неферет, а Риу выполнял обычную задачу аднерари — незаметно подобраться к жертве и нанести ей удар. Получалось у него из рук вон плохо, потому что магия значительно усиливала интуицию и обостряла все органы чувств, давая Неферет слишком большое преимущество в такой игре. В тех случаях, когда Грейг слишком увлекался, чтобы постоянно помнить о смысле происходящего, играть в «убийство мага» было даже весело — учитывая, что Неферет было невозможно застать врасплох, ему нужно было заботиться о том, чтобы не дать застать врасплох _себя_ и вовремя подумать обо всех ловушках, которые она могла ему подготовить. А их финальная схватка, при всей своей ожесточенности, нередко разрешалась смехом. Но глобально — результат подобных тренировок, конечно, нужно было считать неутешительным. В крепости Грейг пользовался репутацией отличного бойца — новички восхищались и стеснительно просили помочь им с каким-нибудь приемом, не дававшимся на тренировочной площадке, а вчерашние наставники теперь кивали Риу с уважением, как равному. Будь он обычным аднерари — то есть человеком, который должен бороться с магией, а не с одним вполне конкретным магом — это можно было бы считать успехом. Но что толку в уважении соратников и одобрении наставников, если Ксаратаса ему не одолеть?..

— …Мне нужен Цветок Мага, — упрямо повторил Грейг, посмотрев Неферет в глаза.

Пару секунд его наставница молчала — а потом, вздохнув, кивнула головой.

— Ну хорошо. Можешь сказать Безару, чтобы начинал готовить тебя к ритуалу.

Подготовка к магическим ритуалам, сопровождающим нанесение магического знака, была обычным делом — перед большинством подобных церемоний следовало поститься, соблюдать особый распорядок и следовать указаниям своих наставников. Но раньше Неферет всегда сама объясняла ему, что нужно делать, так что Грейг не очень понял, почему на этот раз она решила отослать его к Безару.

— А что именно он должен сделать?.. — спросил он. Обычно Грейг стремился не выказывать своей неосведомленности в подобных разговорах, потому что уважающий себя убийца магов должен был стараться узнать о любом Знаке и связанном с ним ритуале еще _до_ того, как обращаться к своему наставнику с подобной просьбой. Но ритуал, связанный с Цветком Мага, проводился в крепости так редко, что его невежество в таких вопросах было вполне извинимым.

— Тому, кто собирается наносить Цветок Мага, следует в течение лунного месяца принимать специальные настои и отвары, которые будут постепенно замедлять твое сердцебиение и делать твою кровь более вязкой и густой. Учитывая, что в процессе ритуала нож должен пробить грудную кость и коснуться сердца, это сильно увеличивает твои шансы выжить, — пояснила Неферет. — Эту часть я доверю Безару — он наносил Цветок Мага мне, так что более опытного и надежного помощника мне не найти. Выполняй все его распоряжения как можно аккуратнее — мне очень не хотелось бы тебя убить. Тем, что касается деталей ритуала и того, как правильно дышать, Безар может не утруждаться — я все объясню сама.

— Спасибо, — сказал Грейг, подумал про себя, что это «не хотелось бы тебя убить», пожалуй, самая нежная фраза, которую он когда-либо слышал от Неферет.

Самым паскудным в ритуале с Цветком Мага — впрочем, как и в нанесении любых магических Знаков — было то, что все эти болезненные и страшные вещи нужно было пережить в полном сознании. Естественное побуждение всякого живого тела, когда боль становится слишком невыносимой — погасить сознание и спрятаться от этой боли в спасительной темноте без мыслей и без чувств. Но в магических ритуалах аднерари жертве полагалось прилагать усилия, чтобы сопротивляться этому естественному облегчению — поскольку даже мимолетное забвение делало жертву недействительной и обрекало человека повторять весь ритуал с начала до конца. Темные силы, ведущие с людьми торг за доступ к сверхъестественным возможностям, требовали настоящей, полновесной жертвы — не формального исполнения каких-то ритуальных действий, на которые стоявшим за магией силам, как подозревал Грейг, вообще было наплевать, а именно твоих страданий, страха и беспомощности. Всей той боли, отвращения и ужаса, которые только способен был испытать человек, который подвергался подобным воздействиям.

Если прибавить к этому смертельный риск, который делал нанесение любого Знака броском игральных костей — умрешь от той отравы, которая входит в твои вены вместе с магией, или останешься в живых, сойдешь с ума или сумеешь сохранить разум и волю? — то было вполне понятно, что магия постоянно искушала человека переложить цену за могущество на чьи-нибудь чужие плечи. Зачем страдать самому и рисковать собственной жизнью, если чужая кровь, страдания и смерть принесут тот же самый результат?.. Для магов вроде Нарамсина и Ксаратаса ответ был очевиден. Они расплачивались по счетам только тогда, когда речь шла о какой-нибудь мелочи или же когда у них не было другого выбора, а в остальных случаях предлагали чужие жертвы и страдания вместо своих. И каждому из аднерари магия тоже нашептывала, что иногда расплатиться из чужого кармана — не так уж страшно. Приносить в жертву людей, конечно, невозможно, но для некоторых магических действий ведь вполне достаточно животных… Аднерари соблюдали строгий пост, но в целом люди с островов охотно ели мясо, так что в прошлом любый житель цитадели ел говядину, свинину, домашнюю птицу или разную лесную дичь. И магия шептала — если можно было свернуть шею курице, чтобы поесть курятины, то что такого страшного в том, чтобы отрезать какой-нибудь птице голову во время магического жертвоприношения, ради ритуальной крови? Разве пожертвовать птицей — не разумнее, чем подвергать страданиям и риску человека?..

Тех, кто был готов поддаться такой логике, вышвыривали из рядов послушников еще до получения самого первого магического Знака. Заповедью аднерари было — за все, что ты берешь у темных сил, ты платишь сам. Неферет объясняла — если человек способен допустить, что за какую-то возможность — например, бесшумный шаг или же острый слух — можно расплатиться не своей кровью, страхом и страданием, а жертвой другого живого существа, то такой человек уже внутренне сдался магии. Завтра он скажет — можно было бы не убивать слабого мага, а похитить его и доставить в крепость. Разве не разумно — и просто не справедливо — принести такого мага в жертву демонам, которым он служил, и использовать эту жертву для того, чтобы бороться против его соплеменников? А следующей его мыслью будет — в Аратте полным-полно насильников, убийц и всяческого сброда, почему бы не использовать жизни этих преступников для борьбы с магией и магами? А это — уже то же самое, что предлагал Жанне Ксаратас, и от чего она, к счастью, решительно отказалась, заявив — жизнь узурпатора, действительно, принадлежит Ксаратасу, поскольку тот помог им его победить, но на жизнь и смерть всех остальных преступников ни Ксаратас, ни даже Жанна не имеют права — эти люди совершали свои преступления не против них, так что их смерть принадлежит не магии и не короне, а общей идее справедливости.

Готовясь к ритуалу с Цветком Мага, Грейг больше всего боялся, что не выдержит и все-таки лишится чувств — поскольку проводить подобный ритуал вторично было невозможно. В отличие от других знаков, с Цветком Мага неудача означала безусловный, окончательный провал. Ты мог быть вполне успешным аднерари, но пусть настоящего убийцы магов, человека, который способен устранять действительно опасных демонопоклонников, а не просто какую-то жалкую мелочь, составлявшую отбросы магической касты, навсегда был для тебя закрыт. _Еще раз_ врезать в кожу на груди сложный узор Цветка и пробивать грудную кость такого кандидата офицеры вроде Неферет или Безара не стали бы, несмотря ни на какие просьбы. Мы идем на жертвы ради борьбы с магией, но мы не мясники и не убийцы — сказали бы они в ответ на такую просьбу, и тут даже трудно было бы что-нибудь возразить. Так что Грейг должен был — во что бы то ни стало — справиться с первого раза, и мысль о возможной неудачи тогда беспокоила его гораздо больше, чем мысли о том, что он может не потерять сознание и обессмыслить этим ритуал, а просто _умереть_ — или сойти с ума, уже сделавшись обладателем Цветка. В результате он все-таки сумел остаться в сознании с начала до конца — он начал терять связь с реальностью только после того, как Неферет сказала — «Все», и окончательно лишился чувств уже тогда, когда его переносили на носилках в лазарет. Должно быть, еще никогда теряющий сознание человек не испытывал такого глубокого чувства удовлетворения, делавшего поступающую к горлу дурноту, и режущую боль, из-за которой ему чудилось, что к ранам на его груди прижали раскаленное железо, и густеющую темноту в глазах парадоксальным наслаждением — он справился, он продержался до конца, его худшие страхи оказались ложными! Теперь остались пустяки — справиться с влитой в него магией и не сойти с ума…

Однако худшее случилось с ним не в лазарете, а потом, когда Грейг уже возвратился в свою спальню.

В видении, вызванной все еще бродившей в его теле магией, он снова был в Алезии — прятался в портике дворца и наблюдал за приближавшимся к знакомой лестнице кортежем королевы.

Лепестки роз, которые специально замешавшиеся в толпу люди бросали на дорогу перед Жанной, были алыми, как брызги крови. От яркости цветов и красок резало глаза. Безжалостное сияющее солнце, золото на сбруе, кровь на мостовой… И платье самой Жанны тоже было темно-красным — золотая сетка на тяжелых темных волосах, багряный бархат, непривычно жесткая усмешка, изгибающая красиво очерченные губы. Королева спешилась, и один из ее придворных поспешил принять поводья, кланяясь так глубоко, как кланяются своим господам рабы на Островах. Риу стоял в тени, почти неразличимый за колонной, и с каждым шагом, который делала Жанна, сердце билось все быстрее, так, что у него уже кружилась голова, и в глазах все плыло. Толпа людей перед дворцом сейчас казалась ему просто вереницей разноцветных пятен, но при этом где-то в глубине, куда не достигал шум крови у него в висках, Грейг был спокоен — мертвенно спокоен. И когда Жанна поднялась по ступеням, и спасительная тень от портика наконец скрыла ее от палящих солнечных лучей, он сделал шаг вперед — и, как это порой случается во сне, пространство вокруг них послушно исказилось, так что Грейг внезапно оказался прямо перед Жанной и увидел ее буквально на расстоянии протянутой руки, ближе, чем когда-либо с момента их разрыва. Сейчас он мог видеть все — не только ее маленький точеный нос и темные глаза, оливково-смуглую кожу и ложбинку над ключицами, но даже крошечную родинку у основания груди, прилипший ко лбу волос и капельку пота, стекающую по шее из-за уха. Ее Величество тоже увидела его и, без сомнения, узнала Грейга, даже несмотря на непривычную одежду и на то, как лицо Риу изменилось за последние несколько лет. Ее глаза начали изумленно расширяться — и тогда широкий прямой нож, который он держал в ладони, снизу вверх вошел под ребра Жанны. По красному бархату начало быстро расплываться темное пятно, и кто-то закричал, зовя на помощь королеве, но в этом уже не было смысла, потому что даже самый лучший врач уже не смог бы ей ничем помочь. Взгляд Жанны уже начал застывать, подергиваться дымкой, как у всех виденных Грейгом умирающих.

…Грейг пошатнулся от сдавившей сердце боли, глухо застонал — и осознал, что он стоит посреди коридора возле общей спальни, босой и с ножом в руках.

Риу бросило в холодный пот. Он читал о сомнамбулах, но никогда бы не подумал, что нечто подобное может случиться с ним самим — что он способен встать, взять свое оружие и выйти в коридор, не приходя в себя и не осознавая, что он делает. Ему сделалось жутко, когда он представил, что могло случиться, если бы он наткнулся на кого-то из послушников. Что, если бы он ткнул его ножом?.. Правда, немного успокоившись и окончательно придя в себя, Грейг понял, что драматизирует. К безумию разного рода, вызванного воздействием магии, в крепости были привычны. Если за вечерней трапезой кто-то начинал заговариваться, или падал на пол в неожиданных конвульсиях, напоминавших приступ падучей болезни, или кто-то шатался по крепости и выглядел, как человек, который плохо понимает, куда он идет и как он оказался в этом коридоре, то никто не удивлялся и не выказывал излишней обеспокоенности — двое или трое старших аднерари забирал такого человека куда-нибудь в спокойное место, чтобы дать ему прийти в себя и понаблюдать за его состоянием. Так что шанс, что Грейг с его ножом наткнулся бы на кого-нибудь из послушников, спавших этажом ниже, был ничтожен — гораздо раньше его обнаружила бы дежурившая в коридорах крепости охрана, которая либо привела бы его в чувство, либо, если бы это оказалось невозможным, забрала бы у него оружие, вернула Грейга в его комнату и уложила спать. Тревога о послушниках, ноже и прочей ерунде была просто возможностью отвлечь себя от подлинного страха — того, который в таких подробностях раскрыло перед ним его видение.

Поступки Жанны ясно говорили, что спасать ее от магии Ксаратаса, просто убрав с ее дороги мага, было уже поздно. Судя по убийству мужа, объявлению войны соседям и убийству двух детей своего деверя только за то, что они мешали ее претензиям на власть в Аркнее, Ксаратас добился цели, к которой стремился с самого начала — сделал королеву полноценной и сознательной союзницей, слугой и инструментом своей магии. А это значило, что теперь спасти Жанну можно только одним способом — именно тем, который изобразил его недавний жуткий сон.

От этой мысли внутренности Грейга сжались, и он оперся рукой на стену, опасаясь, что его сейчас стошнит прямо на безупречно подметенный пол. Он хотел завершить период обучения, он требовал у Неферет отметить его Цветком Мага раньше срока, он рвался назад в Алезию — но возвращение назад, которое он мысленно связал с необходимостью убить Ксаратаса быстрее, чем развязанная им война захлестнет всю страну, на самом деле означало и убийство Жанны — ведь эту войну, в конце концов, затеяла она, и боевые действия велись от ее имени. Пока она жива, ее солдаты будут умирать за то, что Жанна объявила своим правом — унаследованной им от мужа властью на Архнейский принципат. И единственная мысль, вертевшаяся у Грейга на языке в связи с подобной перспективой, была разом и отчаянной, и абсолютно идиотской — «Господи, за что?..», как будто бы он в самом деле полагал, что все страдания или несчастья в этой жизни происходят с людьми справедливо и _за что-то_. Прожив пять лет в крепости аднерари и присутствуя на их богослужениях, Грейг воспринял обычную для сторонников Индри мысль, что любые страдания и зло — результат действий темных сил, и к воле Бога они не имеют никакого отношения. «За что?» в подобной парадигме смысла не имело, поэтому Грейг, проглотив эту бездумно усвоенную дома фразу, выразился по-другому — «Господи, помоги мне с этим справиться!..»

Эта молитва, откровенно говоря, ему не слишком помогла — в недели, последовавшие за его выздоровлением, Неферет, как казалось Грейгу, иногда смотрела выжидающе — должно быть, ожидала, что теперь, получив Цветок Мага, он заявит о своем желании отправиться в Алезию, и нужно будет снова убеждать его, что его подготовка еще не закончена. Но Грейг молчал. Если Неферет поняла причину, по которой он больше не заговаривал о срочном возвращении на материк, то с Грейгом она этого не обсуждала. Риу был ей за это благодарен.

То, что мысли об Алезии Риу пока отбросил — а точнее, постарался отодвинуть их на самый край сознания, сказав себе словами Неферет, что он пока что не готов к схватке с Ксаратасом, а значит, и думать тут не о чем, — нисколько не мешало ему испытывать небывалую по своей силе жажду деятельности. Неферет в те дни как раз оповестила прочих аднерари о решении отправиться в Аратту — по ее словам, для совершенно заурядного убийства, касавшегося даже не мага, а главы городской стражи, начавшего проявлять неуместный интерес к торговцам и ремесленникам, имеющим подозрительные связи за пределами Аратты. Многие из этих горожан, действительно, были сторонниками и опорой аднерари, так что Неферет решила, что излишне ревностного сотника, задумавшего выслужиться перед Нарамсином, следует показательно убить — чтобы пришедший ему на смену глава стражи десять раз подумал, прежде чем решиться перетряхивать торговцев и проводить в городе очередные чистки. Общий принцип в цитадели аднерари формулировали так же, как в самой Аратте — «Здесь вам не Парсос!». То есть — маги безраздельно правили и там, и там, однако в Аратте люди отнюдь не считали подобное положение вещей естественным, и дух Аратты, вопреки любым запретам, казням и доносам, оставался буйным и готовым к возмущению. Ну а люди, которые борются за себя сами, куда больше заслуживают помощи со стороны, чем жители внутренних городов, где люди подчинялись власти магов рабски и пассивно.

Грейг, однако, смутно чувствовал, что в этот раз планы его наставницы отнюдь не сводятся к этому относительно простому и уж точно безопасному для кого-нибудь вроде Неферет убийству. За последние пять лет он изучил Неферет достаточно хорошо, чтобы чувствовать ее настроение и планы лучше, чем старшие офицеры в цитадели аднерари, и Грейг был уверен — Неферет что-то не договаривает. Он задал прямой вопрос — планирует ли Неферет еще какие-нибудь действия, кроме убийства сотника? Неферет рассмеялась и резонно возразила, что, если бы она даже и планировала что-нибудь еще — и сочла нужным скрыть это от своих старших офицеров, то с какой стати она стала бы обсуждать это с Грейгом?.. Тут ей нельзя было отказать в последовательности — к такой логике его наставница прибегала и в тех случаях, когда тревога или беспокойство Грейга были полностью оправданы, и в те моменты, когда он надумывал себе чего-то лишнего. Но в данном случае Грейг был практически уверен в том, что он не ошибается.

— Возьми меня с собой в Аратту, — сказал он, входя следом за Неферет в конюшню и привычно забирая у нее скребок, чтобы почистить ее лошадь — высокую гнедую кобылу с белой полосой на лбу. — Я слишком редко покидаю цитадель. Мне нужно набираться опыта. Работа в Доме Тишины — дело, конечно, важное, но она не поможет мне убить Ксаратаса.

— Убийство сотника в Аратте тебе тоже не поможет, — возразила Неферет, и прежде, чем Грейг успел возразить, что подготовка тайного убийства — это всегда подготовка тайного убийства, его наставница отмела всякую возможность подобной дискуссии, переведя их спор в плоскость своего личного решения — Не станем тратить времени на обсуждение того, какую пользу это может принести тебе. Ты не поедешь, потому что ты _мне_ там не нужен — такое объяснение тебя устроит?..

— В таком случае, давай обсудим, почему ты так уверена, что я тебе не нужен, — внутренне замирая от нахальства этой фразы, сказал Грейг, яростно натирая щеткой шелковистую конскую шкуру. Его наставница рассмеялась.

— Ты серьезно?..

— Почему бы и нет? Простой пример — чтобы почистить спину этой лошади, а после этого надеть на нее седло, тебе понадобилось бы найти скамейку, а я могу сделать это, стоя на полу…

— Прекрасный аргумент, — посмеиваясь, ответила Неферет. — Вот только эту лошадь я отдам одному помогающему нам караванщику еще у городских ворот — в Аратту безопаснее входить пешком. Ты, и правда, слишком много времени проводишь в цитадели — иначе ты помнил бы, что на Архипелаге женщины верхом не ездят — они путешествуют в носилках или на телеге. И, боюсь, за мальчика мне уже не сойти — такие трюки пора оставить Мисиме с ее восемнадцатью годами. Ну а я, наоборот, хочу прибавить себе несколько десятков лет — никто не привлекает меньше внимания, чем бедные старухи. Стражники на них не смотрят, потому что с них нечего взять, мужчины ими не интересуются, то есть две самых вредоносных категории людей уже можно спокойно сбросить со счетов…

Грейг раздраженно хмыкнул.

— И кто вредоноснее — мужчины или стражники?..

— А из-за кого считается, что женщинам опасно путешествовать одним? — поинтересовалась Неферет. Грейг крякнул.

— Справедливо!.. Если так подумать, за стенами этой крепости у женщин, в самом деле, есть причины смотреть на мужчин, как на врагов, и можно только удивляться, почему обычно они этого не делают… Но все же. Что мне надо сделать, чтобы ты позволила тебя сопровождать?

— Родиться на Архипелаге, — ехидно посоветовала Неферет — Даже если ты не сверкал бы своей белой кожей и светлыми волосами, как новенький золотой леар, твое телосложение и рост — уже проблема. Зачем мне путешествовать в компании осадной башни? Я не собираюсь брать дом сотника штурмом.

— Оставь в покое мою внешность! — обозлился Грейг. — Аратта — не Парсос, там полно людей с материка. Если на то пошло, то твои светлые глаза выглядят куда необычнее, чем еще один алезиец.

— Ну, глаза я здесь оставить никак не могу. А тебя — запросто… — парировала Неферет. Хотя в душе она наверняка прекрасно понимала — не могла не понимать! — что Риу прав.

Грейг выругался и швырнул тяжелое седло на спину ее лошади так резко, что кобыла удивленно покосилась на него через плечо. Сейчас ему было плевать, что его неприкрытая досада только позабавит Неферет, которой всегда нравилось его дразнить.

— Мы оба знаем, что я мог бы быть тебе полезен, — с досадой сказал он, рывками затягивая подпругу.

— Ты еще не закончил свое Посвящение.

— И тебя это не остановило, — напомнил ей Риу, обернувшись к ней и отведя в сторону ворот рубашки. — Если я еще не аднерари, почему я ношу _это_?

— Потому что ты меня просил.

— А сейчас я прошу тебя позволить мне сопровождать тебя в Аратту.

— Грейг, если даже я много раз подряд сказала «да», это не значит, что потом ты не услышишь «нет», — дернув плечом, заметила его наставница.

Грейг сердито выдохнул — и снова занялся седлом. Любой другой наставник в крепости на месте Неферет, конечно, просто приказал бы ему прекратить препираться и убраться с глаз долой. Но Неферет, видимо, нравилась их шуточная пикировка — ну еще бы, кому не понравилось бы вести перебранку, заранее зная, что последнее слово в любом споре останется за тобой!.. А может быть, в его компании Неферет просто отдыхала от манер всех прочих аднерари и царившей в крепости субординации, и потому охотно позволяла ему больше, чем все прочие наставники — своим ученикам.

Выйдя из Дома Тишины, Грейг обнаружил, что то самообладание, к которому он призывал послушника из лазарета, куда легче достижимо на словах, чем в реальности. Милое дело — призывать кого-нибудь другого одержать победу над своей тревогой, но когда дело доходит до касающихся тебя самого вещей, применить к жизни эту философию не так-то просто. Он думал о войне в Алезии, не мог нормально спать из-за кошмаров, посвященных Жанне (в большинстве из них они с Ксатарасом вместе проводили какие-то отвратительные ритуалы или приносили человеческие жертвы), переживал за Неферет, которой следовало бы вернуться в цитадель еще дня три назад — во всяком случае, если бы она ехала в Аратту для убийства сотника, а не для чего-то совсем другого.

Пытаясь восстановить душевное равновесие, Риу отправился туда, куда он вообще любил ходить, когда ему хотелось привести мысли в порядок и побыть наедине с собой — бродить по внешним укреплениям Цитадели. Когда-то, только попав в Илли-Адбэй, Грейг поднимался на вершину этих стен в корзине, поднимающейся в верх при помощи хитрой системы блоков, грузов и канатов, и уже тогда у него захватило дух от мысли, какими высокими должны быть эти стены. Глаза у него тогда были завязаны, но подъем длился дольше, чем способно было допустить его тогдашнее воображение — выше, чем находился шпиль любого алезийского собора. Поэтому, получив, наконец, разрешение свободно ходить по крепости, Грейг первым делом отправился посмотреть на стены цитадели — и за несколько прошедших лет так и не потерял влечения к прогулкам по внешней стене. Вид, открывающийся с укреплений Цитадели на узкий горный проход, служившей естественной защитой Илли-Адбэй, до сих пор волновал его воображение, и Грейгу в равной мере нравилось бывать здесь хоть на рассвете, хоть в разгаре дня, хоть ночью, когда горы заливал мертвенный серебристый свет, и луна сияла так ярко, что при ее свете было почти не видно звезд.

Грейг захватил с собой свой завернутый в салфетку завтрак, рассчитывая поесть прямо на стене. Большинство аднерари не спускались в трапезную раньше ужина, поскольку ели в Цитадели мало — завтрак Грейга состоял из нескольких фиников и половины пресной лепешки. Самыми прожорливыми обитателями крепости были послушники и новички — вот те, действительно, мчались в столовую сразу после утренней тренировки, и Грейг смутно помнил, что когда-то он тоже чувствовал по утрам острое чувство голода. Однако постоянные посты и подготовка к всевозможным магическим ритуалам, для которых требовалось не есть три, семь или а то и вообще двенадцать дней, в конечном счете привели к тому, что его тело начало довольствоваться малым. Это было очень кстати, потому что, хотя Неферет и обозвала его «осадной башней», в реальности Грейг теперь был куда лучше приспособлен для ремесла аднерари — его тело стало куда более поджарым, легким и гибким, чем он был когда-то в другой своей жизни, когда нужно было по многу часов носить тяжелые доспехи, сражаться в массовой, грубой, хаотичной схватке двух больших отрядов, где залогом выживания порой была простая масса тела — слишком легкого противника гораздо проще сбить с коня, а у того, кто падает на землю в таком хаосе, практически нет шансов уцелеть — его либо затопчут лошадьми, либо добьют. В те временя Грейг ел много хлеба и мяса, и уж точно не подумал бы, что можно удовлетвориться тремя финиками и кусочками лепешки утром и миской похлебки вечером!

Насчет блестящей золотой монеты Неферет, по правде, тоже здорово преувеличила — белая кожа и золотые кудри тоже были чертой того Грегора Риу, который был любовником Жанны, рыцарем и лордом Фэрракса. Лицо, ладони и предплечья у него загорели так, что, раздеваясь для мытья, было смешно прикладывать ладонь к сливочно-белой коже на боку и удивляться этому контрасту. Запавшие щеки Риу покрывала борода — поскольку подстригать бороду все-таки было проще, чем бриться каждый день — а его волосы за несколько прошедших лет стали на несколько тонов темнее, почти сравнившись оттенком с загорелой кожей. Но Неферет, конечно, было все равно. Она, должно быть, полагала, что алезиец всегда остается алезийцем — примерно так же, как жираф всегда останется жирафом.

Пока Грейг задумчиво жевал свой финик, из-за поворота горного каньона, взметнув клубы пыли, выехал большой конный отряд. Судя по шелковым флажкам и вымпелам на копьях, это было возвращение Рассветного копья — вот только Киассара и его людей в крепости сегодня никак не ждали, так что внезапное появление отряда всадников произвело большой переполох. Дозорные на башнях цитадели на всякий случай отдали сигнал тревоги — при той жизни, которую вели аднерари, внезапные происшествия, как правило, не предвещали ничего хорошего. Однако очень быстро стало ясно, что на этот раз речь не идет ни о какой ловушке или хитрости — внизу действительно были солдаты Киассара из Рассветного копья, и ехали они хотя и быстро, но без той поспешности, с которой человек торопится предупредить соратников о приближении опасности.

В том, как Рассветное копье скакало напрямик к воротам цитадели, ощущалось нескрываемое торжество, как будто только что случилось что-то удивительно хорошее. Когда они подъехали чуть ближе, Грейг различил Киассара, а с ним рядом — Неферет, которую дозорные Рассветного копья сопровождали с торжеством, с которым армия сопровождает любимого и победоносного военачальника — дикое поведение для тех, чья жизнь была посвящена _тайной_ борьбе. Но Грейг довольно быстро понял, что его первоначальная ассоциация, по сути, оказалась совершенно правильной — солдаты Киассара в самом деле выглядели так, как будто бы они только что выиграли кровопролитное сражение : часть лошадей, оставшихся без всадников, кто-то вел в поводу, некоторые из дозорных были ранены, но, несмотря на это, все имели такой сияющий и счастливый вид, как будто бы ни раны, ни гибель товарищей их ничуть не заботила! Солдатам из тальмира и Алезии, если по правде, тоже было свойственно сиять, одержав верх в сражении с войсками узурпатора, но в Цитадели, при всей повседневной и обыденной жестокости, ужасов Дома Тишины и жутких магических ритуалах, человеческая жизнь, как ни странно, всегда ценилась выше, так что жизнерадостность его товарищей сейчас казалась Грейгу странной.

Он поспешил вниз, впопыхах едва не споткнувшись на крутой каменной лестнице, по которой в другое время он мог бы пройти с закрытыми глазами. Всадники были уже у ворот, и первым, кого Грейг увидел, когда охраняющие Цитадель дозорные сдвинули в сторону двухтонный каменный заслон и пропустили людей Киассара в крепость, был Адар на своей рыжей короткохвостой лошади.

Давний товарищ Грейга прижимал к груди раненую руку, но на его настроении рана, похоже, не сказалась — он выглядел таким же сияющим, как и все остальные.

— Грейг, ты не представляешь, что ты пропустил! Мы только что сражались с толпой солдат из Аратты. Они преследовали Неферет буквально по пятам. Наверняка надеялись, что сумеют ее догнать — поэтому рискнули сунуться гораздо дальше, чем обычно. Когда мы их увидели, то между первыми из них и Неферет было, наверное, не больше ста шагов. Честное слово, это надо было видеть... Лошадь Неферет скакала, как безумная. А они растянулись полумесяцем — надеялись настигнуть ее раньше, чем она доберется до гор. И их было не меньше сотни. С магом во главе отряда! Никогда ещё не видел ничего подобного... И вряд ли хоть один из наших видел. Даже Киассар. Он сам сказал, что это — самое масштабное сражение за все время существования Рассветного копья! Мы победили, Грейг!

Грейг сдвинул брови.

— Ладно, хорошо. Раз ты этому рад, то я вас поздравляю. Но я не понимаю, что в этом хорошего. Неферет привела с собой целую армию. Подвергла всех вас неоправданному риску. Выдала саму себя. Ну, словом, сделала все то, что аднерари делать не положено. А вы ей восхищаетесь!

— Ну, ты бы тоже восхищался, если бы мог ее видеть. Я в жизни не видел ничего подобного! Она почти лежала на спине у лошади — и каждый раз, когда казалось, что ни одна лошадь в мире уже не сможет бежать быстрее, Неферет каким-то чудом заставляла ее прибавить ходу. А потом — мы уже были рядом, и ее лошадь не выдержала скачки и упала, и Неферет соскочила на землю, и я оказался рядом с ней и протянул ей руку. И она запрыгнула в седло сзади меня — и мы сражались вместе! Ты видел когда-нибудь какого-нибудь человека, который скакал бы с Неферет на одной лошади и вместе дрался с магами?.. — Адар счастливо рассмеялся.

— Сейчас у нее есть лошадь, — сказал Грейг. Если конь Неферет погиб, то наличие лошади могло значить только одно — хозяин этой лошади погиб в бою. Но Адар даже бровью не повел.

— Ну да, конечно, — сказал он. — Но ведь в _бою-то_ она все-таки сидела на моей! — заметил он, как будто Грейг собственным замечанием хотел просто уменьшить его торжество и покушался на его мальчишескую гордость. Риу понял, что спорить бессмысленно. Отойдя от Адара, он начал проталкиваться к Неферет, чтобы удостовериться, что с ней, по крайней мере, все в порядке. Чаще всего Неферет, въехав во двор, тут же соскальзывала на землю, но на этот раз она не торопилась спешиваться, и это казалось странным. Подойдя поближе, Грейг заметил, что в седле она тоже сидит небрежно, не вдевая ноги в стремена — и это, вероятно, было не случайно, потому что положение ее правой ступни, пусть и скрытой коротким сапогом, Грейг мысленно определил, как «странное». Перелом щиколотки, вывих или просто растяжение?.. Поди пойми…

— Твой ученик, — сообщил Киассар, трогая главу аднерари за рукав.

Неферет обернулась к Грейгу.

— В самом деле, ученик... — сказала она, как будто бы не ожидала его здесь увидеть. Взгляд ее серых глаз сейчас выглядел отстраненным и далеким — то ли она мысленно еще переживала недавнюю погоню и сражение, то ли ей просто было слишком больно.

Грейг сцепил ладони — понятный любому человеку жест, означавший, что он готов помочь ей спешиться. Наступать на его ладони Неферет не стала — вместо этого взялась ладонью за его плечо, чтобы перенести на Риу основной вес тела прежде, чем ступить на землю. В исполнении кого-то вроде Неферет подобный жест был исключительно красноречив. «Скорее перелом, чем вывих» — мысленно рассудил Грейг. И прежде, чем ступня его наставницы коснулась пыльных плит двора, он наклонился и, подхватив ее ноги под коленями, поднял женщину на руки.

Неферет коротко и резко фыркнула.

— Совсем сдурел?.. — спросила она недовольно, и Грейг мысленно спросил себя, ударит ли она его за отказ опустить ее на землю или все же нет?.. Но, к счастью для него, Киассар быстро понял, почему Грейг обошелся с их командиром таким странным образом, и секунду спустя уже оказался рядом с Грейгом, подставляя сцепленные руки — так что в результате Неферет мгновенно оказалась как бы в кресле из их перекрещенных рук, и в таком виде они триумфально внесли ее в крепость, что со стороны, конечно, выглядело и торжественнее, и приличнее, чем носить главу аднерари и Убийцу Магов на руках.