Подменыш (джен)

Снаружи опустилась темнота — густая, чернильная; луна и звёзды укрылись за плотной пеленой из дыма, тумана и рассеявшейся в воздухе магии.

Вокруг раздавались тихие стоны — вздыхали осевшие камни, кренились сломанные деревья, плакали брошенные тела погибших.

Первое тело, на которое она натыкается, укутано в тёмную мантию — оно почти сливается с землёй, если бы не мертвенно-белая маска, закрывающая лицо. Пожиратель смерти.

Джинни поднимает палочку и коротким заклинанием сбивает осколки расколотой маски. Из-под них проступает удивительно молодое лицо. Совсем мальчишка. И теперь они просто смотрят друг на друга.

Единственное, что в нём движется — это рука, слабо тянущаяся к палочке. Та лежит на земле, едва-едва за пределами досягаемости его изломанного тела. Джинни точным пинком отшвыривает её в сторону и каблуком с хрустом ломает пополам.

Его рот кривится в злобном оскале:

— Ну давай, — выплёвывает он вместе с кровью на губах. — Кончай со мной.

Она могла бы, она знает. Это было бы так просто. Всего один взмах запястьем — и в мире станет одним чудовищем меньше. Одним убийцей меньше. Разве не за это они сейчас сражаются? Разве не за это умирают?

— Откуда тебе знать, что это был не я? — подначивает он, и его голос переходит в болезненный, сиплый хрип. — Что это не я прикончил твоего лучшего друга или твоего отца? Что я не убил бы и тебя, будь у меня палочка?

Она думает о Фреде, о Тобиасе. О бесчисленном множестве других, о ком она, скорее всего, ещё даже не знает.

— А я и не знаю, — говорит она, и её пальцы крепче сжимают древко. — Но если это действительно твоих рук дело, с чего ты взял, что я подарю тебе быструю смерть?

Он бледнеет, и в его глазах впервые мелькает настоящий, неподдельный страх.

Джинни прекрасно понимает, что он вряд ли выживёт. Его тело раздавлено так, словно им поужинал великан или по нему протопталось стадо разъярённых кентавров. Кровь, кажется, сочится из бесконечного множества ран. И всё же оставался ничтожно малый шанс, что колдомедик успеет вовремя.

Направив палочку вверх, она выпускает в хмурое небо сигнальную искру. Мальчишка осыпает её яростными проклятиями, но она не обращает на это внимания.

Опустившись рядом с ним на колени, Джинни приподнимает край его мантии и плотно прижимает ткань к ране на боку, из которой сочится кровь. Потому что остановить её — эту бесконечную, сочащуюся отовсюду кровь — единственное, что она сейчас способна делать.

Он смеётся, и этот звук мёртвым, хриплым клёкотом отдаётся в его груди:

— Ты что, реально пытаешься меня спасти?

Она игнорирует вопрос.

— У тебя не выйдет, — произносит он, и его голос впервые едва заметно дрожит от страха.

Она встречается с ним взглядом:

— Я знаю.

Наверное, было бы милосерднее просто добить его», — думает она. Будь в ней сейчас хоть немного сострадания, она бы так и поступила.

Но на её сигнал никто так и не приходит.

Джинни молча смотрит, как он умирает. До самого последнего вздоха он крепко сжимает её ладонь — словно забыв, что ненавидит её, словно забыв, что ещё пару минут назад предпочёл бы увидеть её мёртвой. И Джинни думает лишь о том, что перед лицом смерти все выглядят абсолютно одинаково.

Когда всё кончено, она выпускает его пальцы, оставляя пустые глаза безжизненно смотреть в темнеющее небо, и устало поднимается на ноги.

Она всматривается в поле боя и пытается заставить себя сделать следующий шаг — просто продолжать идти. Найти следующее тело. Сделать хоть что-нибудь.

Внезапно из-за холма, материализуясь сквозь плотную пелену дыма, появляется одинокая фигура. Сначала Джинни думает, что это наконец-то идёт колдомедик, но тут же узнает эту знакомую — решительную и размеренную — походку.

— Гарри, — едва слышно выдыхает она.

Он не останавливается, пока не оказывается прямо перед ней.

Она порывается спросить, что он делает здесь один, где Рон и Гермиона, но она ведь и так всё знает, правда? Глубоко внутри она всегда это знала. Потому что за его спиной простирается Запретный лес, и есть лишь одна-единственная вещь, способная остановить эту бойню.

«Ты позволил друзьям умирать за тебя, вместо того чтобы встретиться со мной лицом к лицу».

Гарри приоткрывает рот, словно собираясь что-то сказать, но передумывает. Вместо этого он тянется к её лицу. Он целует её — куда более напористо и уверенно, чем когда-либо прежде. И если ей вообще нужны были ещё какие-то доказательства того, куда он направляется и чем стал этот поцелуй, то теперь они у неё есть.

Джинни закрывает глаза, всем телом прижимаясь к нему. На вкус он — как дым, кровь, слёзы и пот. И это несправедливо. Это, блять, вообще несправедливо.

Она отстраняется, судорожно хватая ртом воздух, и утыкается лбом в его лоб.

— Прости, — тихо говорит он.

Она качает головой. Протянув руки, она крепко прижимает ладони к его щекам, обнимая его лицо, и всматривается в него так отчаянно, что в глазах начинает плыть. Словно эта безумная попытка запомнить его до мельчайших черт, замедлить само время — слишком тяжёлая ноша для её разума.

— Грёбаный герой, — говорит она, давясь этим обвинением.

Его лицо искажается, будто он пытается улыбнуться, но губы просто отказываются слушаться.

— Если бы только был другой способ…

— Я знаю, — прерывает она.

Потому что он может быть безрассудным, глупо отважным и время от времени набитым дураком, но сейчас на его лице написано всё. То, как сильно он хочет жить. То, в каком он ужасе.

Его пальцы крепче впиваются в её плечи:

— Мне бы так хотелось…

Она целует его — отчаянно, зло, не желая думать ни о возможных исходах, ни о будущем. На этот раз он первым в конце концов отстраняется. Его пальцы скользят по тыльной стороне её ладони, а затем он исчезает под мантией-невидимкой — и всё, его больше нет, лишь ощущение призрака на её коже.

Она прижимает кулак к губам, всматривается в глухую чащу Запретного леса и изо всех сил пытается не закричать.

— Мисс? Это вы выпускали искру?

Она оборачивается и видит измождённого колдомедика, который пробирается к ней через обломки.

— Мисс? — повторяет он.

Джинни качает головой:

— Слишком поздно.

Всё уже слишком поздно.

И они вместе разворачиваются и направляются к следующему телу.

* * *

— Что-то происходит, — произносит колдомедик, мёртвой хваткой вцепившись в руку Джинни.

Она оборачивается в сторону Запретного леса и действительно замечает шевеление среди деревьев. Из чащи доносятся крики и глухие отголоски небольших взрывов. Звуки, похожие… почти на триумф? На празднование?

Она чувствует, как всё внутри леденеет.

— Нам нужно уходить, живо! — требует колдомедик, силой таща её за собой.

Она не спорит. Она спотыкается о камни и воронки, изо всех сил стараясь от него не отставать.

А голос Волдеморта настигает их со спины, усиленный магией и разлетающийся по окрестностям гулким эхом:

«Гарри Поттер мёртв».

Колдомедик грязно ругается, когда Джинни едва не валится на землю — ноги её просто отказываются держать. Он коротко оглядывается через плечо:

— Беги!

И как-то — вопреки всему — она бежит.

Они добираются до замка в самый последний момент, буквально на шаг опережая Пожирателей смерти. В этот же миг из главных дверей наружу лавиной высыпают Невилл, Ханна, Луна и все остальные члены её семьи.

— Джинни, — зовёт отец, притягивая её к себе.

Его лицо белее мела; он смотрит куда-то вдаль, поверх её головы, на школьный двор. Джинни медленно оборачивается.

Там, на руках у рыдающего Хагрида, лежит Гарри. Голова его безжизненно закинута, а сам он похож на тряпичную куклу.

Она не кричит, в отличие от тех, кто стоит вокруг неё. Она не издаёт ни единого звука, и слёзы не подступают к глазам, пока она неподвижно смотрит на безжизненное тело Гарри. Пальцы отца намертво впились в её плечо, но она не понимает зачем. Она не собирается бросаться на Волдеморта, как это делает Невилл.

Нет. Вместо этого она просто стоит и осознаёт — с абсолютной, жёсткой и кристальной ясностью, — что даже если это станет последним поступком в её жизни, она уничтожит Волдеморта. Эта единственная цель заполняет всё её существо, выстраивая перед ней чёткий, ясный путь. Потому что, глядя на него сейчас, она не видит могущественного, непобедимого тёмного мага или безжалостного убийцу. Она видит самодовольного мальчишку со струящимися чёрными волосами и гнилостным, пожирающим сердце страхом. Она знает этого мальчишку вдоль и поперёк. Так же хорошо, как саму себя.

Она уничтожит его, сотрёт его кости в порошок. Даже если на это уйдёт сотня лет и вся её кровь до последней капли.

«Смогла бы ты убить, если бы пришлось?»

Да. Да, она смогла бы.

Она убьёт.

Это самое спокойное и одновременно самое пугающее чувство из всех, что она когда-либо испытывала. Оно удерживает её на плаву во всём последующем хаосе, пока она молча смотрит, как Волдеморт пытает Невилла. И только потом...

Меч, змея, летящая в воздухе голова — и весь мир с треском раскалывается вновь.

Джинни сражается, чувствуя за спиной Луну и Ханну. Она сражается за Тобиаса, который остался там, в замке; за Гарри, в одиночку ушедшего в лес; за своего брата; за эту школу и за этот замок, который принадлежит им, чёрт возьми! Кажется, её разум отключился окончательно. Она превратилась в чистый инстинкт, в движущееся тело.

Выжить.

Когда битва выплескивается в коридор, её отрезает от Луны и Ханны. Она разворачивается, едва не спотыкаясь, и сталкивается лицом к лицу с тёмными глазами, безумно смотрящими на неё из-под дикого колтуна чёрных волос на мертвенно-белом лице.

Беллатриса исступлённо, ликующе хохочет, её палочка так и мелькает в воздухе. Джинни удаётся отбить первое проклятие, затем второе, но от силы ударов её рука наполовину онемела, и она не уверена, что сможет отразить следующий выпад.

Смерть проносится в волоске от неё — обжигающий сглаз проходит настолько близко, что у Джинни подкашиваются колени.

И вдруг рядом вырастает мама. Она с яростным криком отпихивает дочь в сторону и бросается на Беллатрису; её палочка взлетает с такой бешеной скоростью, что Джинни едва успевает следить за происходящим.

Заклятие. Контрзаклятие. Наступление. Отход.

«Мама», — проносится в голове, пока Джинни, шатаясь, пытается подняться на ноги, наотрез отказываясь просто стоять и смотреть.

Беллатриса испускает торжествующий, лающий хохот, но звук словно застревает у неё в горле, когда мама бьёт наотмашь — без промаха посылает в её сторону последнее заклятие. Это не просто всплеск магии — это целая стена энергии, сияющая, сокрушительная мощь.

Беллатриса рассыпается на части — неестественно тихо, хрупко. Джинни ещё никогда не чувствовала подобной силы: воздух вокруг буквально вибрирует от её волн.

— Джинни! — зовёт мама, хватая её за руку и притягивая к себе.

Джинни кивает, глядя на мать — на эту ледяную, жёсткую решимость в её глазах, которая делает её почти неузнаваемой.

— Я в порядке, — едва слышно выдыхает она.

Из центра зала доносится дружный, потрясённый вздох. Джинни оборачивается как раз в тот миг, когда Гарри сбрасывает мантию-невидимку и спокойно выходит прямо к Тому. Её разум словно застывает, отказываясь верить собственным глазам. И вот теперь у неё снова подкашиваются колени, а в глазах покалывают слёзы, будто и не было до этого жуткого, ледяного оцепенения.

Он жив. Но лишь пока.

Пока они кружат друг напротив друга, она улавливает едва ли половину из того, о чём они говорят, и понимает из этого ещё меньше. Толпа вокруг замерла, боясь дышать. И тут Джинни осознаёт: именно этого момента она ждала с тех самых пор, как Перси когда-то со скандалом вылетел из «Норы». Добро и зло, сходящиеся в круге — последняя, великая битва.

Вот только всё это по-прежнему далеко не так просто.

Это пугающее, завораживающее зрелище, и в самой его атмосфере пульсирует знание: этот миг определит будущее каждого из них.

Гарри держится стойко и отважно, как и всегда, но сейчас в нём появилось нечто иное — он стал спокойнее и увереннее, чем когда-либо прежде. Словно он увидел что-то, осознал нечто такое, к чему никто из них не может даже прикоснуться. Не может даже Том.

В конечном счёте Джинни оказывается права насчёт Гарри. Когда приходит время сотворить последнее заклинание, чтобы спасти собственную жизнь, чтобы спасти жизни всех, кто здесь находится, Гарри не тянется к смертоносному проклятию. Он всего лишь разоружает Тома, позволяя собственному убивающему заклятию Тёмного Лорда срикошетить в него самого.

Высшая справедливость. И доказательство того, что Гарри — не убийца.

Сама она не может с уверенностью сказать, что поступила бы так же.

Он мгновенно исчезает под лавиной ликующих, бросившихся к нему людей.

И вот тогда у Джинни окончательно подкашиваются колени.

* * *

Когда она приходит в себя и, превозмогая онемение, поднимается на ноги, она идёт через зал вовсе не туда, где гремит праздник. Она направляется к телу, бесформенной кучей замершему на полу. Все обходят его по широкой дуге, словно до сих пор боятся, что в нём осталась хоть какая-то сила, хоть капля былой власти. Но ничего этого больше нет.

Потому что на полу лежит Том. Он неподвижен и совершенно не опасен. Она пытается разглядеть в нём хоть что-то от того мальчишки, каким он когда-то был, но просто не находит.

И Джинни думает: возможно, Тома не стало уже очень, очень давно.

Но сама Джинни… Она всё ещё стоит.

«Ты сильнее, чем думаешь».

Белая простыня материализуется прямо в воздухе и мягко опускается на иссохшие останки. Джинни оборачивается и с удивлением видит рядом маму с палочкой в руке. Это поразительно милосердный жест по отношению к человеку, который сам не знал пощады. Особенно со стороны женщины, которая потеряла двух братьев и сына из-за его чудовищного террора.

Мама мягко берёт Джинни под локоть:

— Пойдём отсюда, дорогая.

Джинни в последний раз бросает взгляд на тело мальчишки, ставшего убийцей. Заметил ли он сам этот переход? Как вообще понять, в какой именно момент ты превращаешься в законченное чудовище?

Но здесь нет ответов. Только пустая оболочка.

Джинни позволяет увести себя. Она до сих пор чувствует это — тающие отголоски той мощной магии, что окутывала её мать.

— Ты была потрясающей, — тихо говорит она.

— Нужно просто знать, за что сражаешься, — отзывается мама. Она поворачивает голову, внимательно и чутко всматриваясь в дочь. — Но думаю, этот урок ты и сама уже усвоила, верно?

Джинни крепче стискивает зубы, сдерживая подступающие слёзы, и кивает:

— У меня были очень хорошие учителя.

* * *

Выйдя из зала, где гремело ликующее празднество, Джинни направляется в сторону импровизированного больничного крыла.

— Джинни!

Она оборачивается. У одной из первых походных коек стоит Рейко. Её лицо всё ещё представляет собой сплошное месиво из тёмных синяков, так что с первого взгляда и не понять, досталось ли ей за это время ещё сильнее.

Джинни касается её руки:

— Ты как?

Она осекается, заметив того, кто лежит на матрасе. Это Бассентвейт. Его лицо мертвенно-бледно и покрыто испариной.

Джинни опускается на колени рядом с Рейко:

— Что случилось?

— Какое-то проклятие. Что-то из тёмной магии, — Рейко плачет, даже не пытаясь скрыть слёз. — Говорят, они не могут... что уже ничего нельзя сделать...

Джинни крепче сжимает её ладонь.

В этот момент глаза Бассентвейта едва приоткрываются.

— Это ты, капитан? — бормочет он, едва ворочая языком.

— Да, — отзывается она, устраиваясь на полу рядом с ним. — Это я.

— Ты в порядке?

— Да. Я в порядке.

Он едва заметно кивает, с хрипом втягивая влажный воздух:

— А знаешь... мы бы точно снова взяли Кубок.

Джинни протягивает руку и сжимает его ладонь.

— Конечно, взяли бы, — говорит она, удерживая голос ровным исключительно огромным усилием воли. — Ты лучший загонщик из всех, что у меня когда-либо были.

Его губы дёргаются в подобии слабой улыбки:

— Подлиза.

Она качает головой:

— Просто факт.

— По крайней мере, теперь у тебя останется Грэм.

Они оба знают, ради чего сражались. Ради таких студентов, как их пропавший товарищ по команде, Грэм. Чтобы ему больше не приходилось прятаться, чтобы он мог вернуться сюда и играть в квиддич — туда, где его настоящее место.

Бассентвейт кивает, его глаза медленно закрываются, а дыхание становится всё тяжелее.

— Так будет лучше... Всё вернётся к тому, как и должно быть.

Джинни сильно прикусывает губу.

— Я обещаю тебе, что так и будет, — заверяет она.

Его ладонь слабо сжимает её руку:

— Я знаю. Ты сможешь.

Она наклоняется вперёд и бережно прижимается поцелуем к его лбу. То, что он не отстраняется и не посылает её к чёрту, бьёт под дых, словно нож.

Она переводит взгляд на Рейко. Та твёрдо кивает ей в ответ. Она останется здесь, с ним, до самого конца.

Джинни сжимает плечо Рейко и заставляет себя идти дальше, в глубь зала, высматривая Тобиаса и до ужаса боясь того, на что ещё может наткнуться.

Он находится всего в трёх койках отсюда. Тобиас лежит неподвижно, слишком неподвижно, и Джинни долго стоит, словно окаменев, пока наконец не замечает слабое, ровное вздымание и опускание его груди. Она судорожно осматривает его тело.

— Ногу спасти не удалось, — произносит мадам Помфри, на секунду поднимая взгляд от девочки на соседней койке. — Быть может, при других обстоятельствах...

Джинни опускается на колени рядом с Тобиасом и осторожно касается его лба:

— Но вы спасли ему жизнь.

— Мы переведём его в Мунго, как только Шеклболт подтвердит, что там безопасно. До тех пор я буду держать его под усыпляющими заклятиями.

Это напоминание о том, что пусть Волдеморт и мёртв, а Хогвартс стал временным убежищем, снаружи всё ещё идёт война. Министерство доверху забито Пожирателями смерти и предательством.

Том уже погибал раньше. И людям наверняка понадобится время, чтобы поверить, что на этот раз — навсегда.

Джинни наклоняется ниже и опускает щёку на плечо Тобиаса.

Она лежит так, отрешённо глядя в пустоту, позволяя мыслям просто проноситься мимо, соскальзывать и исчезать без следа. Ей требуется очень много времени, чтобы заметить знакомые тёмно-золотые волосы, выбившиеся из-под белой простыни на другом конце зала.

Она зажмуривается и слушает дыхание Тобиаса.

* * *

Джинни продолжает идти. И несмотря на боль и давящую, пустую тоску в груди, так даже лучше — когда у тебя всегда есть ещё одно задание, ещё одно дело, которое нужно закончить.

Ноги сами несут её в слизеринскую гостиную. Там пусто; то здесь, то там валяются брошенные чемоданы — словно их оставили наполовину собранными или в спешке обыскали. Она проходит мимо них, мимо остывшего камина и тёмного озера, завывающего за окнами, точно затянувшийся вопрос.

Она толкает дверь в «Салон», спускаясь вниз по винтовой лестнице.

Внутри десятки людей, ярко горит свет. Всё цело и нетронуто. Тилли поднимает взгляд на вошедшую Джинни, подходит и крепко обнимает её.

Когда она отстраняется, Джинни видит размазанные по её грязному лицу слёзы.

— Джинни... Кэролайн...

— Я знаю, — тихо говорит Джинни. — Я видела её.

Челюсть Тилли судорожно сжимается:

— Я как-то потеряла её из виду в этой неразберихе. Я должна была...

Джинни качает головой:

— Тилли, нет.

Тилли закрывает глаза и покорно кивает:

— Знаю. — Сделав глубокий вдох, она разворачивается, собираясь вернуться обратно в комнату.

Джинни протягивает руку, останавливая её. Тилли оборачивается, недоуменно глядя на неё, но, натолкнувшись на мрачное, окаменевшее лицо Джинни, всё понимает без слов.

— О богиня... Кто ещё?

— Бассентвейт.

— Нет, — отрезает она. Голос твёрдый, отказывающийся верить.

— Он в больничном крыле. Колдомедики думают, что... — Джинни вскидывает подбородок. — Тебе нужно пойти к нему.

«Пока ты ещё можешь его застать» — остаётся непроизнесённым вслух.

Тилли разворачивается без единого слова и бросается вверх по ступеням.

Джинни проходит глубже в комнату и касается руки Николы, которая сидит в окружении стайки напуганных младшекурсников. Та поднимает взгляд, и её лицо озаряет волна острого облегчения:

— Джинни!

Никола поднимается на ноги. Сняв цепочку с ключом через голову, она надевает её обратно на шею Джинни, возвращая его на законное место.

— Возвращаю туда, где он и должен быть, — тихо произносит она.

Джинни пытается улыбнуться, оглядывая комнату. В отличие от разрушенного замка, здесь, внизу, почти получается поверить, будто ничего этого не было на самом деле. Только Астория неподвижно сидит на диване, зажатая с двух сторон Гестией и Флорой. Она отрешённо смотрит в пустоту, а по её щекам катятся слёзы, которых она даже не замечает.

— Её отец... — Никола качает головой.

О Мерлин.

Джинни прочищает пересохшее горло:

— Она знает про Кэролайн?

Никола молча кивает. Она смертельно бледна.

«Позаботься о них».

— Это не твоя вина, Джинни, — тихо говорит Никола.

— Тогда чья же?

У Николы нет ответа.

Джинни проходит вглубь «Салона», переходя от человека к человеку. Она выслушивает их истории, узнаёт о потерях. Она собирает эти трагедии, одну за другой, и сшивает воедино — словно тяжёлый плащ, который ей уже никогда не суждено сбросить.

Её не удивляет, что никто из них не стремится покинуть это убежище. Она понимает, что медлят они по самым разным причинам. Ждут вестей о выживших близких. Ждут, когда им наконец скажут, что делать дальше. Ждут, когда вернётся хоть какое-то подобие прежней нормальной жизни.

Потому что правда в том, что никто из них толком не знает, какой мир ждёт их там, на самом верху этой винтовой лестницы.

* * *

К тому времени как Джинни возвращается в Большой зал, на замок снова опускается ночь. Здесь по-прежнему бродят люди, сбившиеся в небольшие безмолвные группки, но от недавнего ликования и веселья уже давно не осталось и следа.

Чуть в стороне она замечает маму — та наконец-то уснула, измученно склонив голову на плечо отца. Отец поднимает взгляд, ловит её взор, и Джинни коротко кивает, давая понять, что с ней всё в порядке. Он смотрит на неё в ответ воспалёнными, отрешёнными глазами и тоже кивает.

Джинни идёт дальше, пробираясь к небольшой комнатке, примыкающей к залу, — той самой, где лежат тела, дожидаясь... когда их наконец заберут.

Она застывает в дверях, охватывая взглядом это страшное множество укрытых простынями рядов. То тут, то там на полу сидят люди, безмолвно дежуря у изголовьев своих близких, но в самой комнате царит неестественная, давящая тишина.

Джинни медленно идёт между мертвецами, высматривая одного-единственного.

Её поражает то, как безошибочно она способна узнать человека даже под саваном — так же чётко, как если бы видела его лицо. Опустившись на колени, она протягивает дрожащую руку к белой ткани.

— Не надо.

Джинни поднимает взгляд и замечает Джорджа, сидящего в тени у самой стены. И на какую-то неуловимую, крошечную долю секунды ей вдруг кажется...

Она задаётся вопросом: неужели Джорджу теперь всю оставшуюся жизнь суждено ходить по земле живым призраком? Будет ли его вечно преследовать это сводящее с ума «почему не я?»

— Не запоминай его таким, — голос Джорджа срывается, переходя в сиплый шёпот. — Помни его...

Помни его таким, каким он был. Полным смеха и каверз, невыносимым, придурковатым и чудесным. Помни, как он когда-то подбросил гигантскую саламандру к ней в кровать. Помни, как она, будучи совсем малюткой, вечно путалась, почему их двое, как карабкалась к нему на колени, а он притворялся, будто его это жутко раздражает.

Но никогда её не прогонял.

Джинни выпускает ткань из пальцев и переползает к Джорджу. Она обхватывает руками его талию, уткнувшись лицом в его грудь. Под её пальцами его тело кажется абсолютно каменным, застывшим.

Превозмогая жуткий, стоящий в горле ком, она идёт на отчаянный риск.

— Я люблю тебя, Фордж, — выговаривает она, и эти слова звучат эхом из далёких, безмятежных прошлых лет.

Он издаёт судорожный, удушливый звук, и на мгновение Джинни пугается, что просчиталась — или что он просто забыл. Но затем его руки смыкаются вокруг неё, и пальцы намертво впиваются в её спину. Джорджа бьёт крупная дрожь, и она не может понять, плач это или смех. Скорее всего, просто мучительная, разрывающая изнутри смесь и того и другого.

И только тогда Джинни наконец позволяет себе по-настоящему всё почувствовать: саму потерю, и то, что едва не случилось с ними всеми, и дикий страх, и беспомощность после долгих, изнурительных месяцев непрекращающейся тревоги. Слёзы льются и льются, и кажется, им уже никогда не будет конца.

Какое-то время она спит, крепко зажатая в объятиях старшего брата.

* * *

Серый и тяжёлый рассвет опускается на Хогвартс.

Джинни просыпается с чувством глубокого, глухого оцепенения. Тяжесть подступавших слёз исчезла, но не оставила после себя ничего, кроме звенящей пустоты.

Она оставляет Джорджа, который наконец-то забылся сном. В этот момент в комнату заходит Чарли, чтобы занять её место у изголовья. Она не улыбается брату и не смотрит ему в глаза — лишь позволяет крепко сжать свои пальцы, проходя мимо.

Она умывается холодной водой из вёдер, выставленных на заваленном обломками внутреннем дворе, и берёт миску овсянки, которую домовики помешивают в гигантских котлах. Джинни мимолётом задаётся вопросом, не стали ли кухни ещё одной потерей в этой войне, но не находит в себе сил спросить об этом.

Неподалёку едят Симус и Дин — они сидят, тесно прижавшись друг к другу, словно пытаются восполнить долгие месяцы разлуки. Рядом расположились Терри, Майкл и близнецы Патил. Джинни замечает и другие знакомые лица, но не останавливается и ни с кем не заговаривает.

Ноги сами, без всяких мыслей, несут её к любимому убежищу.

Как и весь остальной Хогвартс, её тайная обитель в крытой галерее не уцелела. Одна из главных опор расколота, и гигантская балка косо пересекает центр комнаты, упираясь в разрушенный пол. Тишина давит на уши — привычного журчания воды больше не слышно.

Она застывает в дверях, глядя на эти разрушения, абсолютно не готовая к тому, насколько сильно это выбьет её из колеи, какое чувство потерянности накатит на неё. Погибли люди, слишком много людей, а это всего лишь комната. Просто вещи.

Переступив порог, она проводит долгие минуты за тем, что методично счищает обломки с каменного уступа. Завершив это простое дело, она садится, позволяя мёртвой тишине окутать её, и отрешённо смотрит в пустоту, пока на плечи наваливается свинцовая усталость.

У самых ног, из-под груды щебня, она замечает торчащий корешок. Джинни бережно смахивает пыль с обложки. «Тобиас наверняка захочет её дочитать», — думает она и прячет книгу в карман мантии.

Она понятия не имеет, сколько проходит времени, прежде чем позади раздаётся шорох — кто-то осторожно перелезает через завалы.

Джинни смотрит на свою миску — овсянка уже остыла, она так к ней и не притронулась. Гарри осторожно садится рядом, опускаясь тяжело и медленно, словно он глубокий старик, у которого ломит всё тело. Она разглядывает разорванную ткань на его колене, порезы и глубокие ссадины на руках.

Долгие минуты они просто сидят в тишине. Его плечо — тёплое и надёжное рядом с её плечом — дарит странное ощущение, будто мир под её ногами теперь чуть меньше рискует окончательно рухнуть. И это кажется столь же несправедливым, как и всё остальное вокруг.

— Ты сделал это, — говорит она.

Он ничего не отвечает, и она заставляет себя поднять на него взгляд. Он уже смотрит на неё, повернув голову, словно всё это время точно так же безмолвно её изучал. Так близко она отчётливо видит тёмные круги под его глазами, ввалившиеся щёки и проступившую на лице щетину.

Когда он успел так повзрослеть?

— Ты со всем покончил, — так же тихо произносит она.

Но Гарри вовсе не выглядит довольным. Он лишь смотрит на неё своими серьёзными, полными глубокой боли глазами.

— Мне жаль.

Джинни резко втягивает воздух. Она понимает, что он извиняется за Фреда, за Люпина и Тонкс, за Колина, Кэролайн и всех остальных — их так много, — словно во всей этой катастрофе есть его личная вина. На секунду удушливый поток горя снова грозит захлестнуть её с головой, но она безжалостно загоняет его обратно, глубже внутрь.

Она переводит взгляд на завалы и через какое-то время качает головой.

— Интересно, можно ли здесь ещё хоть что-то спасти? — тихо произносит она.

Она думает, что говорит о своём тайном уголке, но, возможно, речь идёт о школе. Обо всём их мире.

— Я надеюсь на это, — отзывается он.

— Наверное, это всё такие глупости, — выдавливает она, но голос срывается, предательски дрожит, а ведь она должна быть сильнее. Ей нужно быть сильнее.

Гарри шевелится, разворачиваясь к ней всем телом.

— Я так рад, что... — начинает он, и когда она поднимает глаза, то видит, что он смотрит на неё так, словно это она всё это время находилась в смертельной опасности.

— Я тоже, — пытается выговорить она, но перед глазами до сих пор стоит страшная, врезавшаяся в память картина: его безжизненное тело, распластанное на руках у Хагрида у ног Волдеморта.

Они смотрят друг на друга, словно ни один из них не в силах отвести взгляд, — и дело здесь далеко не в одной лишь усталости.

Ей хочется, чтобы он обнял её, спрятал в своих объятиях, заставил весь этот кошмар просто исчезнуть. И одновременно ей хочется, чтобы он больше никогда-никогда к ней не прикасался.

«Мне бы так хотелось...» — такими были его последние слова, обращённые к ней, когда он уходил в последний раз. Джинни не уверена, что всё ещё умеет чего-то желать. Сейчас она слишком похожа на это своё потайное убежище — разбитая, изменившаяся до неузнаваемости, превратившаяся во что-то такое, что уже, возможно, никогда не собрать воедино.

Она совершала поступки, видела вещи — то, что невозможно облечь в слова, то, к чему она даже не знает, как относиться. Как она должна к этому относиться. Она смотрит в лицо Гарри и чувствует себя бесконечно, на тысячи миль далёкой от той девочки, которую он целовал прошлым летом.

Она понятия не имеет, как выразить всё это, а потому с её губ неожиданно слетает совсем другое:

— Я — слизеринка.

Выражение лица Гарри не меняется; он всё так же смотрит прямо на неё — без тени недоумения или удивления.

— Я знаю, — говорит он.

Не «ну и что?», не «какая разница?», а простое признание, констатация факта. Словно он даже представить себе не мог, что всё могло быть иначе.

Джинни сильно прикусывает внутреннюю сторону щеки.

Он нерешительно протягивает руку, едва касаясь пальцами тыльной стороны её ладони, и от этого прикосновения внутри всё едва не взрывается.

— Я бы хотел рассказать тебе о Северусе Снейпе, — тихо произносит он.

Она растерянно поднимает на него взгляд, но Гарри спокоен и уверен. Тихим голосом он начинает свой рассказ — историю об одном слизеринце, которого звали Северус Снейп. Она сидит и слушает, собирая эти предания и чужие тайны, бережно вплетая их в свои собственные.

Для Джинни слова Гарри становятся теми самыми последними элементами мозаики, что с тихим щелчком наконец занимают свои места. Она ведь знала — внезапно приходит осознание. Всё это время разгадка была прямо перед ней, но она просто не замечала её. Не позволяла себе заметить. Потому что от того, в какую смертельно опасную игру играл Снейп, перехватывало дыхание. Это было по-настоящему жутко.

Гарри поворачивается и смотрит на неё:

— Он один из самых храбрых людей, которых я когда-либо знал.

— Нет, — качает головой Джинни.

— Что? — переспрашивает он, словно она последняя, от кого он ожидал услышать возражение.

Она качает головой:

— Он не был храбрым.

Это было кое-что совсем другое, но ничуть не менее важное. Джинни видит перед собой человека, который будь хоть на самую малость менее жестоким и суровым... возможно, никто из них сейчас здесь не сидел бы.

Она смотрит на Гарри, крепче сжимая его ладонь, и упрямо удерживает его взгляд, как бы тяжело ей это ни было — потому что вокруг по-прежнему всё слишком сильно болит.

— Он был необходим, — отчеканивает она.

Джинни видит, что Гарри не понимает. Во всяком случае, не до конца. Но это и не важно. Потому что сама она, кажется, наконец-то начинает понимать — усваивая тот самый урок, которому это место пыталось научить её с самого начала.

* * *

К тому времени как Джинни наконец выбирается из замка через главный вход, солнце уже стоит высоко в небе.

Невилл сидит с Луной и Ханной на том, что осталось от травы; на троих у них одна миска с едой. Джинни чувствует, как у неё в груди отпускает какая-то невидимая пружина — просто от взгляда на них, живых и невредимых. Пробираясь между обломков, она опускается рядом, и Ханна тут же протягивает ей миску.

Джинни берёт кусочек хлеба, подносит к губам и начинает методично жевать.

— Смотри, что я нашёл, — говорит Невилл.

Он поднимает повыше меч Гриффиндора, и в его взгляде вспыхивает что-то по-хорошему дерзкое, почти весёлое.

— Безрассудно, — отзывается Джинни, и уголки её губ едва заметно дёргаются.

Он улыбается так, словно это лучший комплимент на свете, — и, пожалуй, в каком-то смысле так оно и есть.

— Думаю, в конечном итоге он оказался именно там, где и должен был, — произносит она.

— Всё всегда оказывается там, где должно, — отзывается Луна.

— Мы сделали это, — тихо говорит Ханна, и в её голосе звучит благоговейный трепет. — Мы выжили.

Они сидят вчетвером, плечом к плечу, и просто смотрят на школьные земли.

Всё вокруг опустошено и стёрто с лица земли. Со стороны Хогсмида к небу всё ещё тянутся столбы чёрного дыма, по лужайкам разбросаны обломки камней и покорёженные рыцарские доспехи. Поверхность озера подёрнута маслянистой жижей, а от стадиона для квиддича не осталось ничего, кроме пепла.

— Мы всё отстроим заново, — твёрдо говорит Невилл.

Джинни на секунду умолкает, критически оценивая масштаб разрушений.

— Да, — соглашается она. — С этим мы точно справимся.

Ханна подхватывает Джинни под руку:

— Мы сделаем это вместе.

Луна подставляет лицо меняющемуся предполуденному свету и зажмуривается, словно прислушивается к едва уловимому гулу земли, которого больше никто не слышит.

— Послушайте, — тихо шепчет она. — Всё уже началось.