Подменыш (джен)

— Слизерин!

На мгновение мир будто схлопывается — так гулко вердикт Распределяющей шляпы разносится под сводами Большого зала. Даже плотная ткань, сползшая Джинни на самые уши, не может заглушить звук четырех потрясенных вздохов. Каждый из них знаком ей настолько, что она узнаёт братьев по одному лишь движению воздуха.

«Это ошибка», — проносится в голове первая, оглушительная мысль. А следом вспыхивает ярость, словно Джинни пытается силой мысли заставить шляпу забрать слова назад.

Но шляпа не удостаивает её ответом. Профессор МакГонагалл — теперь уже не её декан — решительным жестом сдергивает её с головы. Джинни замирает на краю табурета, не в силах пошевелиться, а серо-стальные глаза профессора уже находят следующего испуганного первокурсника.

— Мисс Уизли, — чеканит она. — Ваш стол — крайний справа.

Джинни бросает взгляд на море зелени и серебра в другом конце зала. Весь этот стол кажется втиснутым в густые тени у самой стены. Нет. Не может быть. Это просто какая-то нелепость.

Она оборачивается к гриффиндорцам, встречая полные ужаса взгляды братьев. Джинни до последнего ждет, что Джордж вот-вот вскочит и прокричит на весь зал, что это была лишь шутка. Разве не потрясающе у него вышло? Он ведь всё лето потратил, чтобы смастерить фальшивую шляпу!

Но Джордж лишь переглядывается с Фредом. Их лица идентичны во всём, вплоть до мертвенной бледности, проступившей на щеках.

— Мисс Уизли, — повторяет МакГонагалл, и на этот раз в её голосе больше нет привычной резкости.

В зале нарастает гул. Сотни глаз впиваются в Джинни, пока она упорно отказывается покидать свое место.

«Двигайся, — приказывает она онемевшим ногам. — Ну же, просто встань и иди».

Она поднимается и, высоко вскинув подбородок, преодолевает бесконечное расстояние до дальнего стола. Лица, ожидающие её там, закрыты и враждебны. Стоит ей подойти ближе, как слизеринцы начинают перешептываться, прикрывая рты ладонями.

Она опускается на самый край скамьи, изо всех сил стараясь унять дрожь в руках. Почти получается.

Все, что происходит на пиру после этого, она помнит смутно.

Позже, когда она обустраивается в спальне в самых глубоких, потайных недрах замка (никакой башни, никакого уютного треска камина и Полной Дамы у входа), она мысленно встряхивается. «Это всего лишь факультет», — напоминает она себе. И повторяет это снова, когда девочка на соседней кровати воротит нос от её поношенных вещей, а остальные следуют её примеру.

Всего лишь факультет.

Но это не объясняет, почему здесь, в подземельях, пронизанных зеленоватым светом, её мутит. Всё кажется неправильным. Будто воды Черного озера над головой давят всей своей массой ей на плечи. Джинни плотно задергивает полог, стараясь не слышать голоса остальных.

В эту первую ночь она лежит в постели, не отрываясь глядя на изящную серебряную вышивку на каркасе кровати. Чудовища и драконы, кажется, извиваются и движутся, подкрадываясь к ней в темноте. Она подавляет воображение, до боли прикусив губу. Она никогда не боялась темноты и не собирается начинать сейчас.

Когда остальные затихают и комнату наполняет их мерное дыхание, Джинни отбрасывает одеяло и открывает сундук. Сверху лежит красно-золотой шарф, связанный матерью. Джинни хватает его и заталкивает в самый дальний угол. Там, на самом дне, она находит незнакомую книгу.

Это тонкий чёрный дневник в гладком кожаном переплете. Должно быть, тайный подарок от мамы — такой же, как шарф, только куда более подходящий. Джинни смахивает слезы и открывает первую страницу.

«Джинни Уизли», — старательно выводит она. Замирает на мгновение, прежде чем снова взяться за перо.

«Джинни Уизли, — пишет она, — слизеринка».

Сердце бешено колотится. С пера, которое она неуверенно держит над страницей, срываются и падают кляксы чернил.

Нет.

Джинни яростно зачеркивает эти убийственные слова; перо так и летает по бумаге, уничтожая их.

«Забери это назад, забери назад, забери назад», — пишет она ниже, снова и снова.

Впервые за день хоть что-то идет так, как нужно. Чернила впитываются в страницу, оставляя после себя лишь спокойную кремовую пустоту, словно этих слов никогда и не существовало.

Она снова подносит перо к бумаге и задает единственный вопрос, который эхом отдавался в голове весь день: «Что я сделала не так?»

Слова медленно исчезают. На мгновение ей почти хочется, чтобы дневник мог ответить.

На следующее утро она просыпается, не имея ни великих ответов, ни простых решений. В коридорах Фред и Джордж обнимают её за плечи и твердят, что всё это ерунда, но она прожила с ними всю жизнь и знает, когда они лгут.

Это вовсе не ерунда.

Джинни еще не до конца осознает, насколько всё серьезно, — она просто знает, что это так. Даже Перси думает так же: он неловко похлопывает её по руке и торжественно качает головой, будто под звуки погребального марша. Никогда раньше она не замечала, какой же он зануда.

Она делится этой мыслью с дневником и задается вопросом: не злоба ли это в ней говорит? Не поэтому ли она здесь? Неужели шляпа разглядела в ней что-то подобное?

Она наблюдает, как чернила впитываются и исчезают. Кажется, от этого ей становится легче. Совсем чуть-чуть.

Когда Эррол из последних сил впервые влетает в Большой зал с письмом из дома, Джинни чудится, что тон матери в нем какой-то натянутый. Это всего лишь слова на бумаге, но она живо представляет себе замешательство мамы.

Панси Паркинсон (её голос поставлен так, чтобы его слышали все вокруг) замечает, что никогда в жизни не видела более дряхлой и жалкой совы. Может, она чем-то больна?

Джинни опускает голову и запихивает в рот сухой тост.

Днем всё время занимают уроки. Ей не с кем сидеть, кроме молчаливой Смиты — соседки по комнате, которой не повезло оказаться в паре с Уизли. Они не разговаривают, если только Смите не нужно, чтобы Джинни передала ей глаз тритона; сама Джинни даже не пытается завязать беседу.

Вместо общения она учится концентрироваться на ощущении палочки в своих пальцах — вещи, созданной для неё и только для неё. Если постараться, то хотя бы здесь мир подчиняется её воле и всё идет именно так, как она ожидает. Магия логична.

Она преуспевает. Пока Фред, Джордж и Рон наслаждаются беззаботным смехом в окружении друзей, позволяя себе роскошь учиться кое-как, она получает оценки, на которые мать уже и не надеялась в отношении младших детей. Это заставляет Джинни задуматься: от чего же на самом деле бежали Перси, Билл и Чарли, так неистово стремясь к своим высшим баллам?

По ночам она выплескивает всё разочарование и смятение в единственное доступное ей место — в дневник. Она доверяет бумаге каждое слово, которое думает, но не смеет произнести днем. Каждое сомнение, каждое мрачное чувство — порой ей кажется, что перо движется само по себе, а не её рука.

В один из дней дневник отвечает ей, и это кажется самым естественным на свете.

«Ты не одинока, Джинни».

Его зовут Том. И он — её единственный друг.

На следующее утро она встает с постели, чувствуя себя опустошенной, словно призрак, парящий в воздухе. Так проще.

В середине первого семестра ей присылает письмо Билл.

«Слизерин, значит?» — пишет он вместо приветствия, и она ценит это отсутствие лишних нежностей. Никаких нравоучений — сразу в лоб. «На четвертом курсе я ходил в кафе мадам Паддифут с одной девчонкой со Слизерина. Мы с ней знатно целовались».

Её пальцы сжимаются, бумага хрустит в руках. «Это вовсе не ерунда».

«Не то чтобы тебе стоило разгуливать вокруг и целоваться с никчемными гриффиндорцами. Уж точно не раньше, чем закончишь четвертый курс».

Джинни подавляет смешок — это чувство кажется чужим, забытым, а улыбка, кажется, готова расколоть лицо пополам, настолько мышцы отвыкли от этого движения. Мама любила на это жаловаться, но Билл всегда говорил с ней как со взрослой — как с человеком, от которого не нужно ничего скрывать.

«Я знаю, все твердят тебе, что это всего лишь факультет, но я думаю, тебе важнее помнить, что ты — Уизли. И именно это имеет значение».

Она осторожно складывает письмо и вкладывает его между страниц дневника.

Проблема в том, что, если не считать рыжих волос, она всё чаще сомневается, действительно ли она Уизли. В конце концов, их род учился в Гриффиндоре четыре поколения подряд, а Пруэтты — и того дольше. Джинни начинает гадать: может, мать заключила сделку с фейри, чтобы родить её, долгожданную единственную дочь, и теперь пришло время платить непредвиденную цену?

Может быть, она — подменыш.

В обеденный перерыв она читает об этом, забившись в самую глубь библиотеки, лишь бы не смотреть на стол, полный незнакомцев. Вот только книги твердят, что ребенок-подменыш должен обладать невиданной силой, а она её в себе не чувствует.

В конечном счете, лишь Том понимает её.

«Тебе больше никто не нужен».

Она ходит с пальцами, вечно перепачканными в чернилах; учится дышать в те мгновения, когда легким не хватает воздуха, и заставляет себя идти вперед, когда больше всего на свете хочется просто исчезнуть. Она могла бы сбежать домой, оставить всё это позади, но она не пасовала перед трудностями с четырех лет — с тех пор, как забралась в сундук Билла, чтобы тайком уехать в Хогвартс.

Быть здесь — её мечта. Просто она никогда не представляла её такой.

— Джинни? — позвала её как-то Смита на зельеварении. В её голосе прозвучало что-то похожее на вопрос, но когда Джинни обернулась, лицо девочки снова превратилось в маску из острых углов и неодобрения.

«Она считает, что ты недостойна. Но я считаю иначе».

Джинни чувствует, как сжимаются внутренности, и резко пододвигает миску с измельчёнными флобберчервями к Смите. Урок они заканчивают в полном молчании.

Когда начинаются провалы в памяти, она, к своему удивлению, чувствует странное облегчение. Проснуться с кровью на пальцах и ничего не помнить — кажется, это вполне в духе Слизерина. Разве нет?

Вот только потом начинают страдать люди.

«Что происходит? — пишет она в дневнике. — Что со мной происходит?»

У Тома всегда готов ответ: «Ты сильнее, чем сама думаешь, Джинни».

К тому времени, как она начинает что-то подозревать и пытаться распутать этот узел в затуманенном сознании, ей уже некому об этом рассказать.

Однажды она пытается подойти к Рону — брату, который больше не смотрит в её сторону, но замечает её лишь Гарри.

— Джинни? — спрашивает он, но его мимолетное внимание слишком быстро рассеивается. Он хмурится, глядя на группу хаффлпаффцев, которые нарочно переходят на другую сторону коридора, лишь бы не столкнуться с предполагаемым наследником Слизерина.

Если бы они только знали.

Она не понимает, чего ей хочется больше — рассмеяться в голос или чтобы её стошнило прямо здесь. В итоге она так ничего и не говорит, не в силах вынести возможного осуждения в глазах Гарри. Этого немого: «Я так и знал».

Слизеринка.

Джинни качает головой и уходит прочь, чувствуя, как дневник буквально обжигает бедро сквозь ткань мантии.

Когда Том уводит её в самые темные глубины Хогвартса, она думает, что, возможно, ей просто удастся исчезнуть — тело будто само вплавляется в холодный камень. Но осознание приходит слишком поздно: она здесь не для этого. И не для наказания. Она — приманка.

«Он придёт».

У Джинни на этот счет свои сомнения.

Она лежит — кажется, больше мертвая, чем живая, — и смотрит, как Том пытается переписать прошлоенастоящеебудущее. И не делает ровным счетом ничего, чтобы его остановить.

Возможно, будь она гриффиндоркой, она бы смогла.

Очнувшись, Джинни до последнего не верит, что видит перед собой Гарри. Было время, когда это значило бы для неё всё. Он ранен, он почти умер ради неё — и в то же время жизнь стремительно возвращается в её тело, отзываясь не легким покалыванием, а ударами ножей и молотов. Нет смысла сдерживать слезы — все те литры боли, что она копила в себе долгий год, наконец прорываются наружу.

— Всё в порядке, — говорит Гарри, неловко похлопывая её по плечу. Очевидно, что с василисками и темными магами он справляется куда лучше, чем с отчаявшимися девчонками. — Реддл исчез.

Но что это исправляет на самом деле? Она смотрит на истерзанный дневник, из которого на колени Гарри сочатся чернила. Её слова и секреты расплываются, вытекая грязной лужей на каменный пол.

Джинни качает головой, с силой прижимая колени к груди. Гарри не должен был спускаться сюда. Не ради неё.

— Джинни, — произносит он, и в его голосе слышится тяжесть недоумения и беспокойства.

— Я — слизеринка, — несчастно бормочет она в собственные колени. Совсем как Том. Совсем как Панси, Малфой и любой темный волшебник из тех, кто когда-либо пал.

Больше всего на свете ей хочется услышать от него: «Ну и что?». Услышать, что это не имеет значения. Но Гарри лишь смотрит на неё, и его лоб прорезает морщинка замешательства. Впервые он кажется ей не героем, а просто напуганным мальчишкой. И она не знает, как к этому относиться.

«Аномалия, — доносится умирающий шепот Тома; его шипы всё еще впиваются в неё, удерживая, хоть сам он уже должен был исчезнуть. — Ты не вписываешься в его аккуратные колонки, где добро отделено от Слизерина. И всё же именно его они все подозревали».

Джинни хочется стряхнуть этот голос, выцарапать его из черепа. Внутри неё кипит болезненная ярость из-за вещей, которые она еще слишком мала, чтобы осознать. Она знает лишь одно: сколько бы она ни влила в Тома, он влил в неё что-то в ответ.

Маленькие девочки не должны чувствовать ничего подобного.

Как бы она ни старалась, она уже никогда не сможет смотреть на Гарри Поттера прежними глазами. Может, он всё еще герой, но она-то уж точно никогда не будет принцессой. (Была ли шляпа права? Неужели это и есть её истинная суть?) Её глупая влюбленность не имеет ни единого шанса против тяжести всего произошедшего.

Она позволяет Гарри вывести себя из подземелий, позволяет спасти и оправдать её проступки перед семьей, но сама знает: в той Комнате она оставила что-то, что уже никогда не вернет. Невинная малышка Джинни Уизли так и не вышла на свет.

Величайшая ирония заключается в том, что именно её позор наконец делает её «настоящей» слизеринкой.

В гостиной факультета теперь каждый жаждет её внимания. Сокурсники подсаживаются к ней и выспрашивают: каково это — держать под контролем такое чудовище? Каково это — обладать силой, способной убивать и разрушать, силой, что могла бы очистить это место от грязнокровок, если бы только ты не попалась в собственную ловушку?

Грязнокровок.

Она думает о Гермионе Грейнджер и её копне непослушных волос; о том, как та по-доброму, но настороженно улыбается ей в коридорах. О том, что даже Гермиона, самая умная из всех, не до конца понимает, как относиться к Джинни вне контекста Гриффиндора.

— Как тебе удавалось скрывать это так долго? — допытываются слизеринцы.

Она не знает, что сказать. Не знает, как объяснить им всё про роль жертвы и отсутствие выбора; про то, как она выливала сокровенные тайны тому, кто их не заслуживал. Не знает, как заговорить, не выдав при этом свою слабость. Джинни еще мало что смыслит в жизни, но уже понимает, как опасна уязвимость. Ей нужно что-то ответить, найти идеальную ложь, но горло перехватывает, предавая её.

Вот только, каким-то образом, это молчание не становится приговором.

Так, неожиданно для самой себя, она познаёт силу тишины. Силу бездействия. Хотя всё её воспитание твердило лишь об одном: нужно слепо нестись вперед.

Когда сокурсники требуют подробностей, Джинни лишь плотно сжимает губы и смотрит на них искоса. Она позволяет им самим заполнять пустоту чем угодно — теми историями, которые они хотят услышать.

Это дает ей опору, позволяет пережить последние хаотичные дни семестра и не сломаться до того момента, когда наконец удается ускользнуть. Ей не хочется называть это бегством, но она всё равно благодарна за ту огромную дистанцию, которую дарит внезапная поездка семьи — подальше от Хогвартса и неумолимых воспоминаний.

Раскаленное солнце Египта впивается в кожу, а родные теснят со всех сторон. Быть может, этого хватит, чтобы образ Тома поблек, словно фотография, которую слишком долго держали под прямыми лучами.

Она очень на это надеется.

Там, среди песчаных дюн, Билл подходит к ней и с рассеянной нежностью взлохмачивает волосы. В нескольких футах от них близнецы пытаются затолкнуть Перси в гробницу. Всё это кажется настолько поразительно нормальным, будто последнего года и не было вовсе, что Джинни на мгновение становится трудно дышать.

Билл крепче сжимает её плечо.

— Первый год в Слизерине, а ты уже встретилась лицом к лицу с Сама-Знаешь-Кем и сорвала его планы, а?

Всё было не совсем так, но у Джинни не хватает духу его поправлять (а может, её губы просто слишком хорошо научились хранить секреты). Да и, наверное, это уже не важно. Единственный человек, знающий всю правду о том, что произошло там, внизу, — это Гарри, а он сейчас за тысячи миль отсюда и понимает всё ничуть не больше, чем она сама.

Билл наклоняется ближе, заговорщицки ухмыляясь.

— Каким же разочарованием ты стала бы для старика Салазара!

Она улыбается, потому что этого от неё ждут. Но еще и потому, что оказаться «плохой» слизеринкой — это ведь должно быть хорошо, верно?

Билл легонько дёргает её за косу.

— Уизли, — произносит он с ласковым укором.

Джинни сильнее прижимается к его боку, думая о том, что, возможно, она позволит себе в это поверить.

Хотя бы ненадолго.

Этот год будет другим.

По крайней мере, так Джинни твердит себе раз за разом, пока поезд мерно стучит на стыках рельсов.

В некотором смысле она оказывается права: на полпути к Хогвартсу в вагон забираются демоны в черных саванах. Это «другое» совсем иного толка — ужасающее; оно окончательно высасывает остатки оптимизма, за которые она еще пыталась цепляться. Джинни не может объяснить это чувство: когда они проходят мимо, бесшумно скользя в нескольких дюймах над полом, из её тела вымывается каждая крупица тепла. Существа замирают, и пустые провалы там, где должны быть лица, поворачиваются к её купе. Стекло мгновенно покрывается инеем, а в ушах нарастает жужжащий гул.

«Аномалия».

Она застывает, словно в трансе, — в ловушке, из которой не выбраться до тех пор, пока демоны не трогаются дальше, исчезая так же тихо, как и появились.

Джинни вздрагивает и плотнее запахивает поношенную мантию. Весь остаток пути поезд кажется притихшим; по вагонам скользит пугливый шепот о стражах Азкабана и сбежавшем заключенном.

Дементоры. В детстве она не раз слышала о них в причудливых сказках братьев на ночь, но никогда не видела вживую. И больше не хочет — никогда.

К счастью, летающие кошмары не следуют за ними в Хогвартс, оставаясь за школьными воротами, но ей всё равно чудится их присутствие где-то на самой грани чувств. А может, всё дело в том, что после лета, проведенного в шумном хаосе семьи, в Хогвартсе просто слишком холодно. Она не помнит, чтобы здесь было так неподвижно и тихо, несмотря на толпы студентов. Должно быть, это безмолвные залы Слизерина под озером нагоняют такую жуть. Слишком уж они похожи на ту самую Комнату: такой же мертвый камень под ногами…

Она избегает гостиной факультета при любой возможности, тайком выбираясь на школьный двор. Не к воротам, где замерли эти твари, а в противоположную сторону.

Трава у озера высокая и мягкая — за лето она сильно разрослась там, где почти не ступала нога человека. День за днем её кеды протаптывают новую тропинку. Джинни подолгу задерживается на месте, откуда видна хижина Хагрида и темный край Запретного леса. Иногда она гадает, что же прячется в этой чаще.

Но чаще всего она просто стоит на краю холма и смотрит вдаль.

Иногда она позволяет гравитации победить — просто чтобы почувствовать хоть что-то: свист ветра в ушах, укол адреналина и жар в натруженных мышцах. Ноги сами несут её вниз по крутому склону, прямиком к деревьям; инерция удерживает её на тонкой грани между бегом и падением. А затем она вылетает на ровное место. Ноги подкашиваются, и Джинни тяжело валится на колени, чувствуя, как сдирается кожа и проступает горячая кровь.

Перевернувшись на спину, она жадно глотает воздух. В груди всё горит, а лицо пылает от напряжения, пока она смотрит ввысь, в чистое небо.

Она поднимается, снова забирается на холм и повторяет всё сначала.

* * *

Объявление появляется на доске на третьей неделе учебы: жесткие, четкие края, угловатый черный шрифт.

«Отборочные испытания в команду факультета по квиддичу состоятся в субботу в 9:00».

Кто-то толкает Джинни в спину; вокруг возбужденно перекрикиваются студенты. Она позволяет локтям оттеснить себя в самый конец толпы, но слова уже не забыть — не теперь, когда она их увидела.

Она знает, чего хочет. Хочет больше всего на свете.

Она всего лишь второкурсница, но старается об этом не думать. Она вспоминает лишь захватывающий дух напор ветра и то, как гравитация боролась с ней, пока она кубарем катилась с холма. Она не задумывается о том, что, возможно, ей просто отчаянно нужно стать частью чего-то — раз и навсегда.

(Летом отец сказал ей: «Ты должна извлечь из этого всё, что сможешь, Джинни». Мама лишь обронила: «Ты всегда можешь вернуться домой». Но у Джинни нет ни малейшего намерения бежать).

День отборочных выдается ясным и бодрящим, в воздухе чувствуется первое дыхание осени. Было время, когда она могла бы счесть это добрым знаком.

— Эй, — окликает её кто-то, когда она выходит на поле со своей жалкой школьной метлой. — По-моему, ты дверью ошиблась, малышка.

Говорит это Теренс Хиггс, основной охотник команды. Он выше Джинни по меньшей мере на полтора фута, но она со скрытой насмешкой думает, что «малышка» — это, вероятно, предел его остроумия. Эта мысль разом лишает его фигуру всякой внушительности. В конце концов, охотник — это не только рост.

Она готова к тому, что её попытаются прогнать или устроить проверку на прочность. Но нет никаких правил, запрещающих второкурсникам пробоваться в команду. А что еще важнее: она знает, что справится, невзирая на возраст и старую метлу.

«В знании — сила», — твердит она себе.

Но тут на неё переводит взгляд капитан — парень по имени Маркус Флинт, удивительно похожий на тролля, — и его лицо каменеет. Не давая ему и рта раскрыть, чтобы прогнать её прочь, Джинни запрыгивает на метлу и взмывает к трибунам настолько плавно, насколько позволяет её шаткое, подержанное барахло.

Резкий хохот и выкрики преследуют её, несясь следом на порывах ветра, но на самом деле она прислушивается совсем к другому — к глухому удару биты и характерному свисту, что следует за ним. Она выдерживает траекторию до последней секунды и лишь затем переносит вес, позволяя метле буквально уйти из-под себя. Это отчаянный, безрассудный маневр; окажись здесь мама, у неё случился бы сердечный приступ. На целое мгновение, на один удар сердца, Джинни оказывается в свободном падении, абсолютно невесомая.

Левое бедро горит от напряжения, но она крепко вцепляется в древко и разворачивает тело как раз вовремя, чтобы увидеть, как бладжер проносится в считаных дюймах над её головой. Она не вздрагивает, хотя волосы всё еще колышутся от воздушного потока. Она не кричит, а просто зависает в воздухе, встречая взгляды парней, оставшихся внизу. Игнорируя загонщика с битой, она смотрит прямо на Флинта, бросая ему вызов.

Она чувствует нетерпеливую вибрацию метлы под ладонями, но знает: шелохнуться сейчас — значит сдаться. (Фред, Джордж, Чарли и Рон учили её этому стычка за стычкой, шаг за шагом). Всё, чего она требует — это шанс.

В конце концов Флинт отводит взгляд и нехотя взмахивает рукой.

— Ладно, бездельники хреновы. А ну, живо задницы на метлы!

С поразительной эффективностью, пусть и сдобренной изрядной порцией ругательств, Флинт прогоняет их через серию изматывающих упражнений. Всех, кроме Малфоя. Тот, кажется, вполне доволен своим положением: он парит над остальными, бесцельно дрейфуя на новенькой, лучшей в своем роде метле.

Его вклад в команду — бездонный кошелек его отца.

Джинни с отвращением выдыхает. Отвлекшись на секунду, она замечает квоффл слишком поздно — мяч с силой врезается ей прямо в солнечное сплетение. Она успевает прижать его к груди, не давая удару выбить себя из седла; лишь судорожно, глубоко заглатывает воздух, пока петляет и уворачивается, прорываясь к кольцам. Она едва не лишается головы из-за яростного бладжера, прилетевшего со спины, но успевает резко развернуться и вбросить квоффл точно в нижнее правое кольцо.

После этого она фокусируется до предела.

То, чего ей не хватает в росте, она компенсирует скоростью, ловкостью и безрассудной отвагой. Флинт заставляет её выполнять упражнения дольше и жестче, чем остальных, но если он надеется сломить её, то выбирает неверную тактику. Джинни чувствует, как внутри разгорается огонь — нечто знакомое, почти забытое. Впервые она чувствует себя собой — той, что была до Тома. До Слизерина.

Там, в вышине, кажется, что возможно всё.

Она едва не дрожит от усталости, когда Флинт наконец разрешает ей спуститься. Он долго и пристально смотрит на неё, будто проверяя, не сдастся ли она в последнюю секунду. Она не сдается.

Проходя мимо, он с силой хлопает её по спине, едва не впечатывая лицом в грязь.

— Только не вздумай облажаться, Уизел.

Она тяжело опирается на старый «Чистомет», надеясь, что капитан этого не заметит.

— Что, прости?

Он не останавливается, бросая слова через плечо:

— Тренировки по понедельникам и четвергам в четыре. — Он указывает на сверкающий, лишь слегка подержанный «Нимбус-2001», прислоненный к стене. — Не опаздывай. А то я передумаю.

Она смотрит ему вслед, ожидая какой-то колкости или жестокого финала того, что наверняка должно быть злой шуткой. Но на поле воцаряется тишина, и Джинни остается совсем одна. Лишь появление команды Когтеврана наконец заставляет её выпустить из рук старую метлу и коснуться гладкой рукояти «Нимбуса». Кажется, он вибрирует под её ладонями, словно признавая новую хозяйку.

Она в команде.

Джинни дает себе одно долгое мгновение, чтобы насладиться триумфом. У неё будет вся ночь, чтобы изучить каждый дюйм новой метлы, а пока она просто представляет себе выражения лиц братьев. Затем она делает размеренный вдох, вскидывает «Нимбус» на плечо и напоминает себе: ей всё еще многое предстоит доказать.

Она улыбается, совсем чуть-чуть, пока идет обратно к замку. Её рука скользит по животу. На этот раз она не собирается безмолвно тонуть в этих камнях.

Больше никогда.

* * *

Слухи расходятся быстро: «малышка Джинни Уизли» всё-таки пробилась в команду. В гостиной сокурсники теперь разглядывают её оценивающе. Время от времени она ловит приглушенный шепот, где слова «наследница Слизерина» гнездятся совсем рядом со словом «охотница».

Она никогда не думала, что её жизнь станет такой, но, возможно, это и к лучшему.

Даже Малфой снисходит до общения с ней, а за ним подтягивается и большинство младшекурсников. Старшекурсники игнорируют её так же, как и всю остальную мелюзгу — они слишком заняты подготовкой к экзаменам или попытками улизнуть во двор, чтобы пообжиматься в тенях.

— Джинни, — произносит Малфой, нарочито растягивая гласные и по-хозяйски закидывая руку ей на плечо.

Она знает, что хотела бы сказать: «Твой отец подбросил мне тот дневник». Но понимает и то, что этого говорить нельзя. На какое-то время чувство сопричастности оказывается куда приятнее правды. Это её факультет, её жизнь, и ей нужно выжать из ситуации всё возможное. В конце концов, Слизерин не может быть так плох, как о нем твердят, раз уж она сама оказалась здесь?

Она тренируется с тем же самозабвением, которое проявляет в учебе. Получив цель, Джинни отказывается делать что-либо вполсилы. Она не даст Флинту ни единого повода пожалеть о своем решении.

Капитан лишь завершает каждую тренировку неизменным хлопком по спине и предупреждением не облажаться. Со временем она начинает ценить предсказуемость этого ритуала.

За первым матчем сезона Гриффиндор против Хаффлпаффа она наблюдает с покалыванием в пальцах от предвкушения. Джинни каталогизирует каждое движение охотников: удачные — чтобы перенять, плохие — чтобы избежать. Её сосредоточенность настолько полна, что она не замечает, как дементоры нарушают границы поля.

Осознание приходит лишь тогда, когда по коже пробегает ледяная дрожь, а в ушах раздается призрачный, ненавистный шепот.

Стадион взрывается криками. Все вскакивают на ноги, указывая пальцами на черное пятно, которое стремительно летит к земле.

«Не такой уж он и особенный, в конце концов», — издевается Том.

Гарри Поттер падает с неба.

Сердце Джинни, кажется, пропускает удар. Она машинально выхватывает палочку прежде, чем успевает осознать: она понятия не имеет, как его спасти. У неё нет способа вернуть долг.

«Мальчик, который разбился в лепешку».

— Нет! — выдыхает Джинни. (Или кричит? Она не знает. Том всё ещё просто смеётся.)

А затем появляется Дамблдор. Его лицо бледно и преисполнено ярости, а от всей его фигуры исходят искры энергии — серебряный взрыв, заставляющий дементоров отступить. Мгновением позже Гарри касается земли почти бесшумно, словно весь мир в одночасье превратился в мягкие пуховые подушки.

У Джинни подкашиваются ноги, и она тяжело опускается обратно на скамью.

Будь она более склонна к фантазиям, она могла бы счесть это предзнаменованием грядущего. Но она не из таких. Сердце постепенно возвращается на свое законное место, пульс выравнивается. Три дня спустя она уже может запрыгнуть на метлу без капли страха — во всяком случае, без большего, чем прежде.

Она снова заставляет себя забыть о том, что иногда гравитация побеждает.

* * *

Они выигрывают свой первый матч.

Конечно, Когтевран — не тот противник, о котором стоило всерьез беспокоиться, но Джинни забивает семь мячей, даже несмотря на то, что уже на второй минуте бладжер зацепил её плечо. Дай она себе время поразмыслить, она могла бы подивиться точности того снаряда, прилетевшего с другого конца поля... но она не задумывается. Команда улыбается ей, они наперебой вспоминают лучшие моменты матча, пока одной огромной толпой вваливаются в замок. Впервые с тех пор, как Джинни оказалась здесь, ей кажется, что она — действительно часть целого. Возможно, теперь, когда она доказала, на что способна, её наконец-то примут.

Она еще никогда не чувствовала себя такой живой, как на этой метле, под рев толпы, несущийся со всех сторон.

В тот вечер в гостиной шумно и весело, и она кажется какой-то по-особенному теплой. Жар тел и звонкие голоса выветривают холод из подземелий. Когда по кругу пускают бутылку с чем-то неопределенным, Джинни делает глоток вместе со всеми, невзирая на вкус.

Она и не замечает, как остальные затихают. Её хлопают по спине, подначивают сделать еще глоток, а голос Малфоя раздается совсем рядом с ухом.

После этого всё очень быстро становится туманным.

Позже у неё останутся лишь смутные воспоминания о том, как она согласилась на татуировку; о том, что она совсем не чувствовала боли, пока они толпились вокруг и называли её своей. Она запретит себе вспоминать о том, что лишь у неё одной на внутренней стороне запястья извивается зазубренная зеленая линия змеи.

Она делает это, потому что это и есть — принадлежность. И это правильно.

На следующее утро она просыпается с таким чувством, будто смерть замерла на самом краю моста, готовая сделать шаг. С сокрушенным стоном Джинни отдергивает полог кровати. Свет ламп больно бьет по глазам, и на этот раз она искренне благодарна судьбе за то, что их спальня находится под землей. Солнечный свет её бы просто прикончил.

— Выглядишь ужасно.

Джинни щурится и видит Смиту. Соседка стоит у кровати, держа в руке дымящийся кубок.

— Да ты что? — хмурится Джинни. — Спасибо за комплимент.

Смита, кажется, и не думает воспринимать этот ледяной тон как намек оставить её в покое; вместо этого она молча протягивает кубок.

Джинни подозрительно косится на зелье. Насколько ей известно, Смита вполне могла решить отравить её просто от скуки, но сейчас ей слишком паршиво, чтобы гадать о чужих мотивах. Потянувшись к кубку, она делает нерешительный глоток. Жидкость обжигает горло, выбивая слезы, но не успевает она запротестовать, как зелье оседает в желудке теплым золотистым сиянием. Оно пульсирует по всему телу, смягчая острые углы боли, и Джинни, не колеблясь, допивает остаток.

К тому времени, как кубок пустеет, она почти снова чувствует себя человеком.

— Спасибо, — выпаливает Джинни, чуть внимательнее вглядываясь в соседку. То ли дело в гудящей голове, то ли Смита сегодня выглядит чуть менее враждебной? Джинни пробует несмело ей улыбнуться.

Смита не улыбается в ответ. Она просто коротко кивает, разворачивается на каблуках и выходит из спальни.

Что ж, теория не подтвердилась.

Джинни осторожно опускает голову обратно на подушку.

— Разбудите меня, когда наступит понедельник, — бормочет она в пустоту комнаты.

* * *

Джинни входит в Большой зал на завтрак с опозданием. Братья вырастают по обе стороны от нее прежде, чем она успевает сделать хотя бы шаг вглубь.

— Где ты научилась так летать? — спрашивает Джордж.

— Очевидно же, Джордж: она годами наблюдала за нами, — Фред громко фыркает.

Джинни закатывает глаза, решив не выдавать свои секреты. На самом деле они лишь превратили ее в воришку. Они не учили ее квиддичу, они учили ее упорству. Дерзости. И сейчас она думает, что это куда важнее.

Отделавшись от братьев у гриффиндорского стола, она пересекает зал и направляется к своему.

— Доброе утро, Шестая, — приветствует её Блетчли коротким кивком. — Как голова?

Джинни криво усмехается, чувствуя, как к щекам приливает жар.

— Всё еще на плечах. Еле-еле.

Они смеются, и Флинт бросает ей кусок тоста. Джинни улыбается шире и тянется к тыквенному соку.

После завтрака Малфой выходит из зала вместе с ней; Панси, Гойл и Крэбб следуют за ними, словно безмолвные часовые. Драко всё так же одержимо смакует их победу.

— Видела, как я выхватил снитч прямо у него из-под носа?

Он выбрасывает руку вперед, будто заново переживая этот момент. Всё было не совсем так, но Джинни всё равно улыбается, прижимая книги к груди и поддакивая ему.

Она теперь одна из них. По-настоящему, во всех смыслах. И быть одной из них — значит иметь тех, с кем можно пройтись по коридорам или посидеть за обедом. А каждый день после уроков её ждет сверкающая, дорогая метла — такая, что братья наверняка завидуют ей до мозга костей. Это больше, чем она когда-либо надеялась получить.

И всё же, проходя однажды мимо плаката с Сириусом Блэком, она ловит себя на том, что пристально разглядывает его — беззвучно кричащего с пожелтевшей бумаги. Ей интересно: что стало той последней каплей? Что заставило его сорваться, заставило убивать? Год назад она бы отвела взгляд, содрогаясь от ужаса. Теперь она заворожена и сама не знает почему.

Но всё это не имеет значения, пока у неё есть квиддич. Он возвращает ей чувство контроля: ледяные пальцы ветра в волосах, гравитация, тянущая вниз и сражающаяся за власть над её телом. Но теперь она — хозяйка этой силы. Она больше не верит в падение. Только в полет.

Они со Смитой теперь даже разговаривают — и не только о том, чтобы передать ингредиент на зельеварении. Это… приятно. И этого «приятно» ей достаточно. Она слишком устала быть одна.

Смеясь вместе с Малфоем и его друзьями по пути на уроки, Джинни смотрит прямо перед собой, проходя мимо очередного плаката с Блэком.

Она знает, что делает.

* * *

Она спускается в гостиную после зельеварения, когда слышит знакомые голоса, эхом летящие по лестнице.

— Что у тебя за дела с этой девчонкой Уизли, Драко? — спрашивает Панси, и её голос так и сквозит неодобрением.

Джинни резко замирает; учебники больно бьют по бедру.

— Она таскается за тобой повсюду, как домашний эльф.

Джинни по-детски глупо ждет, что Малфой за неё заступится. Что напомнит: она — охотница в квиддичной команде. Что она ценна. Что она — одна из них. Вместо этого он лениво тянет:

— Знаю. Разве не жалкое зрелище? Стоит пять секунд побыть с ней милым, и она уже из кожи вон лезет, лишь бы набиться в лучшие друзья.

Джинни чувствует, как сердце проваливается в пустоту, когда резкий хохот разносится по лестничному пролету.

— А татуировку видели? — не унимается Панси. — Поверить не могу, что она позволила тебе это сделать. Должно быть, она совсем в отчаянии.

Они снова смеются, и гнусавый смешок Малфоя звучит в самой гуще этого веселья.

— Дай угадаю, Драко, — раздается голос Блейза Забини. — У тебя на неё большие планы. — Джинни не видит его сальной ухмылки, но та отчетливо слышится в его тоне.

— Можешь себе представить? — с пренебрежением бросает Малфой. — Лизаться с этой малявкой, сестрой Уизела... Это его просто уничтожит.

В гостиной снова раздается хохот. Джинни резко отворачивается, едва сдерживая желание прижать ладони к ушам. Ей хочется сползти по стене, рухнуть прямо на ступени, но она знает: если она это сделает, то может больше никогда не подняться.

Она полагает, что именно так и ощущается окончательный триумф гравитации.

Смита касается её руки, и Джинни вздрагивает. Ей не нужно лишнее напоминание о том, что у её унижения есть свидетели. Однако пальцы сжимают локоть настойчивее, и Джинни заставляет себя поднять взгляд.

Смита смотрит прямо на неё. В этом взгляде нет ни жалости, ни насмешки.

— Я проголодалась, — говорит она таким тоном, будто сейчас идет обычный, бесконечно скучный урок истории магии. — А ты?

Джинни смотрит на неё в полном оцепенении, не в силах вымолвить ни слова. Смита тянет её за руку, и Джинни послушно позволяет увести себя прочь подальше от этого смеха.

Они едят в тишине.

* * *

Квиддич больше не приносит радости, и это кажется самым горьким оскорблением из всех.

Малфой всё так же растягивает её имя в коридорах и многозначительно подмигивает на поле. Джинни стыдно признаться самой себе, что она ничего с этим не делает: больше не останавливается, чтобы поболтать, как раньше, но и не ставит его на место. Она запрещает себе раздумывать, почему поступает именно так.

Вместо этого днем она притворяется, что всё в порядке, и ведет себя так, будто ничего не изменилось. По ночам она учится сглатывать слезы, считая их очередной постыдной слабостью. Учится глотать их и не задыхаться. Порой она ловит себя на том, что машинально тянется к сундуку — к страницам, которых там больше нет, и после ненавидит себя за этот порыв еще сильнее.

Она никогда не хотела снова превращаться в призрака, как бы просто это ни казалось со стороны.

— Знаешь, — произносит однажды Смита, превращая стручок тентакулы в кашицу размеренными ударами: стук, стук, стук. Её голос звучит непривычно резко. — Люциуса Малфоя этим летом вышвырнули из попечительского совета.

Джинни переводит на неё взгляд, пытаясь сообразить, что это должно значить. Какое ей дело до Люциуса Малфоя?

Смита лишь пожимает плечами:

— Просто к слову.

За ужином Джинни садится в нескольких местах от Малфоя — достаточно близко, чтобы наблюдать, но не настолько, чтобы вступать в разговор. Она смотрит на его привычную уверенность, на врожденную ауру превосходства, но теперь замечает, что под этим фасадом что-то скрывается. Нечто такое, что заставляет её снова вспомнить о безмолвно кричащих плакатах с Сириусом Блэком.

Она наблюдает за тем, как он лениво отрабатывает тренировки, но теперь слышит, как часто он поминает новые метлы и своего отца. Слишком часто, будто пытаясь убедить в их значимости самого себя.

Теперь, когда она удосужилась присмотреться, она замечает многое.

На уроке зельеварения Джинни поворачивается к Смите и задирает рукав, обнажая уродливое зеленое пятно на запястье.

— Как думаешь, ты могла бы помочь мне избавиться от этого?

Смита долго изучает её оценивающим взглядом. В конце концов она коротко кивает:

— Да. Я могу попробовать.

Джинни думает о том, что, возможно, всё это время у неё был союзник, которого она просто не замечала.

Однако, несмотря на все их старания, вывести татуировку не удается. Она упрямо остается на коже. «Как напоминание», — горько думает Джинни.

Зато Смита без лишних слов учит её заклинанию, которое удаляет алкоголь из кубка прямо перед тем, как тот коснется губ.

— Магия уровня ЖАБА, — говорит Смита с суровым блеском в глазах, который Джинни начинает находить невероятно утешительным.

В команде просто начинают отвешивать ей комплименты за умение держать удар и не пьянеть. Джинни лишь улыбается и натягивает рукав пониже, надежно скрывая запястье.

* * *

Большую часть времени Джинни не может решить, на кого она злится сильнее: на Малфоя или на саму себя. Как она могла быть такой дурой?

На тренировках она раз за разом представляет, как швыряет к ногам Малфоя драгоценную метлу его отца — так, словно это сущий пустяк, ничего не значащая безделушка. Она бы вскинула бровь, уперев руку в бок с видом старого друга, вернувшегося в родные края. «Никаких метел мира не хватит, Малфой», — бросает она в своих мыслях под взглядами всей команды.

Она слишком хороша, чтобы от неё можно было просто отмахнуться, — напоминает она себе. Она слишком важна для победы, и это её личный вид власти. Как охотник она куда талантливее, чем Малфой как ловец. С этим осознанием приходит и понимание: то, что Малфой так внезапно её принял, было связано с её «славой» после Тайной комнаты ничуть не меньше, чем с потерей положения его отца. Это Малфой нуждается в ней, а не наоборот.

Он ничего не смог бы поделать с её отказом; на его лице пылали бы красные пятна ярости, пока они выходили на поле. Она закрывает глаза и представляет это с торжествующей ясностью.

Только она не делает ничего из этого. Вместо этого, когда приходит время следующего матча, Джинни дожидается, пока остальная команда выйдет наружу, и осторожно кладет «Нимбус-2001» обратно в сундук. В груди на мгновение вспыхивает острая боль, когда пальцы отпускают безупречно гладкую рукоять, но она быстро подавляет её, подхватывая старый знакомый «Чистомет». Дерево под ладонью кажется непривычно шершавым.

Однако та невесомость, которую она ощущает теперь, не имеет никакого отношения к модели метлы.

Джинни забивает двенадцать мячей и с мрачным удовлетворением наблюдает, как хаффлпаффский ловец описывает круги вокруг Малфоя. Кажется, дорогущие снаряды — вовсе не такая панацея, как принято думать.

Проносясь мимо ошеломленного Седрика Диггори, она дарит ему ослепительную улыбку и громко смеется, бросая вызов ветру. Это лучше, чем сопричастность. Это, пожалуй, даже лучше, чем просто победа. Джинни закладывает крутой вираж к кольцам, полная решимости сделать всё, чтобы удержать преимущество.

В конце концов, именно Диггори ловит снитч, пока Малфой прохлаждается на другом конце поля.

Джинни приземляется, когда трибуны уже начинают пустеть, а хаффлпаффцы шумно празднуют победу прямо посреди газона.

— Ты отлично летала, Джинни, — бросает Гарри, проходя мимо в окружении ликующих гриффиндорцев.

У неё песок на зубах, а пропотевшие волосы липнут к шее, но ей плевать. Она больше не та маленькая девочка, застывшая с масленкой в руках.

— Спасибо, — это всё, что она отвечает.

Гарри не задерживается. Как-никак, следующий матч за кубок будет между их факультетами, и Джинни не намерена проигрывать и его тоже.

Фред и Джордж тоже подходят, но лишь для того, чтобы в лоб спросить, не лишилась ли она ума, добровольно променяв «Нимбус-2001» на школьную развалюху. Она лишь загадочно улыбается, позволяя им думать что угодно. Она и не ждет, что они поймут. Да и как бы они смогли? Их жизни всегда были именно такими, какими они их и представляли.

Она полагает, что это делает их счастливчиками.

Малфой достаточно умен, чтобы заметить: что-то безвозвратно изменилось. Понять, что его подарок швырнули ему обратно в лицо — пусть и метафорически. Но, как она и подозревала, он ничего не может с этим поделать. Не тогда, когда он сам упустил снитч, а она почти в одиночку сократила разрыв в счете.

Тем не менее, Драко и его прихвостни снова начинают осыпать её насмешками за завтраком. «По крайней мере, это честно», — думает она.

Она улыбается им в ответ, словно все колкости — сущие пустяки, и накладывает себе вторую порцию яичницы. Флинт плюхается рядом и принимается ожесточенно спорить с Блетчли о том, какие маневры внедрить в тренировки, чтобы разгромить Гриффиндор.

— Двойные тренировки всю следующую неделю, — заявляет капитан и тут же поворачивается к ней: — А ты что думаешь, Шестая?

Им, кажется, глубоко плевать, на какой метле летает Джинни, пока она продолжает забивать мячи в кольца. Она упрямо вскидывает подбородок:

— Я в деле.

И всё же теперь всё кажется иным. Она видит трещины в идеальных фасадах; слышит пустой, фальшивый звон в словах людей, которые говорят лишь то, что от них хотят услышать.

Джинни убеждает себя, что это просто хорошо усвоенный урок.

* * *

Матч против Гриффиндора они проигрывают.

Странно смотреть через всё поле и видеть на другой стороне двух братьев и свою старую детскую влюбленность. Джинни кажется, что перед её первыми голами близнецы, возможно, ещё давали ей поблажку. Но это быстро закончилось после того, как она безошибочно вколотила квоффл в кольцо мимо Вуда.

И всё же в конечном счете всё свелось к простому факту: Гриффиндор их переиграл. Гарри Поттер в очередной раз поймал снитч, пока Малфой валял дурака.

Гриффиндорцы устроили торжествующую кучу-малу прямо посреди поля; Гарри затерялся где-то в этом сплетении тел. Малфой в нескольких футах от неё яростно сверлит их взглядом, резким жестом отбрасывая волосы с лица. Поражение ему совсем не к лицу.

Заметив её взгляд, он ожесточается, и Джинни насмешливо вскидывает бровь, намеренно переводя глаза на его дорогую метлу. Оскорбление считано мгновенно. Лицо Драко вспыхивает, и Джинни отворачивается, пристраиваясь рядом с Флинтом, который ругается на чем свет стоит.

Проигрывать — отстойно. Джинни не может этого отрицать. Но когда Смита встречает её у края поля, она думает: по крайней мере, она начинает видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Это ведь должно чего-то стоить? (Но боже, почему это должно быть так больно?)

— Жаль, что вы проиграли, — говорит Смита в своей особой манере — не холодной, как теперь понимает Джинни, а просто… устойчивой.

Джинни пожимает плечами:

— Отыграемся в следующем году.

Смита кивает и упоминает руну, которую, по её мнению, стоит вырезать на рукояти метлы для более резкого торможения.

Джинни улыбается. В этот раз — кажется, искренне.

* * *

Остаток семестра пролетает в вихре экзаменов, прощаний и невероятных новостей о массовом убийце, сбежавшем из замка — причем на гиппогрифе, если верить школьным слухам. Джинни иногда гадает, насколько близка она была к тому, чтобы столкнуться с Сириусом Блэком лицом к лицу в темном коридоре, и что бы она сделала в такой ситуации.

От этой мысли внутри вспыхивает странный, болезненный азарт. Она всё еще уверена, что у неё есть к нему вопросы, и понятия не имеет, почему ей кажется, что именно у него найдутся ответы.

Рона выписывают из больничного крыла прежде, чем ей выпадает шанс его навестить. Когда в последний день занятий ей всё же удается выловить его в коридоре, он вместе с Гарри и Гермионой выглядит еще более скрытным и загадочным, чем обычно. Она рискует тем, что они все опоздают на уроки, пытаясь притормозить их, ведь Джинни больше не может просто заскочить в гостиную Гриффиндора, чтобы убедиться, что с братом всё в порядке.

— Ну что еще? — жалуется Рон, и в его голосе отчетливо слышится раздражение на глупую младшую сестру.

Джинни подавляет желание вздрогнуть; рука непроизвольно тянет край рукава вниз, к самому запястью. О Мерлин, придет день, когда ей придется надеть что-то с коротким рукавом, и тогда жизнь станет по-настоящему громкой — уж Молли Уизли об этом позаботится.

— Я просто рада, что ты в порядке, Рон, — торопливо бормочет она, прижимая учебники к груди и разворачиваясь, чтобы уйти.

Она слышит весомый шлепок ладони о плоть и недовольное «Ай!» брата, но не оборачивается.

Всю дорогу до Лондона Джинни проводит в купе рядом со Смитой. Напротив сидят несколько первокурсниц-слизеринок; их глаза испуганно бегают, пока они подначивают друг друга безмолвными знаками. Очевидно, они здесь на спор. Самая смелая из группы решается заговорить лишь через час пути, и Джинни внутренне напрягается, ожидая расспросов о Малфое, Тайной комнате или её несносных братьях.

— Ты — первая девушка в команде Слизерина по квиддичу за последние десять лет, — выпаливает первокурсница.

Джинни хмурится.

— Правда? — Она об этом даже не задумывалась. И теперь гадает: если бы она знала об этом заранее, хватило бы ей смелости вообще прийти на отбор?

Три девочки кивают в унисон, глядя на неё не как на чудачку или аутсайдера и даже не просто как на сокурсницу, а как на… героя.

— Что ж, — произносит Джинни, сглатывая подступивший к горлу комок неловкости. — Наверное, пришло время это изменить.

— Да, — отвечает самая смелая, и в её глазах вспыхивает тот самый блеск, который Джинни теперь узнает безошибочно.

Рядом Смита как бы невзначай толкает её плечом в бок.

— Слушай, — говорит она, кивая в сторону проезжающей мимо тележки со сладостями; на её лице появляется едва заметный намек на то, что у неё считается улыбкой. — Я проголодалась. А ты?

Джинни прикусывает губу, чувствуя, как напряжение окончательно отпускает.

— Да, — соглашается она. — Я тоже.

Остаток пути проходит не в тишине.

Возможно, думает Джинни, именно так на самом деле и должно ощущаться это чувство — знание того, что ты на своем месте.

* * *

Вернувшись в «Нору», Джинни опускается на колени у края маминого сада. Солнце греет затылок, а рукам прохладно в темной, податливой земле.

На неё падает тень. Джинни поднимает взгляд — над ней стоит Рон. Она удивленно вскидывает бровь. Из всей семьи именно с ним она всегда чувствовала самое сильное напряжение, ту незримую дистанцию, возникшую из-за его неспособности простить ей «предательство» — распределение на Слизерин.

Но сейчас, под мирным летним солнцем, он опускается в грязь рядом с ней.

— Как ты, Джин? — спрашивает он.

В его голосе слышится мягкое замешательство, от которого у неё щемит в груди. Рон, возможно, и не самый чуткий парень на свете, но он из тех, кто всегда стремится исправить содеянное, когда наконец во всём разберется, чего бы это ему ни стоило.

— Всё хорошо, — отвечает она. Отчасти потому, что верит: когда-нибудь это станет абсолютной правдой. Отчасти потому что знает: именно это ему сейчас нужно услышать.

Рон кивает, рассеянно выдергивая из земли бархатец. Напряжение всё еще не покинуло его плечи. Он почти ничего не рассказывал о том дне, когда Сириус Блэк сбежал из Хогвартса, а сам он сломал ногу, как бы близнецы ни донимали его расспросами. Но у Джинни есть догадки о том, на что это могло быть похоже.

— Мне жаль Коросту, — говорит она тихо.

Рон бледнеет, но в его глазах вспыхивает не горечь утраты, а нечто, подозрительно похожее на отвращение. Спустя мгновение он берет себя в руки и откашливается:

— Да, ну… она была старой.

Она давно научилась видеть сквозь его напускную браваду (особая привилегия младшей сестры), но это не было обычным безразличием к потасканной вещице, доставшейся по наследству. Это было что-то иное. Тяжелое.

Джинни перехватывает его руку прежде, чем он успевает изувечить еще один мамин цветок.

— Рон?

Он смотрит на неё, слегка моргая, словно удивленный тем, что она всё еще здесь. Рон морщится и качает головой.

— Просто… странно, как вещи порой оказываются совсем не тем, чем кажутся, верно?

Это последнее, что она ожидала от него услышать. Но слова настолько созвучны её собственным мыслям, что Джинни не может сдержать вспыхнувшее чувство родства.

— Кроме Малфоя, — говорит она, предлагая своего рода мир. Единственное, в чем они точно сойдутся.

Он реагирует не сразу, будто ожидая подвоха, но затем по его лицу медленно расплывается улыбка.

— Это точно, — соглашается он. — Он именно такой придурок, каким и кажется.

Они смеются вместе, и на мгновение всё становится как раньше, когда они вдвоем хозяйничали в «Норе». Рон толкает её плечом, и она, вытянув ноги, откидывается назад на локти. Они сидят так какое-то время, просто наслаждаясь солнцем и забыв о тревогах.

Джинни бросает взгляд на белый пушистый комочек, который в эти дни ни на шаг не отлетает от Рона, к его явному неудовольствию. Брат так и не объяснил, как этой птице пришло в голову вот так просто его «усыновить».

— Ты уже придумал имя своей сове?

Рон поднимает голову, привычно хмурясь на птицу.

— Нет.

Она всматривается в совенка, делая вид, что усиленно размышляет.

— Сычик.

— Что? — переспрашивает он, недоуменно глядя на неё.

— Сычик, — повторяет она. — Это идеальное имя.

Совенок одобрительно чирикает и описывает петлю над головой Рона.

— Сычик? — в ужасе повторяет тот, косясь на сову, которая прямо-таки вибрирует от восторга. — Ну и ну, Джин, какого черта!

Джинни смеется, вскакивает на ноги и легко сбегает по склону сада под радостное уханье новоиспеченного Сычика ей в спину.

Она ни разу не спотыкается.

До конца лета остается всего неделя, когда Молли Уизли наконец замечает татуировку дочери.

Джинни как раз начало казаться, что ей всё сошло с рук. Еще в июне она выбралась в Оттери-Сент-Кэтчпол и забрела в магловскую лавочку на углу, прихватив горсть украденных у отца денег. «Тональный крем» — так называлась густая субстанция, больше похожая на зелье, чем на косметику.

Она потеряла бдительность, уверовав в надежность длинных рукавов и липкого вещества телесного цвета. Но погода сменилась удушливой жарой; Джинни потянулась за маслом, и выступившая на коже испарина предательски выдала зеленые линии.

Движение за столом замирает. В следующее мгновение Молли Уизли срывается на крик:

— Джиневра Уизли, это еще что такое?!

Фред и Джордж вскакивают первыми. Уходя, они бросают на сестру восторженные взгляды: в их глазах она только что провернула величайшую шалость в истории. Перси неодобрительно цокает языком и, бормоча что-то нравоучительное о стандартах толщины котлов, поспешно скрывается наверху. Только Рон колеблется: их недавнее перемирие требует верности, но никакая братская солидарность не выстоит перед мощью вопящей во весь голос Молли. Бросив на Джинни извиняющийся взгляд, он ныряет вслед за близнецами в сад.

Джинни не видит смысла юлить. Она вскидывает подбородок, позволяя рукаву сползти еще ниже.

— Это татуировка, — чеканит она. Слова звучат дерзко, будто только идиот мог не понять очевидного.

Глаза отца сужаются от её тона, но мама вклинивается прежде, чем он успевает вставить хоть слово. Оглушительные причитания мечутся от «неподобающе для леди» и «клейма на всю жизнь» до обвинений в безответственности и вопроса, не лишилась ли она рассудка окончательно.

Джинни позволяет этому потоку упреков омывать её, думая о том, что никакие вопиллеры не сравнятся с разгневанной матерью. Пока в ушах звенит, она успевает порадоваться двум вещам: вокруг дома на мили нет ни души, а Гарри и Гермиона еще не приехали. Лишние зрители — это последнее, что ей сейчас нужно.

Всё становится по-настоящему невыносимым, лишь когда она совершает ошибку и смотрит на отца. Артур бледен. Он смотрит на неё как на незнакомку, словно она разрушила в нем что-то фундаментальное, чего сама Джинни пока даже не в силах осознать.

Её маска дает трещину, напускная бравада утекает сквозь пальцы. Джинни моргает, сдерживая нежданные колючие слезы, и судорожно дергает край рукава вниз. На языке уже вертятся оправдания: «это был не мой выбор», «вы не понимаете»... Но она отводит взгляд, проглатывая слова. Она не станет перекладывать вину на других — не тогда, когда это была её собственная чертова ошибка.

— Ты остаешься дома! Никакого Чемпионата мира! — гремит мама.

У Джинни отвисает челюсть, вся неловкость мгновенно забыта.

— Мама!

Только папина рука, тяжело легшая на плечо, удерживает её от ответного возмущенного вопля. Они не могут не пустить её на Чемпионат мира. Просто не могут!

— Джинни, — произносит отец. Его голос, тихий и бесконечно спокойный на фоне звенящего материнского гнева, пугает больше крика. — Пожалуйста, выйди на улицу, пока мы с мамой это обсудим.

Джинни, нарочито громко топая, выходит во двор, оставляя родителей дискутировать об их самом непутевом ребенке. С раздраженным вздохом она опускается на верхнюю ступеньку крыльца.

Спустя какое-то время рядом приземляется Рон. Он молча смотрит вдаль, на пастбище.

— Кто? — коротко спрашивает он.

Рон может быть недогадливым во многом, но он достаточно близок к ней по возрасту, чтобы понимать: второкурсницам редко приходит в голову идея набить себе татуировку самостоятельно.

Джинни обхватывает колени руками, плотно прижимая их к груди. Она молчит, но по тому, как сжимаются в тонкую линию губы брата, становится ясно: ей даже не нужно называть имя.

— Понятно, — бросает он.

Он возвращается в дом, прикрывая за собой дверь с такой нарочитой, пугающей осторожностью, что Джинни невольно вздрагивает. Она не может избавиться от мысли, что только что подбросила еще одно полено в и без того полыхающий костер.

* * *

Больше о татуировках и наказаниях никто не заговаривает, но лишь потому, что на следующий день после обеда приезжает Гермиона.

Джинни искренне рада её видеть. Не столько из-за их дружбы, сколько из-за появления «живого щита»: в первый вечер Гермиона привезла с собой родителей, и Джинни знает, что новых сцен не будет. Мама может и дальше с грохотом швырять тарелки перед дочерью, сверля её своим самым разочарованным взглядом, но кричать она не станет. Перед нервными маглами нужно держать лицо — доказать, что оставить здесь Гермиону на остаток лета было вовсе не безумной затеей.

Гермиона в «Норе» впервые. Пока взрослые пьют чай в гостиной, Рон ведет её на экскурсию. Джинни наблюдает за ними из окна: брат выглядит настороженным, будто боится, что подруга осудит его дом. Но стоит той чуть ли не на четвереньках залезть в кусты, чтобы получше разглядеть садового гнома, как Рон расслабляется. Он засовывает руки в карманы и качает головой с притворным раздражением, но Джинни видит прячущуюся в уголках его губ улыбку.

За ужином Джинни оказывается рядом с мистером Грейнджером. Во многих смыслах он выглядит именно так, как она и представляла себе магла: добротный костюм и застегнутая на все пуговицы рубашка, которая умудряется не выглядеть такой чопорной, как нынешние министерские наряды Перси. Он режет еду на идеально ровные кусочки и вдумчиво жует, даже когда изо всех сил делает вид, будто не заметил, как мама левитирует из кладовой дополнительную порцию булочек.

Джинни ожидала, что папа завалит гостя бесконечной чередой неловких вопросов, но Артур сегодня странно молчалив. Настолько, что мистер Грейнджер кажется немного одиноким наедине со своей тарелкой. Джинни делает осторожный глоток воды и спрашивает, кто же такой, собственно, этот «дантист».

Мистер Грейнджер улыбается и объясняет суть своей работы простыми словами — не так, будто считает её глупой, а скорее так, словно ему приятен её интерес. Он пытается пошутить, но шутка проходит совершенно мимо неё; впрочем, судя по выражению лица Гермионы, это не было бы смешно, даже если бы Джинни всё поняла. И всё же она улыбается, замечая, как миссис Грейнджер смотрит на мужа с тем самым ворчливым обожанием, которое Джинни привыкла видеть у своей матери.

Джинни решает, что мистер Грейнджер, пожалуй, очень хороший отец.

Когда приходит время убирать со стола, Джинни забирает его тарелку и ловит на себе пристальный, задумчивый взгляд папы.

Позже тем же вечером Артур заглядывает к ним в комнату, когда они с Гермионой уже ложатся спать.

— У вас есть всё необходимое, девочки?

— Да, — отвечает Гермиона. — Спасибо, мистер Уизли.

Папа улыбается ей и, немного неловко похлопав по изножью раскладушки, подходит к кровати дочери. Его пальцы машинально перебирают край одеяла. Джинни хочется напомнить, что он не подтыкал ей постель уже много лет, но она молчит, позволяя ему это сделать.

Он присаживается на край и понижает голос:

— Мы с мамой решили, что ты всё-таки поедешь на матч.

Сердце Джинни подпрыгивает к самому горлу.

— Спасибо! — выпаливает она, бросаясь ему на шею. — Спасибо, спасибо!

Папа крепко прижимает её к себе.

* * *

Джинни Уизли на Чемпионате мира по квиддичу.

На. Самом. Чемпионате. Мира. Смотрит финал между Болгарией и Ирландией.

Это самое захватывающее событие в её жизни. Когда-то она, пожалуй, решила бы, что первая встреча с «тем самым» Гарри Поттером — куда более значимый момент, но она больше не та маленькая глупая девчонка. К тому же сейчас Гарри стоит совсем рядом и пялится на стадион с точно таким же благоговением, какое чувствует она сама.

Она и мечтать не смела, что ей так повезет: вживую увидеть игру, которая затмит все остальные. Билл и Чарли, застрявшие за границей, наверняка до сих пор зеленеют от зависти. А уж когда они узнали, что семья Уизли приглашена в почетную ложу вместе с министрами, их ревности не было предела. Похоже, только этот статус Перси и волнует; сам квиддич для него — дело десятое. Джинни невольно думает, что Чарли оценил бы происходящее в сто крат сильнее.

Самой же Джинни вполне хватило бы и места на траве где-то далеко внизу, лишь бы сворачивать шею, пытаясь разглядеть проносящихся в вышине игроков. Только бы быть причастной к этому матчу и этому запредельному мастерству. Ложа и её высокопоставленные обитатели для неё скорее досадная помеха, чем приятный бонус.

— Да он, черт возьми, больше, чем вся наша «Нора», — бормочет Рон, копаясь в настройках омнинокля, подаренного Гарри.

— Полагаю, большинство вещей в мире больше неё, — раздается язвительный голос.

Похоже, в почетной ложе у них будет компания. Рон, Гарри и Гермиона почти одновременно оборачиваются на Драко Малфоя, и трудно сказать, чье лицо выражает большее отвращение. Однако Драко пришел не один — родители следуют за ним в паре шагов.

Джинни чувствует, как внутри всё леденеет.

Взгляд Люциуса Малфоя скользит по ним. Он не задерживается на Джинни, бросая её отцу какое-то колкое замечание, которое она не может разобрать из-за нарастающего гула в ушах. Наконец мистер Малфой оставляет папу в покое и переводит взгляд на Гермиону. Он смотрит на неё так, словно она — назойливое насекомое или омерзительный запах, от которого невозможно укрыться.

— Грязнокровка.

Джинни вздрагивает, но Гермиона держится стойко, отказываясь отводить глаза под прямым, нескрываемым взглядом мистера Малфоя.

Рон и Гарри уже напряжены, готовые в любой миг ринуться в бой, но именно Джинни внезапно ловит себя на том, что придвигается ближе к Гермионе, будто пытаясь заслонить её собой. Словно она, тринадцатилетняя девчонка, способна что-то противопоставить взрослому и опасному волшебнику. По сути, она не добивается ничего, кроме того, что привлекает внимание к себе.

Глаза мистера Малфоя останавливаются на ней. Кажется, ему требуется минута, чтобы вообще вспомнить, кто она такая. Для него она — пустое место. Даже меньше. Это болезненное осознание — живое доказательство того, как небрежно он обрек её на бесконечный шепот Тома Реддла два года назад, не удостоив её и второй мысли.

— Ах, да, — произносит он, и его взгляд становится ледяным. — Младшая Уизли. Вы играете в квиддич вместе с Драко, если мне не изменяет память. — Он бросает взгляд на её отца. — На Слизерине.

Его губы кривятся, словно этот факт что-то окончательно подтверждает. И Джинни невольно задается вопросом: а не так ли это на самом деле?

Папина рука, теплая и дарящая утешение, ложится ей на плечо.

— Мы очень ею гордимся, — говорит он, и под его спокойным тоном проглядывает стальная решимость. — Говорят, она лучший игрок в своей команде, несмотря на возраст.

Драко вспыхивает; лицо его отца брезгливо искажается. Джинни гадает, что задело его сильнее: выпад в адрес способностей сына или тот факт, что он не может ничего возразить?

— Она блестящий игрок, — неожиданно вставляет Гарри. Скорее всего, это больше шпилька в сторону Драко, чем комплимент ей, но он всё же признает очевидное.

Прежде чем обстановка успевает накалиться до предела, в ложу вваливается Людо Бэгмен; его лоснящееся, по-детски восторженное лицо сияет от возбуждения.

— Давайте же начинать матч! — восклицает он, хлопая в ладоши.

Джинни разворачивается и почти вслепую идет к переднему краю ложи, тяжело наваливаясь на перила. Глядя вниз на колышущуюся толпу, она позволяет внезапному приступу головокружения смыть то тошнотворное ощущение, которое оставило после себя присутствие Малфоев.

— Джинни? — спрашивает Гермиона, появляясь рядом. Она выглядит так, будто в нескольких футах от неё и нет людей, которые её ненавидят. Джинни отчаянно хочет знать, как ей это удается.

— Смотрите, талисманы выходят! — кричит Рон, указывая пальцем вниз.

В общей суматохе, пока каждый пытается отвоевать место с лучшим обзором, Джинни оказывается зажатой между Гарри и Гермионой. Окруженная ими, она чувствует, что это ощущается на удивление правильно.

Когда матч начинается, рев толпы становится оглушительным даже в почетной ложе. Джинни забывает о пристальном взгляде Малфоя, буравящем ей спину, — всё меркнет перед блеском, энергией и восторгом от зрелища, в котором сошлись две лучшие команды мира. Она не позволит Малфоям всё испортить.

Болгарский ловец уходит в крутое пике — такого она еще никогда не видела. Они с Гарри, вцепившись в перила, стоят плечом к плечу; их костяшки побелели от напряжения.

— Ты видел?! — визжит она.

Гарри издает победный клич:

— Еще бы! Это было потрясающе!

Его плечо прижимается к её плечу до самого конца игры; исходящая от него дрожь возбуждения напоминает Джинни ощущение живой метлы под ладонями. Гермиона то и дело хватает Джинни за другую руку, дергая её с восторженным писком.

Джинни подпрыгивает на цыпочках и выкрикивает слова поддержки, когда Моран закладывает вираж, делает обманный маневр и с мучительной грацией отправляет квоффл прямиком в кольцо.

«Да, — думает Джинни. — Когда-нибудь на её месте буду я».

С того момента, как матч заканчивается, мир превращается в калейдоскоп из звезд квиддича, сверкающих кубков и безудержного празднования. Потом они часами обсуждают детали: как именно Крам провернул тот маневр, как ему хватило смелости закончить игру на своих условиях. Гермиона наблюдает за ними с легким недоумением, пока Фред и Джордж отплясывают победную джигу вокруг Рона.

Гарри наклоняется к Джинни, описывая рукой в воздухе крутую дугу, словно пытается на ходу просчитать технику нового финта. В пылу объяснений он едва не спотыкается о корень, и Джинни, смеясь, подхватывает его за локоть, не давая упасть.

— Над этим приемом тебе еще стоит поработать, — подначивает она.

Гарри виновато усмехается и присоединяется к Фреду и Джорджу, которые завели издевательскую серенаду в адрес Рона. Запрокинув голову к звездам, Джинни думает: вот он, один из тех идеальных моментов, которые хочется запечатать в маленькую стеклянную баночку и хранить вечно.

Слишком идеально.

Она едва успевает прикрыть глаза, грезя о головокружительных пике и ощущении теплого плеча рядом, как крики и хаос разрывают ночь в клочья, швыряя их всех прямиком в кошмар.

Зажатая между Фредом и Джорджем в непроглядной тьме, Джинни кожей чувствует, как она мала. По обе стороны бушует охваченная паникой толпа, а безликие волшебники истязают маглов, словно дети, отрывающие лапки пауку. Она сжимает палочку в кармане, понимая: её скудного арсенала заклятий не хватит, чтобы дать отпор.

Она смотрит на череп и змею, зависших в небе подобно грязному пятну, и заставляет себя дышать.

Даже когда наступает рассвет и все благополучно возвращаются в «Нору», подальше от опасности, остается чувство, что что-то бесповоротно изменилось. Словно этот хаос стал сигналом, которого взрослые только и ждали.

Пожиратели смерти.

Джинни кожей чувствует это в их взглядах.

«Не было ни одного злого колдуна или ведьмы, которые не учились бы на Слизерине».

Они все так думают. Просто им не хватает смелости сказать это вслух. (И разве это не иронично?)

Она перепрыгивает через две ступеньки и скрывается в своей комнате.

* * *

В комнате Джинни душно, как в духовке. Погода будто нарочно подливает масла в и без того раскаленную атмосферу. В тщетной попытке хоть немного охладиться, Джинни яростно сражается с волосами, стягивая их в тугой высокий хвост.

Гермиона проскальзывает в комнату осторожно, словно боясь в очередной раз стеснить подругу, — в эту игру они играли с первой же ночи. Но сейчас кажется, что всё обнулилось; ничто больше нельзя принимать как должное.

Джинни не настолько глупа, чтобы не понимать почему. До неё наконец-то дошло.

Она поняла, что означал тот застывший ужас во взгляде отца, когда он впервые увидел её татуировку. Поняла в тот самый миг, когда сама смотрела на зеленое пятно в небе под аккомпанемент чужих криков. Теперь ей ясно, почему папа так пристально наблюдал за ней, пока она разговаривала с мистером Грейнджером.

И даже если бы она каким-то чудом смогла об этом забыть, вот оно — снова, на лице Гермионы, которая во все глаза пялится на её обнаженное предплечье. Джинни опускает руки, проклиная себя за то, что не надела что-то с длинным рукавом, невзирая на изнуряющий зной.

Гермиона ничего не говорит. Она молча забирается в свою постель. Джинни гасит свет и следует её примеру.

Они не желают друг другу спокойной ночи. Джинни не знает, сколько проходит времени; она просто чувствует, как в воздухе между ними застыли тяжелые мысли и несказанные слова.

— Я не разделяю их взглядов, — выпаливает Джинни, когда больше не может выносить этой тишины. Она не отрывает глаз от бледного колыхания занавесок над головой. — Просто чтобы ты знала.

Гермиона не спрашивает, чьих именно взглядов. Слизеринцев? Пожирателей смерти? Есть ли между ними разница? Джинни боится искать эти отличия и не найти их. память о небрежных, ранящих словах однокурсников слишком отчетлива.

«Слова не ранят», — думает она. Но знает, что это ложь.

Гермиона по-прежнему молчит, и Джинни начинает надеяться, что та уже спит — тогда не придется продолжать этот разговор. Она решается на быстрый взгляд в сторону раскладушки. Глаза Гермионы широко открыты; она неподвижно смотрит в потолок, а влажные пряди волос прилипли к её лбу.

— Я и не думала, что... — начинает она севшим голосом. — То есть, это не... правда, это вовсе не...

Джинни вздрагивает от каждой этой оборванной, спотыкающейся фразы. Гермиона разочарованно выдыхает и, сдавшись, спускает ноги на пол.

— Жарко, — заявляет она с таким видом, будто в этом и кроется корень всех мировых бед.

Джинни чувствует странный позыв рассмеяться. Она прикусывает язык, подавляя язвительное замечание о «блестящей дедукции». «Ты вычитала это в „Истории Хогвартса“?» — так и просится на язык, но Гермиона бросает на неё ответный ироничный взгляд. Стоит помнить: Грейнджер слишком хорошо знакома с темпераментом Уизли, чтобы её можно было застать врасплох.

— Я могла бы заплести тебе волосы, — предлагает Джинни.

Гермиона выглядит искренне удивленной.

— Так будет прохладнее, — поясняет Джинни.

— Хорошо, — отвечает Гермиона, не отводя глаз, и кажется, что за этим простым согласием стоит нечто куда более весомое.

Они садятся на широкое сиденье у окна, ловя призрачный, едва уловимый ветерок. Джинни бережно перебирает непослушные каштановые пряди, заплетая их в косы, и ждет. Ей кажется, она почти физически слышит, как в голове у Гермионы со скрежетом ворочаются мысли.

— Я не люблю метлы, — заявляет Гермиона спустя вечность.

Джинни хмурится. Она наклоняется и замечает, что подруга пристально смотрит на плакат с Гвеног Джонс. Должно быть, она пытается извиниться за то, что не увлечена квиддичем так, как остальные. Гарри и Рон наверняка частенько подтрунивают над ней из-за этого.

— Понятно, — говорит Джинни. Отсутствие интереса к игре для неё непостижимо, но это вряд ли можно считать преступлением.

— Понятно? — переспрашивает Гермиона, поворачивая голову. Она не выглядит смущенной, а скорее решительной. — Я ведь должна быть храброй, верно? Но я до смерти боюсь метел.

У Джинни перехватывает дыхание, будто ей засадили квоффлом прямо в солнечное сплетение.

— Джинни? — зовет Гермиона, пытаясь обернуться сильнее и морщась от натяжения недоплетенных волос.

Джинни осознает, что её пальцы судорожно вцепились в пряди подруги. Она заставляет руки расслабиться.

— Ну, — выдавливает Джинни, с трудом сглатывая комок в горле. — Раз уж мы пошли по пути признаний, тебе стоит кое-что обо мне узнать.

— Да? — осторожно отзывается Гермиона.

— Да. Я совершенно не умею плести косы.

Гермиона моргает, становясь в этот миг поразительно похожей на испуганную сову, а затем заливается звонким смехом. Облегченно выдохнув, Джинни заканчивает свою работу — ужасную, кривую и безнадежно лохматую косу.

Они так и сидят вдвоем на подоконнике, пока луна не скрывается из виду, а со стороны пруда наконец не пробивается долгожданная предрассветная прохлада.

* * *

Первое сентября в «Норе» — это всегда день абсолютного хаоса.

Мама, как обычно, мечется между спальнями, кухней и бельевыми веревками во дворе. Но пока Джинни укладывает последние вещи, Молли кружит по её комнате, одержимо поправляя покрывало, которое уже и так было заправлено дважды. Джинни слишком хорошо знает этот маневр: мама просто выжидает.

Заходят Фред и Джордж, чтобы помочь Гермионе спустить сундук по лестнице. В комнате остаются только Джинни и её мать, всё еще продолжающая машинально перебирать пальцами ткань на кровати.

— Мам? — наконец решается Джинни.

После того как их едва не растоптали в лагере те безликие тени, лед в их отношениях начал подтаивать, но напряжения меньше не стало.

— Что? — переспрашивает Молли, словно только сейчас осознав, что они остались наедине. — Ах, да.

Она снова принимается взбивать подушки, упорно избегая смотреть дочери в глаза.

— Я уже почти закончила, — тихо произносит Джинни.

— Хорошо.

Мама выглядит так, будто хочет сказать что-то очень важное, но вместо этого достает что-то из кармана передника. Она вкладывает в ладонь Джинни прохладную стеклянную баночку.

— Маскирующая мазь, — произносит она, и в её голосе слышится непривычная, болезненная неловкость. — Поможет гораздо лучше, чем та магловская косметика.

Джинни хочется извиниться, но она уже и сама не знает, за что именно должна просить прощения. За татуировку? За Слизерин? Или за то, что она больше не та маленькая девочка, которую мама знала и понимала?

Молли коротко, почти судорожно сжимает её руку и исчезает в коридоре. Джинни провожает её взглядом, а затем бережно убирает баночку в сундук, на самое дно.

* * *

Хогвартс.

Она рада вернуться. Джинни готова с головой уйти в вещи простые и предсказуемые — уроки и квиддич. Даже запутанное минное поле факультетской гостиной теперь кажется чем-то знакомым. С этим она точно справится.

Но именно в этот момент Хогвартс делает то, что умеет лучше всего: выбивает почву у неё из-под ног. В этом году квиддича не будет. Вместо него еще две оравы незнакомцев, которых стоит опасаться, и архаичный турнир, в котором она всё равно не может участвовать. Честь и слава? Её куда больше заботит собственное выживание.

Рядом кулак Флинта с грохотом опускается на стол, заставляя кубок с тыквенным соком подпрыгнуть.

— Какая же это гребаная трата времени!

Джинни вздрагивает, но напоминает себе: для него всё еще хуже. Он на седьмом курсе, он капитан. На его месте она бы тоже была в бешенстве.

— Надо полагать, ты не собираешься бросать своё имя в Кубок? — спрашивает она.

Он косится на неё так, будто только сейчас заметил её присутствие. Из него вырывается короткий безрадостный смешок.

— Ага, Шестая. Думаю, это можно сказать наверняка.

Его брови сдвигаются к переносице, и Джинни кожей чувствует, как в его глазах она стремительно превращается из ценного охотника в бесполезную третьекурсницу. Квиддича нет — и она ему больше не нужна.

— Увидимся, Уизли, — бросает он, поднимаясь на ноги, и уходит к другим семикурсникам.

Вот так просто она снова оказывается в самом начале. Очередная первая ночь, проведенная за разглядыванием полога кровати, а впереди тягучий, бесконечный год.

Но тут Смита забирается к Джинни в ноги, явно не собираясь ретироваться перед темными тучами, сгустившимися над подругой. Она подстриглась — темные пряди теперь вьются чуть ниже подбородка.

— Как прошло лето? — спрашивает она.

Джинни качает головой. Сейчас она способна думать только о том, как оно закончилось: все светлые дни будто выцвели, окончательно стерлись из памяти.

— Катастрофа. А у тебя?

Смита брезгливо морщит нос:

— Кузены. Очень. Много. Кузенов.

Какое-то время они смотрят друг на друга, и их лица становятся зеркальным отражением выстраданного раздражения. Затем уголок губ Смиты дергается, и Джинни начинает смеяться. Она смеется долго и надрывно, пока в животе не начинает ныть от чего-то иного, кроме разочарования.

Они задергивают полог и сидят в уютном коконе, проболтав до самого рассвета. Джинни чувствует приятную тяжесть — Смита так и засыпает, привалившись к её ногам.

Джинни решает, что, пожалуй, возвращение к самому началу — это не так уж и плохо.

* * *

Какое-то время новые предметы вполне успешно заменяют квиддич. Смита всё еще пытается убедить Джинни, что Древние руны — куда более удачный выбор, чем Уход за магическими существами. И хотя Джинни тянет на свежий воздух, она окончательно убеждается в правоте подруги, когда сверстники возвращаются в замок с опаленными пальцами и перепачканными сажей лицами. Уроки профессора Бабблинг, по крайней мере, редко заканчиваются физическими травмами. К тому же, как бы Джинни ни хотелось это признавать, руны — штука действительно захватывающая.

Взамен Джинни силой затащила Смиту на Магловедение. Она знает, что это порадует отца. Ей хочется, чтобы в письмах домой появились темы, которые будут ему близки; темы, о которых они смогут рассуждать на равных.

Профессор Бербидж отзывает её в сторону в конце самого первого занятия.

— Вы ведь дочь Артура Уизли, верно?

Джинни поднимает взгляд на её открытое, доброе лицо и кивает:

— Да, профессор.

Бербидж улыбается:

— Передадите ему от меня привет? Мы много работали вместе над Законом о защите маглов. Он очень преданный своему делу и бесконечно добрый человек.

— Конечно, — отвечает Джинни, чувствуя, как к щекам приливает жар.

Она знает, что её отец — далеко не «большая шишка» в Министерстве. Скорее наоборот. Она этого не стыдится, но за годы жизни в «Норе» она слишком часто слышала жалобы матери на то, что заслуги папы не признают по достоинству. Самому Артуру на это, кажется, плевать, но у Джинни теплеет на душе от того, что кто-то говорит о нем такие вещи, замечая в нем то же, чем восхищается она сама.

Бербидж касается её руки:

— Я рада, что вы записались на мой предмет, мисс Уизли.

Она говорит это так, словно понимает: Джинни здесь не только ради отца, но и ради собственного поиска ответов. Джинни закусывает губу и бормочет что-то о том, что боится опоздать на следующий урок.

Бербидж больше не выделяет её и не относится к ней как-то по-особенному, чему Джинни только рада. Она решает, что профессор ей нравится: та говорит о маглах не как о врагах или причудливых питомцах, а как о людях. (Хотя Джинни всё еще не уверена, что эти «самолеты», на которых путешествуют маглы, могут быть безопасными. Нет уж, она останется верна метлам и летучему пороху, большое спасибо).

В их группе всего один слизеринец, кроме них, — мальчик по имени Тобиас. Несмотря на то что Джинни и Смита с первого курса посещают с ним все занятия, они почти не общались. В итоге он сам подходит к ним, когда урок заканчивается и комнату наполняет привычный гул голосов, предвещающий свободу.

Тобиас прислоняется бедром к краю парты Джинни; пепельные волосы падают ему на глаза.

— Всем жутко интересно, зачем это Наследнице Слизерина сдалось магловедение, если тебе вдруг любопытно, — объявляет он.

Джинни пытается понять, издевается он или люди и впрямь до сих пор связывают её с Тайной комнатой. Она оглядывается: большинство учеников тут же поспешно отводят глаза. Лицо заливает краска.

— А что, разве здесь нас не учат, какими специями лучше приправлять маглов перед тем, как их съесть? — огрызается она.

Несколько человек поблизости оборачиваются так резко, что Джинни всерьез беспокоится за их шеи. Тобиас же выглядит просто удивленным, его брови ползут вверх.

— Нет, — говорит он. — Думаю, это преподают на каком-то другом предмете.

Джинни хлопает глазами, гадая, что с ним не так. Раздражает осознание того, что она сбита с толку его присутствием в этом классе так же сильно, как и остальные — её собственным.

— А на какой второй факультатив вы ходите? — спрашивает он. — «Уход и размягчение магических существ»?

Его губы подергиваются, и Джинни понимает, что он изо всех сил старается не расхохотаться.

— Мерлин, — ругается Джинни, качая головой.

У Смиты округляются глаза:

— Она не имела в виду...

— Он знает, Смита, — перебивает Джинни, касаясь её руки. — Он просто над нами подтрунивает.

Это вовсе не та злобная насмешка, которую она ожидала. Тобиас прижимает руку к груди, словно дает клятву, и Джинни начинает сомневаться, способен ли он вообще хоть к чему-то относиться серьезно.

— Я бы никогда себе такого не позволил. — Он кивает в сторону двери. — Пошли. Может, на Зельеварении узнаем что-нибудь полезное о том, как правильно мариновать мясо.

Джинни закатывает глаза, но собирает учебники и следует за ним в коридор.

— Полагаю, нам всем в одну сторону.

— Вот это настрой, — отзывается Тобиас, придерживая дверь перед Смитой. — В конце концов, нам, бедным слизеринцам в меньшинстве, нужно держаться вместе.

Джинни хмурится, гадая, что он вкладывает в эти слова, но Тобиас уже спрашивает Смиту, неужели домашние питомцы маглов и впрямь такие бесполезные, как о них твердят. К её изумлению, Смита наклоняет голову набок и принимается рассказывать про пса, который жил у её отца в детстве и которого её дедушка-магл научил каждое утро приносить в дом газету.

Джинни не знает, что шокирует её больше: то, что Смита не чистокровная (разве Слизерин не должен быть оплотом «чистоты»?), или то, как легко она болтает с Тобиасом.

Когда они добираются до подземелий, Тобиас оставляет их, чтобы присоединиться к друзьям, и Смита ловит на себе пристальный взгляд подруги.

— Что?

Джинни достает котел, и на её губах играет едва заметная усмешка.

— Ничего. Совсем ничего.

Недели пролетают всё быстрее. Джинни по-прежнему тоскует по квиддичу сильнее, чем может выразить словами; без него она чувствует себя немного потерянной. Но ей нравятся уроки, ей есть с кем поговорить — Смита всегда рядом. Даже Тобиас время от времени оказывается довольно забавным, если, конечно, не ведет себя как законченный придурок.

Однако к концу октября, когда в замок прибывают делегации Дурмстранга и Шармбатона, Джинни уже по горло сыта Турниром Трех Волшебников. Последние недели только о нем все и твердят. Ей кажется: если она услышит фразу «честь и слава» еще хоть раз, она просто не выдержит.

Хотя зрелище Фреда и Джорджа, которых Кубок огня отшвырнул назад, наградив одинаковыми седыми бородами, почти оправдывает всю эту суету. Почти.

Но именно тогда события принимают по-настоящему скверный оборот.

Сидя в Большом зале в Хэллоуин, Джинни думает, что ей следовало предвидеть нечто подобное. Гарри Поттер вечно оказывается в самом центре событий, и плевать он хотел на правила. Примерно полсекунды она в это верит. Верит, что Гарри хватило глупости, наглости и высокомерия, чтобы прогнуть правила под себя ради новой порции славы.

Но затем она, как и все остальные, поворачивается и смотрит на него.

Она видит, как он вздрагивает и буквально вжимается в скамью, будто мечтая врасти в дерево и исчезнуть. Это не чувство вины. Джинни выросла среди братьев и научилась распознавать вину за версту — это не она. Это нечто иное... похожее на подлинный ужас. И этот взгляд заставляет её вспомнить измученного мальчишку среди залитых чернилами камней; вспомнить тепло его плеча, прижатого к её плечу, пока метлы рассекали ночной воздух.

Гарри бросает панический, ищущий поддержки взгляд на Рона, но её брат упорно смотрит в пол. Его уши покраснели так сильно, что это заметно даже отсюда, со стола Слизерина. В итоге Гермионе приходится буквально вытолкнуть Гарри из-за стола, чтобы тот наконец сдвинулся с места.

Он кажется таким маленьким, пока идет к Дамблдору между рядами рослых учеников Шармбатона и Дурмстранга. Джинни закусывает губу, провожая его взглядом и пытаясь убедить себя, что ей просто показалось: Дамблдор выглядит куда более встревоженным, чем подобает волшебнику его власти и положения.

Стоит Гарри скрыться за дверью вслед за остальными чемпионами, как зал взрывается многоголосым гулом. Имя Поттера мечется над толпой, облеченное в язвительность и яд разной степени крепости.

«Обманщик», — цедят одни. «Охотник за славой. Выскочка», — вторят другие. Даже Рита Скитер в своих статьях выдерживает тот же тон.

«Они не знают настоящего Гарри», — думает Джинни. Она вспоминает мальчишку, который спотыкается на ровном месте от чистого восторга перед такими простыми вещами, как квиддич; вспоминает, как его глаза загораются при виде того, что сама она давно привыкла считать обыденностью. Гарри может быть каким угодно, но она просто не в силах представить, чтобы он ввязался в это по собственной воле.

В последующие недели она издалека наблюдает за тем, как Гарри превращается в живого изгоя, в тень, от которой все шарахаются в коридорах. Она видит, как он пытается делать вид, будто ему всё равно, и знает наверняка: ядовитая злоба школы для него ничто по сравнению с предательством её глупого брата.

Джинни помнит выражение лица Рона, когда он впервые показывает Гермионе «Нору». Помнит его абсолютное отчаяние при виде старой, побитой молью парадной мантии, в то время как Гарри стоит рядом в новеньком, с иголочки, комплекте. Она всегда втайне гадала: каково это — иметь такого лучшего друга, как Гарри Поттер?

Она понимает брата слишком хорошо. Достаточно хорошо, чтобы знать: никакие её слова ничего не изменят. Она не заставит его осознать, что бросить лучшего друга из-за разъедающей изнутри ревности — это не поступок героя. Это поступок подонка.

Джинни не пытается вразумить Рона. Вместо этого она иногда гуляет по школьному двору с Гермионой, позволяя той изливать душу и вовсю честить парней за их непроходимую глупость. Гермиона выглядит измотанной: она мечется между Гарри и Роном, точно переутомленная почтовая сова, и вид у неё такой, что Джинни всерьез подмывает вправить мозги обоим мальчишкам. Или сглазить их к чертям — она еще не решила.

— Я за него беспокоюсь, — признается Гермиона как-то раз в перерыве между уроками.

— За Рона? — уточняет Джинни. Она вспоминает бледное, застывшее лицо брата и то, как он бродит неприкаянным призраком, будто уже начал подозревать, что свернул не туда, но упрямство не позволяет ему признать ошибку.

Гермиона качает головой:

— За Гарри. Мне кажется, он в ужасе, хоть и ни за что в этом не признается. Как не признает и того, что скучает по Рону так, словно ему руку ампутировали. — Она выдавливает слабую улыбку. — Они оба довольно жалкие друг без друга.

Джинни пытается улыбнуться в ответ, думая о том, что сама Гермиона выглядит ничуть не счастливее.

Два дня спустя появляются идиотские значки Драко, и чаша терпения Джинни переполняется. Она бросает Смите, что догонит её позже, и ныряет в боковой коридор. Отыскать Гарри не составляет труда — особенно теперь, когда вокруг него вечно пустует добрый десяток футов свободного пространства.

Подойдя достаточно близко, она хватает его за рукав. Джинни старается не замечать, как взгляд Гарри тут же приковывается к её мантии: он явно ожидает увидеть там надпись «Поттер — смердяк». Она не может его винить. Не так уж много времени прошло с тех пор, как она сама таскалась по коридорам вслед за Драко, выдавливая из себя фальшивый смех.

— Джинни? — спрашивает он. В его глазах настороженность.

«Привык ждать удара со всех сторон», — думает она.

Джинни делает осторожный вдох, её челюсти сжимаются:

— Рон — кретин.

Брови Гарри взлетают вверх. Похоже, это последнее, что он ожидал от неё услышать.

— Но он во всем разберется. Со временем, — обещает она.

Рон всегда разбирается. Именно это она хочет донести до Гарри: её брат, при всей своей глупости, в глубине души до безумия благороден.

Гарри пытается улыбнуться, но выходит лишь кривая гримаса.

— Ты так думаешь? — спрашивает он, и под напускным спокойствием проглядывает крошечная, болезненная надежда.

Необъяснимо, но желание отвесить ему затрещину вдруг сменяется странным порывом обнять его. Гарри и впрямь выглядит потерянным. Вместо этого она крепко сжимает его предплечье и ободряюще улыбается:

— Удачи на первом испытании. Я знаю, ты справишься блестяще.

Он, похоже, не разделяет её оптимизма, но всё же смотрит на неё с искренней благодарностью.

— Спасибо, Джинни.

Она провожает его взглядом, понимая, что ничего толком не исправила, но надеясь, что ему стало хоть капельку легче. И что, возможно, Гермионе теперь не придется так сильно за него изводиться.

— О-о-о, — раздается за спиной издевательский, тягучий голос. — Кажется, малютка Уизли втюрилась.

Джинни резко оборачивается и едва не сталкивается носом с Драко. Лицо вспыхивает: наполовину от ярости, наполовину от постыдного воспоминания о той глупой девчонке, которая когда-то теряла дар речи при одном только виде Поттера.

Драко, похоже, принимает это за неопровержимое доказательство. В конце концов, преданность Уизли Поттеру ни для кого не секрет. Его взгляд падает на её мантию, и в глазах застывает что-то холодное, расчетливое.

— Ты забыла свой значок.

— Нет, вовсе нет, — огрызается Джинни. Она пытается протиснуться мимо, но Крэбб и Гойл преграждают ей путь, точно две каменные глыбы.

Драко лениво поглаживает палочку.

— Может, тебе хочется чего-то более долговечного? — Он хватает её за правую руку и выворачивает её, обнажая запястье. — Хочешь составить ему пару, а?

На первом курсе, когда Драко был негласным хозяином положения среди младшекурсников, он её попросту не замечал. Джинни думает: вероятно, это был его способ ежедневно демонстрировать, что она не заслуживает даже его взгляда. На втором курсе всё изменилось: её загадочный ореол рос вместе со скандалом вокруг Тайной комнаты и успехами в квиддиче. Но когда она дала понять, что не собирается плясать под его дудку, началась тихая война.

В этом году Драко, похоже, больше не намерен воевать тихо. У неё больше нет квиддича, чтобы превзойти его, и он прекрасно это осознает.

Весь семестр он во всеуслышание разглагольствует о бедности её семьи и об отце-маглолюбце; его театральный шепот то и дело разносится по гостиной: «Все слышали, что она записалась на магловедение? Жалкое зрелище».

И что она сделала в ответ на его нападки? Ничего.

Рон, Фред, Джордж… даже Гарри... Они бы уже давно выхватили палочки и бросились через всю комнату, чтобы заставить Драко замолчать любым доступным способом. Она — нет.

Она не похожа на своих братьев. Вероятно, это делает её трусихой. (И уж точно — не гриффиндоркой).

Хватка Драко на запястье усиливается.

— Ну, что скажешь, Уизли?

Она вырывается из его рук так резко, как только может; ногти Драко больно полосуют кожу, пока она ускользает. Опустив голову, Джинни ныряет в гущу студентов, а вслед ей несется их издевательский хохот.

* * *

— Джиневра, — протягивает чей-то голос. — Это что, любовное письмо?

Джинни поднимает глаза от очередного послания отца. На этот раз он в красках описывает новую штепсельную вилку, которую отыскал на мероприятии под названием «блохастый рынок» — или, как он выразился, «обмен мясом». Какое отношение мясо имеет к «электрике», Джинни до сих пор не понимает. Придется спросить у Бербидж.

Тобиас, растянувшийся прямо на полу гостиной среди целых гектаров разбросанных конспектов, многозначительно поигрывает бровями.

Джинни закатывает глаза:

— О да. Это от Хиткота Барбари. Умоляет меня поехать с ним в мировое турне.

Тобиас фыркает:

— Я был лучшего мнения о твоем музыкальном вкусе.

Он оборачивается через плечо и легонько толкает Смиту, сидящую на диване позади него:

— Как ты вообще с ней дружишь?

Смита закусывает губу, явно сдерживая улыбку, и посильнее зарывается лицом в учебник по рунам. Тобиас и Джинни обмениваются ухмылками. Кажется, вызвать у Смиты смех стало для Тобиаса главной жизненной целью, и Джинни мысленно желает ему удачи в этом заведомо безнадежном деле.

Она уже собирается вернуться к чтению, но её снова прерывают: через всю комнату летит значок. Он ударяется ей в грудь и падает на колени. «Поттер — смердяк», — ядовито вещает надпись. Джинни чувствует, как улыбка мгновенно сползает с её лица.

В гостиной Драко стал вести себя тише после того, как одному из семикурсников надоели его вопли и тот велел ему заткнуться. Но это лишь значило, что теперь Малфой постоянно выдумывает новые, изощренные способы извести её.

Джинни небрежно смахивает значок с колен и возвращается к письму с таким видом, будто ничего не произошло.

Смита тяжело вздыхает:

— Хотела бы я, чтобы он просто… оставил это в покое.

Тобиас подбирает значок, вертя его в пальцах.

— Ну да, — бросает он, и побрякушка исчезает в его кармане. — У каждого парня должно быть хобби.

Джинни очень хочется, чтобы Малфой нашел себе какое-нибудь другое занятие, менее утомительное для окружающих.

— Ладно, — говорит Тобиас, сгребая свои бумаги и поднимаясь на ноги. — Смита, спасибо, что дала взглянуть на конспекты.

Он протягивает ей внушительную стопку пергамента, сплошь исписанную её аккуратным почерком. К бесконечному изумлению Джинни, лицо Смиты заливает едва заметный румянец.

— Без проблем, — отвечает она. — Обращайся.

Тобиас улыбается ей, задумчиво почесывая затылок:

— Спасибо, но в ближайшее время я не планирую снова подхватить драконью оспу.

Румянец Смиты становится гуще, она изумленно приоткрывает рот:

— Ой! Я вовсе не это имела в виду...

Ухмылка Тобиаса становится еще шире:

— Само собой.

Джинни не выдерживает и фыркает, заставляя их обоих обернуться.

— Что? — подозрительно спрашивает Тобиас.

— Ничего, — отзывается Джинни. — Ровным счетом ничего.

Тобиас прищуривается, взглядом обещая ей скорую расплату, но Джинни лишь невинно улыбается в ответ. Тот капитулирует и качает головой.

— Еще увидимся, — бросает он, покидая их — без сомнения, ради компании своих более «крутых» друзей.

Джинни провожает его взглядом, пока он пересекает гостиную, и её глаза невольно натыкаются на Драко. Тот смотрит на неё с гадкой, торжествующей усмешкой. Джинни поспешно поднимает письмо, прикрываясь им, как щитом, хотя слова папы расплываются у неё перед глазами.

* * *

На первом испытании Джинни приходится пересмотреть свое безразличие к Турниру. Он по-прежнему кажется ей навязанной обузой, которой далеко до подлинной важности квиддича, но теперь это точно не назовешь шуткой. Уж точно не в присутствии четырех исполинских драконов, готовых выпотрошить чемпионов на глазах у всей школы.

— Они же не серьезно... — шепчет Джинни, изо всех сил стараясь не думать о том, каким крошечным кажется Гарри с высоты трибун.

— Потрясающе, — выдыхает Тобиас; от предвкушения грядущей бойни он выглядит почти счастливым.

Смита никак не комментирует происходящее — она просто до белизны вцепляется в собственные руки, прижимая костяшки пальцев к губам и глядя на арену широко раскрытыми глазами.

Несмотря на все опасения Джинни, Седрик, Крам и Флёр справляются вполне достойно. Лишь пару раз она была абсолютно уверена, что кто-то вот-вот лишится руки. (И лишь самую малость разочарована тем, что ослепительная чемпионка Шармбатона не лишилась части своих сияющих, идеальных волос в случайной вспышке драконьего пламени).

К тому времени как настает очередь Гарри, поза Джинни уже в точности копирует позу Смиты.

К счастью, Гарри не разрывают на части и не превращают в горстку пепла в форме Поттера. Напротив, с ослепительным мужеством он выходит против своего дракона (самого большого и злобного, в этом она не сомневается). Она не может им не восхищаться, как и тем, как метла в его руках становится продолжением тела.

(Она гадает: скучает ли он по квиддичу так же сильно, как она, или он слишком занят попытками не умереть, чтобы забивать себе этим голову?)

Она видит Рона и Гарри чуть позже: они идут, закинув руки друг другу на плечи и колотя друг друга по спинам с тем ликующим восторгом, который бывает только у парней. Словно между ними никогда и не было никакой пропасти.

Гермиона идет в нескольких шагах позади них. Джинни вопросительно выгибает бровь, и та в ответ лишь закатывает глаза с видом полнейшего изнурения, хотя вся эта напускная строгость тает в её сияющей улыбке. «Мальчишки», — красноречиво говорит этот взгляд.

Джинни сочувственно пожимает плечами и возвращается к Тобиасу и Смите, которые всё ещё яростно спорят о судейских оценках.

Тобиас вскидывает руки к небу:

— Да ни за что Поттер не должен был получить столько баллов! Он использовал самое примитивное заклинание в мире!

— Однако больше никто до этого не додумался, верно? — возражает Смита. — К тому же, ты должен признать: летал он великолепно.

Тобиас хмурится.

— Ну да. Пожалуй. Но я всё равно настаиваю, что у Флёр была лучшая... техника. — На его лице расплывается подчеркнуто глуповатая ухмылка.

Смита не то чтобы злится, но у неё становится такой вид, будто она всё-таки не отказалась бы поглядеть, как Флёр хоть немного подпалят бока.

Джинни замедляет шаг, позволяя им уйти вперед, пока толпа студентов течет вверх по склону к замку. Смита никогда ничего не говорила вслух, но Джинни далеко не глупа.

Так она и оказывается в одиночестве, когда Драко нападает из засады. Он выкрикивает заклинание, которого она не знает; что-то бьет её в спину с гулом гонга, неприятной вибрацией отдаваясь в позвоночнике. Боли как таковой нет, поэтому паника накрывает её не сразу. Ровно до того момента, пока она не пытается обернуться и не понимает, что не может сдвинуться с места.

Она полностью обездвижена, от пальцев ног до самого горла; её тело застыло, словно скованное невидимым льдом.

Это худшее из ощущений, что ей когда-либо довелось испытать.

Драко обходит её и встает впереди — слишком близко.

— Думала, сможешь обвести меня вокруг пальца, Уизли? — шипит он, поднося к самому её лицу значок.

В панике взгляду требуется время, чтобы сфокусироваться на том, что он пытается показать. Надпись больше не гласит «Поттер — смердяк». Теперь значок замер на фразе: «Драко Малфой — жертва инбридинга и придурок».

Её глаза расширяются не столько от самого оскорбления, сколько при виде побагровевшего лица Драко. В этот момент до неё доходит: она абсолютно беспомощна. Она клялась себе, что больше никогда не позволит себе почувствовать нечто подобное.

«Жалкое зрелище».

— Здесь какие-то проблемы?

Мучители Джинни вскидывают головы: к ним приближается профессор Снейп. Драко тут же опускает палочку. Джинни чувствует, как её конечности обмякают, возвращая себе подвижность, и от этого внезапного облегчения ей хочется разрыдаться.

— Просто тренируемся перед Чарами, — лжёт Драко. Он явно чувствует себя в своей тарелке, ни на секунду не сомневаясь, что декан встанет на его сторону.

Конечно же, Снейп одаривает его той самой снисходительной улыбкой, от которой у Джинни начинают ныть зубы. «Я тоже на вашем факультете», — хочется выкрикнуть ей.

Взгляд Снейпа скользит по ней, цепляется и на мгновение замирает.

— Вы желаете что-то добавить, мисс Уизли?

За спиной профессора Драко бросает на неё многообещающий, угрожающий взгляд. Она сжимает челюсти, не в силах решить, кого из двоих ненавидит в этот миг сильнее.

— Нет, сэр.

Снейп кивает, и его черные глаза холодно поблескивают.

— В таком случае советую вам поторапливаться.

Драко со своими прихлебателями небрежной походкой уходит прочь. Джинни провожает их взглядом, заставляя сердце вернуться к нормальному ритму. Она не знает, от чего именно дрожат её ноги — от пережитого страха или от кипящей ярости, но под пристальным взором Снейпа она заставляет себя идти вперед, вопреки этой дрожи.

Снейп следует за ней в нескольких шагах до самого замка, словно не доверяет ей даже в такой мелочи, как способность самостоятельно добраться до дверей.

— Мисс Уизли, — произносит он, когда в вестибюле она собирается свернуть в сторону.

Она оборачивается к нему, даже не пытаясь скрыть пылающую в глазах ярость.

— Да, сэр? — бросает она, резко отчеканивая слова.

Профессор выглядит ошеломленным, будто совсем не ожидал от неё подобного отпора. Но в следующее мгновение его лицо разглаживается, вновь становясь холодным и безучастным, и Джинни убеждает себя, что ей просто померещился промелькнувший в его глазах проблеск чего-то почти… печального.

Он вздёргивает подбородок:

— Нечего слоняться по коридорам.

Ей требуется секунда, чтобы осознать: он отчитывает её за задержку, хотя сам же её и остановил.

— Да, сэр, — повторяет она, разворачивается на каблуках и исчезает в пролете лестницы.

Она кожей чувствует его взгляд, сверлящий спину, пока наконец не скрывается из виду.

— Джинни, — произносит Смита, стоит той войти в гостиную. — Где ты…

Но Джинни, должно быть, выглядит так же скверно, как и чувствует себя, потому что Смита обрывает фразу на полуслове и уводит её в спальню.

Руки всё ещё дрожат. Следующие полчаса Джинни тратит на то, чтобы припомнить Драко и Снейпу все грязные ругательства, которые только приходят ей в голову.

— Я ведь этого даже не делала! — восклицает она, в сердцах ударяя ладонями по одеялу.

Это злит её сильнее всего: не сам поступок Драко, а то, что ей не хватило смелости первой придумать ту самую выходку, за которую он решил ей отомстить. Она должна была до этого додуматься.

— Это был Тобиас, — говорит Смита, глядя на неё широко раскрытыми глазами.

— Что? — переспрашивает Джинни.

Смита закусывает губу, бросая на неё неуверенный взгляд:

— Значок. Я уверена, он совсем не хотел, чтобы ты…

Джинни качает головой. Она падает на кровать и крепко обхватывает подушку руками.

— Это неважно.

Смита сворачивается калачиком в ногах; её ладонь, сжимающая щиколотку Джинни, кажется теплой и дарит долгожданное утешение.

На следующее утро Джинни вскакивает, вырванная из сна: ноги придавливает тяжесть спящей подруги, а в ушах всё ещё звучит призрачный голос. Ускользающие видения оставляют послевкусие чернильных пятен, чужих рук, дергающих за ниточки, и собственных конечностей, движущихся вопреки её воле.

— Джинни? — спрашивает Смита, сонно моргая.

— Судорога, — на ходу врет Джинни, подтягивая колени к груди и делая вид, что растирает икру.

— О, извини, — виновато отзывается Смита. Она потягивается и морщится, разминая затекшую спину.

В спальне начинают шевелиться остальные девочки. Значит, пора одеваться, спускаться на завтрак и идти на уроки — делать вид, будто всё нормально.

Нормально.

* * *

В недели, предшествующие Святочному балу, Джинни старается ни разу не попадаться в коридорах в одиночку. Она не знает точно, что именно Смита рассказала Тобиасу, но они оба, кажется, переходят на негласную систему взаимной страховки.

В глубине души Джинни подмывает съязвить: мол, слизеринцам не положено так заботиться друг о друге, но это кажется глупым и мелочным — в конце концов, речь о Смите. Да и Тобиас, похоже, всерьез притих после того, что случилось.

«Нам, слизеринцам, нужно держаться вместе, как-никак».

Джинни чувствует, что где-то здесь должна быть шутка, но смеяться совсем не хочется.

На Зельеварении она то и дело поднимает взгляд, почти уверенная, что поймает на себе взгляд Снейпа. Но он никогда не смотрит. С чего бы ему это делать?

В ночь Святочного бала Джинни до последнего ждёт возвращения старшекурсниц: ей хочется послушать рассказы о танцах и платьях, собрать крупицы сплетен. Может, немного помечтать о том дне, когда и она сама будет возвращаться так поздно.

Вот только стайка девушек, ввалившаяся в гостиную, вовсе не смеётся и не зевает с усталым удовлетворением. Они влетают в комнату в лихорадочном возбуждении, выкрикивая что-то на высоких тонах и плотно окружив одну из подруг, точно коконом.

— Он заслуживает смерти, — бросает одна из них.

Даже из своего угла Джинни видит багровые синяки, расцветающие на коже девушки в центре круга, и следы слез на её лице. Разорванная ткань платья. Ей требуется время, чтобы сопоставить факты, соотнести обрывки фраз и цвета. Когда до неё доходит смысл происходящего, по позвоночнику пробегает колючий холодок. Она вспоминает, каково это — не иметь возможности пошевелиться, находиться в чьей-то абсолютной власти.

Джинни невольно думает о том, насколько же это уязвимо и страшно — быть девчонкой.

— Мучения — это куда лучше, — возражает другая, которую, кажется, смущает не сам факт гипотетического убийства, а лишь недостаточный простор для мести.

Остальные девушки подхватывают, и по комнате вихрем разносятся планы. Как пробраться на корабль, как пустить его ко дну, как навечно запечатать двери проклятием — одна идея изощреннее другой.

— Нет, — отрезает Теодора, и голос семикурсницы заставляет всех замолкнуть. Она не отличается особым ростом, не кричит и не блещет красотой; она даже не староста, но Джинни видела, как перед ней пасуют. Она главная во всем, что действительно имеет значение. — Это должно быть публично. Все должны усвоить, что случается, когда кто-то пытается что-то отнять у Слизерина.

Приготовления завершаются в считаные минуты. Одна из девушек накладывает на присутствующих чары, размывающие черты лиц. Они не превращаются в кого-то другого — их облики просто становятся неуловимыми. Как бы Джинни ни старалась, её взгляд раз за разом соскальзывает с лиц, точно капля дождя по стеклу. С накинутыми на головы темными капюшонами они становятся настолько похожи на дементоров, что у Джинни перехватывает дыхание.

Она оборачивается и обнаруживает, что Смита сидит рядом. Её лицо чуть бледнее обычного, но взгляд совершенно спокоен.

— Я иду, — решает Джинни, понимая: она обязана увидеть, чем всё закончится.

Смита сглатывает:

— Хорошо.

— Ты не обязана...

— Если идешь ты, иду и я.

Джинни переплетает свои пальцы с пальцами Смиты и крепко сжимает её ладонь. Хогвартс отнял у неё многое, включая квиддич, но сейчас, когда она следует за старшекурсницами, это чувство до странного напоминает полет.

К тому времени как Джинни и Смита догоняют остальных, Грегора уже выманили с корабля Дурмстранга. Его ведут под конвоем и заставляют встать перед Лизой, которую можно узнать лишь по разорванному подолу, тянущемуся из-под мантии.

— Это он? — спрашивает одна из девушек (Джинни подозревает, что это Теодора), и её голос звучит резко, искажённо.

— В чем дело? — пытается возмущаться Грегор.

Одна из тех, кто его держит, выхватывает палочку и рявкает: «Петрификус Тоталус». Тело Грегора выпрямляется, словно натянутая струна, лишь глаза продолжают дико вращаться.

— Это тот самый мальчишка? — повторяет Теодора.

Слышен шорох ткани. Джинни кажется, что Лиза кивает.

— Да.

— Ты говорила ему, что его знаки внимания тебе неприятны?

Рука Лизы непроизвольно дергается к плечу.

— Да.

— И он послушал?

— Нет.

— Клянёшься ли ты на своей магической крови, что это правда?

— Да.

— Что ж, хорошо.

Круг девушек смыкается вокруг Грегора.

Джинни тринадцать, когда она впервые видит Непростительное заклятие так близко. Она знает, что должна быть в ужасе; знает, что расплата за такое — пожизненное в Азкабане. Но когда она смотрит, как дурмстрангский мальчишка корчится и лепечет, моля о пощаде, это не кажется ей злом, а скорее, закономерным возмездием. Что более непростительно: само заклинание или то, что совершил этот парень?

Так ведь?

«Право сильного», — напоминает ей Том, и его голос в сознании звучит жестоко и хлёстко.

Джинни и Смита наблюдают за тем, как девушки заставляют Грегора написать признание; под действием заклятия Империус его руки кажутся неуклюжими и чужими. Затем старшекурсницы увеличивают эти листы, множат их и обклеивают признаниями все стены. И только когда они связывают его, затягивая веревку на шее, Джинни подается вперед, чувствуя, как сердце подкатывает к горлу. Неужели они в самом деле...

Джинни делает порыв вперед, когда Грегора ставят на парапет балкона прямо над главным входом. Смита хватает её за локоть, пытаясь удержать, но Джинни стряхивает её ладонь. Грегор переваливается через край с приглушенным писком.

Должно быть, Джинни всё-таки издает какой-то протестующий возглас, потому что все они оборачиваются к ней. Их лица всё еще искажены и плывут; призрачная пелена висит над их чертами, точно густой туман. На кратчайшее мгновение Джинни пронзает ледяная мысль: «Вот и всё. Я следующая».

Но та, в ком Джинни подозревает Теодору, поднимает руку, и группа девушек безмолвно расступается, словно приглашая её лично оценить их работу.

Она не знает, как заставляет свои ноги двигаться. Лишь с трудом сглатывает вставший в горле ком и бесшумно проходит сквозь ряды. Когда она оказывается рядом с ними, раздаётся едва слышный шепот, и прохладный ветерок касается лица. Требуется пара секунд, чтобы осознать: кто-то наложил маскировку и на неё. Чтобы защитить её или самих себя — она не знает. Джинни наклоняется над парапетом, с силой вжимая пальцы в холодный камень.

Грегор смотрит на неё снизу вверх широко раскрытыми глазами, беспомощно раскачиваясь на привязи, закрепленной вокруг его талии. Напуганный до смерти, но совершенно живой.

Она думает, что, наверное, должна быть в ужасе, должна бы осудить эту форму слизеринской жестокости. Но всё, что она чувствует, — это глухое биение удовлетворения; уголок её рта невольно приподнимается.

Когда она оборачивается, все девушки уже исчезли. В коридоре стоит только Смита, плотно прижав ладони к губам.

Джинни бросается к ней и хватает за руку.

— Пойдём. Убираемся отсюда.

Не стоит попадаться так близко к месту преступления. Смита не спорит, позволяя Джинни увести себя прочь.

* * *

Тело Грегора находят на следующее утро: он раскачивается прямо над входом в Большой зал, вытаращив глаза и беззвучно крича в кляп. А над ним написанное его собственной рукой признание:

«Я извращенец и вор. Я пытался отнять у слизеринки то, что она не желала отдавать. За это я заслуживаю смерти».

Они заставили его поверить в это до последней буквы, вплоть до той самой секунды, когда веревка на поясе оборвала падение. Он остался невредим физически, но был раздавлен. И если требовались еще какие-то доказательства его запредельного ужаса, достаточно было взглянуть на подозрительную лужу, собравшуюся прямо под ним на каменном полу.

У профессоров уходит почти час на то, чтобы понять, как снять Грегора. Пройдет еще две недели, прежде чем надписи окончательно исчезнут со стен. Этого времени более чем достаточно, чтобы каждый ученик успел лично увидеть это зрелище.

Дни идут, и старшекурсницы наблюдают за Джинни, провожая её долгими взглядами; она подозревает, что они ждут, не сорвется ли она, не побежит ли к Снейпу или Дамблдору. Что ж, ждать им придётся долго.

Она всё ещё не до конца понимает, что именно произошло в ту ночь и как она сама к этому относится, но предавать их она не собирается. Ни Снейпу, ни МакГонагалл. Джинни догадывается, что у учителей нет ответов на все вопросы, как бы им ни хотелось, чтобы студенты верили в обратное.

В итоге наказывать оказывается некого, даже когда к Грегору возвращается дар речи. Он может лишь лепетать о безликих тенях в мантиях. Это ещё одна грань того, что значит быть слизеринцем, которую усваивает Джинни: готовность исполнить приговор вовсе не означает готовности нести за него ответственность.

Это не мешает парням Хогвартса, как и делегации Дурмстранга, бросать на слизеринок настороженные взгляды. Джинни чувствует это кожей, когда идет по коридору; зелёный цвет её формы теперь словно клеймо. Словно предупреждение.

Неделями Джинни не может вспоминать ту ночь без странного, сосущего чувства под ложечкой. Она не думает, что это страх. Это нечто совсем иное. Что-то новое, пугающее и почему-то… пугающе правильное.

Интересно, что это говорит о ней самой?

В её ночных кошмарах Том долго и заливисто смеётся, и в этом смехе торжествующей трелью звучит победа.

Второе задание Турнира Трех Волшебников оказывается не таким зрелищным, как первое, но напряжения в нем не меньше. Вся школа толпится на берегу, не отрывая глаз от озерной глади, пока чемпионы один за другим не всплывают на поверхность, буксируя своих заложников.

Гарри снова справился блестяще, несмотря на извечное стремление позволить безрассудной храбрости взять верх над здравым смыслом. Драко, как и следовало ожидать, воспринимает этот триумф как личное оскорбление. Но Гарри окружен плотным кольцом поклонников (забавно, как быстро всё меняется) и назойливых репортеров (и как кое-что остается неизменным), так что Малфою до него не добраться. Вместо этого наступает время для его второй любимой игры.

Он следует за Джинни в нескольких шагах всю дорогу до самого замка, без умолку бормоча под нос оскорбления. Она чувствует, как невольно напрягаются плечи, но не слишком беспокоится: в конце концов, вокруг полно студентов.

Драко, впрочем, не привык, чтобы его игнорировали. В какой-то момент он преграждает ей путь, открывая рот, чтобы обрушить на неё очередную порцию желчи. Вот только с его губ не слетает ни звука. Вместо слов он издает лишь подобие хриплого карканья и хватается за горло, словно ему внезапно стало нечем дышать.

Джинни хмурится, не понимая, что происходит. Прежде чем она успевает одуматься, рука сама тянется к нему — проверить, всё ли в порядке. Драко резко отпрядывает, затравленно глядя на её ладонь, где должна быть палочка, но та по-прежнему висит пустая и бесполезная вдоль туловища.

Джинни широко разводит руки в стороны. Что бы это ни было — это не её рук дело. Он может попытаться обвинить её, но вокруг больше двадцати свидетелей того, что она даже не потянулась за оружием.

Драко охватывает настоящая паника. Гойл вцепляется ему в шею, будто пытаясь содрать невидимую удавку.

Как раз когда Джинни начинает всерьез опасаться, что он задохнется, невидимая хватка отпускает его. Драко жадно хватает ртом воздух, буквально повиснув на руках Крэбба и Гойла.

Поверх голов в толпе Джинни замечает одну из старшекурсниц, бывших там в ночь Святочного бала. Девушка уходит прочь, и её длинный черный хвост задорно качается в такт шагам. Антония, вспоминает Джинни. Пятый курс. Не удостоив задыхающегося Малфоя и взглядом, Джинни следует за ней.

Она настигает её у самого входа в гостиную.

— Это ты… это ты сделала?

Глаза Антонии расширяются с притворной невинностью:

— Сделала что?

Не останавливаясь, она скользит вниз по ступеням. Именно скользит — каждое её движение лишено случайности и исполнено такой элегантности, будто вся её жизнь — это безупречно поставленный танец.

Джинни не из тех, кого легко сбить с толку, даже если от неё уходят столь изящно. Теперь она не сомневается, что именно Антония стояла за случившимся. Вопрос «почему» ставит в тупик куда сильнее, но она не может заставить себя прямо спросить, зачем та решила ей помочь. Поэтому вместо этого она спрашивает:

— Как ты это сделала?

Антония поворачивается к Джинни с видом заговорщицы, будто только и ждала этого вопроса.

— Знаешь, в чем главная прелесть этого маленького заклятия? Оно абсолютно не отслеживается. Даже если кто-то проверит твою палочку или посмотрит историю заклинаний, оно отобразится как обычное «Акцио». — Она смеется, эффектно взмахнув палочкой. — Это же гениально.

— А это… законно?

Бровь Антонии взлетает вверх, будто это самый нелепый вопрос, который Джинни только могла задать.

Но ответить решает кто-то другой:

— Не думаю, что ты на самом деле хочешь спросить именно об этом.

Джинни оборачивается и видит Теодору: та читает у камина, её светлые волосы стянуты в безупречный, отливающий глянцем хвост. Джинни бросает быстрый взгляд на Антонию, пытаясь угадать её реакцию на это нехарактерное вмешательство. Семикурсница редко опускалась до разговоров с младшими.

Антония лишь ухмыляется — этот взгляд красноречиво говорит: «Ну всё, теперь ты попала».

— Что… — голос подводит Джинни, и она вынуждена прочистить горло. — О чём же я, по-твоему, пытаюсь спросить?

Теодора прижимает палец к строчке в книге, чтобы не потерять место.

— В ночь Святочного бала вопрос законности тебя, кажется, не слишком заботил.

Джинни чувствует, как внутри всё обрывается. Нет, действительно не заботил. У неё был шанс выдать их, поднять тревогу, сделать хоть что-то, кроме как просто стоять, смотреть и молчать. Но это всё равно не то же самое, что участвовать самой. Разве нет?

— Тебя не особо волнует, законно это или нет, — произносит Теодора, поднимая взгляд на Джинни, словно задавая немой вопрос.

Джинни закусывает губу.

— Я хочу знать, правильно ли это, — наконец выговаривает она.

— Это не всегда одно и то же, — отзывается Теодора. В её тоне сквозит едва уловимое превосходство, от которого у Джинни сводит челюсти.

Джинни хмурится.

— И кто это решает? Ты?

Она слышит, как Антония за спиной удивленно втягивает воздух, но не смеет оглянуться. Весьма вероятно, что она зашла слишком далеко, совершила ошибку, но поджимать хвост и бежать она не собирается. Джинни выпрямляет спину и решительно вскидывает подбородок.

Теодора удивляет их обеих, широко и слегка покровительственно улыбнувшись, но при этом с искренним азартом.

— В этом-то и заключается самое интересное, — говорит она, захлопывая книгу и поднимаясь на ноги.

Она подходит к Джинни вплотную, возвышаясь над ней на добрых пять дюймов. Теодора старше всего на четыре года, но в этот момент кажется, что их разделяет целая вечность. Она протягивает руку к лицу Джинни, и та против воли вздрагивает, не зная, чего ожидать. Улыбка Теодоры становится шире; её пальцы замирают на мгновение, а затем медленно скользят вниз по огненно-рыжей пряди.

Наклонившись к самому её уху, Теодора почти шепчет:

— Тебе придётся решать это самой.

Джинни хмурится: у неё всё ещё рой вопросов, но Теодора явно закончила разговор. Коротко кивнув Антонии, она стремительно выходит из комнаты, проходя мимо застывшей в дверях Смиты, которая смотрит ей вслед во все глаза.

Антония первая приходит в себя и со смехом хлопает Джинни по плечу.

— Ну и дела, — вполголоса бросает она, и в её тоне слышится нескрываемое восхищение.

— Что это сейчас было? — спрашивает Смита, когда Антония тоже скрывается из виду.

Джинни лишь качает головой. Её колени всё ещё мелко дрожат. Она не имеет ни малейшего понятия, что это было, но чувствует: назад пути нет.

* * *

Чары — один из любимых предметов Джинни. На уроках здесь всегда царит легкий хаос, но он неизменно продуктивен: почти всё время они проводят с палочками в руках, занимаясь настоящей магией, а не обсуждая теорию часами, как на Трансфигурации, или, что ещё хуже, слушая бесконечную нудятину о делах давно минувших дней на Истории магии. Смита, в силу своего характера, предпочитает цифры и сухие факты, но Джинни всегда была практиком.

В этом году они повадились сидеть вместе с Луной Лавгуд. Эта белокурая, тонкая, как ивовый прутик, мечтательная когтевранка каким-то образом ухитрялась быть невероятно располагающей в своей странной манере. Смиту Луна, кажется, ничуть не смущала, несмотря на всё то, что та порой несла. Она могла быть сколько угодно чудаковатой, но была умна и относилась к учебе серьезно, в отличие от многих одноклассников. Для Смиты этого было более чем достаточно.

Джинни же Луна нравилась по той простой причине, что та, при всей своей странности, была абсолютно честной. С ней можно было разговаривать и знать наверняка: она имеет в виду именно то, что говорит, даже если речь идет о морщерогих кизляках или другой столь же безумной чепухе. Это успокаивало.

Однако, при всей симпатии к Луне, она оставалась лишь мимолетной знакомой. Они не болтали просто так, не гуляли вместе и не встречались в библиотеке над эссе. Поэтому, когда Джинни и Смита застревают в классе, оттирая катастрофический каскад чернильных брызг, разлетевшихся по стенам из-за чьего-то шального заклятия, Луна уходит вместе со всеми.

Джинни показывает Смите полезное осушающее заклинание, подсмотренное когда-то у мамы, так что они справляются довольно быстро. К тому моменту, когда всё закончено, в коридоре еще мешкают последние отставшие.

Джинни выходит в холл как раз вовремя, чтобы услышать чей-то тягучий голос, нараспев выговаривающий: «Луна — полоумная Лавгуд», и подхвативший издевку издевательский смех.

Двое парней преграждают Луне путь, не давая пройти и осыпая её насмешками. Джинни узнаёт синий с серебром на их форме — когтевранцы. Она невольно задаётся вопросом: неужели принадлежность к тому же факультету даёт им в собственных глазах право на подобную жестокость?

Самое время уйти, оставить Луну разбираться самой. Смита уже развернулась и прошла несколько шагов по коридору туда, где её ждёт Тобиас. Джинни уже собирается последовать за ней, но тут один из парней вскидывает палочку. Остриё дергается. Он явно намерен подкрепить жалящие слова сглазом. В памяти Джинни с пугающей ясностью всплывает ощущение собственного тела, полностью парализованного чьим-то заклятьем.

Ноги сами несут её вперёд, прежде чем она успевает осознать это.

— Эй! — отрезает Джинни, вырастая за спинами мальчишек.

— Что? — оборачиваются они.

Первый парень бледнеет, когда осознает, с кем говорит. Не с Джинни Уизли — со слизеринкой. Впервые этот полный ужаса взгляд не заставляет Джинни чувствовать себя чудовищем.

— Оставьте её в покое, — чеканит Джинни.

Второй мальчишка держится увереннее; он скрещивает руки на груди:

— А то что?

Было время, когда ей не хватило бы духу принять этот вызов, и она предпочла бы просто уйти. «Не привлекай к себе внимания». Но, черт возьми, ей нравится Луна. И это неправильно.

Джинни делает шаг вперед, вскидывая бровь в точности так, как это делала Теодора.

— Ты правда хочешь это выяснить? — спрашивает она, поглаживая пальцами свою палочку.

Сначала это кажется просто бахвальством, мигом притворства, но в ту же секунду она осознаёт: она ударит его заклятием, если потребуется. В ней есть эта сила. В конце концов, она годами тренировалась на братьях, всю жизнь училась постоять за себя. (И почему, ну почему она об этом забыла? Почему пыталась быть кем-то другим?)

Она справится.

Но в голове звучит голос Антонии, предостерегающий, что лучше не проклинать этих тупиц прямо здесь, в коридоре, на глазах у стольких свидетелей. Джинни мрачно усмехается этой истинно слизеринской логике.

Её улыбка, кажется, заставляет более смелого парня дрогнуть — пусть всего на мгновение. Он всё-таки не гриффиндорец, не из тех, кого слепая храбрость подталкивает к глупости. Поэтому, когда Смита встаёт рядом с Джинни, а Тобиас — за её плечом, когтевранец отступает, явно прикинув шансы. Он бросает на неё злобный взгляд, но всё же разворачивается.

Умные ребята, эти когтевранцы.

Ученики, задержавшиеся достаточно долго, чтобы увидеть развязку, тут же сбиваются в стайки; шепот и приглушенные возгласы эхом разлетаются по камням коридора — все спешат обсудить увиденное.

Джинни убирает палочку и поворачивается к Луне. Та наблюдала за происходящим с невозмутимым спокойствием, будто искренне недоумевая, из-за чего поднялся весь этот шум.

— Хочешь пойти к озеру и вместе сделать домашку по Чарам? — спрашивает Джинни.

Ей становится почти больно от того, как сияет Луна, словно ей только что вручили ключи от тайного рая.

— О, да. Это было бы чудесно. Я как раз собиралась набрать побольше вембы шмыгли.

Джинни понятия не имеет, что такое эти «вембы шмыгли», она просто знает: никто не посмеет и слова сказать Луне, пока она рядом.

Больше нет.

И это кажется абсолютно правильным.

* * *

Джинни крепче сжимает палочку и делает осторожный шаг к объекту перед собой.

Это зеркало — одно из тех высоких, изящных овальных зеркал, которые так любит тётушка Мюриэль. Вот только стекло у него поцарапанное и мутное, и оно словно бы поскрипывает, будто по поверхности в реальном времени расползаются крошечные трещины. Больше всего на свете Джинни хочется отвернуться, убраться как можно дальше от этого зловещего предмета.

Стиснув зубы и выпрямив спину, она заставляет себя подойти ближе, вставая в самый центр. В поле зрения вплывает её силуэт. Но вовсе не её отражение смотрит на неё в ответ. Холодные, точёные черты лица взирают из-под копны тёмных волос, а глубокая изумрудная зелень его одежд зеркально повторяет её собственную форму.

— Подменыш, — бросает он, и голос его подобен змеиному шипению.

Инстинктивно Джинни вскидывает руку, пытаясь загородиться от этого образа, стереть его из реальности. Но его ладонь прорывает мутную поверхность стекла, мертвой хваткой вцепляясь в её запястье. Она борется, рвётся назад, но он лишь улыбается почти как гордый старший брат.

— Поразительное сходство, — произносит он, и его пальцы впиваются в зеленые чернила, выжженные на её коже.

Позади Грозный Глаз что-то выкрикивает издалека — возможно, подбадривает, но скорее раздаёт суровые указания. Постоянная бдительность!

Джинни резко трясет головой, пытаясь унять гул в ушах.

«Я не такая, как ты, Том», — хочет сказать она.

Том улыбается, словно слышит её мысли.

«Я тебя сотворил».

— Нет.

— Уизли! — рявкает Грюм, теряя терпение.

Где-то на периферии слышится нарастающий шепот: остальные студенты переминаются с ноги на ногу, их любопытство растет.

Глядя Тому прямо в глаза, Джинни перехватывает палочку и на выдохе чеканит:

— Риддикулус!

Она награждает его копной непослушных рыжих волос и парой круглых очков, переклеенных посередине белым пластырем. Том в ярости спотыкается; его колени путаются в клетчатой юбке, обвившейся вокруг ног. Из горла Джинни вырывается смех, и в ту же секунду стекло зеркала разлетается вдребезги.

Поразительное сходство, действительно.

Боггарт отшатывается, нелепо приплясывая в поисках новой жертвы. Он превращается в акулу, чьё обтекаемое тело рассекает воздух, словно воду, и Джинни отступает в толпу учеников. Просто чтобы понаблюдать. А может, чтобы спрятаться, ведь голос Тома всё ещё зудит у неё в ушах.

Вот только его здесь нет. Том исчез. Она знает это и всегда знала, вопреки всем цепким сомнениям. В её теле больше нет никого, кроме неё самой, и лишь ей одной теперь гадать… гадать, не превратил ли он её в ту, кем она никогда не хотела становиться.

Она бросает мимолетный взгляд на боггарта — теперь это миниатюрная акула, бессильно нарезающая круги в банке для золотых рыбок.

Нет.

Том изменил её, этого не отрицать. Он открыл ей глаза на вещи, которых иначе она бы не заметила. Он закалил её, сделал сильнее, но у него больше нет власти ею манипулировать. Её поступки и их мотивы теперь принадлежат только ей.

Только ей.

— Кто это был? — допытываются девчонки, стоит Грюму запихнуть боггарта обратно в шкаф. — Бывший парень? — подначивают они.

Джинни усмехается, глядя на содрогающиеся створки.

— Вроде того, — бросает она, чувствуя, как к щекам приливает жар.

Она выходит из кабинета, оставляя Тома запертым в прошлом — там, где ему и место.

* * *

Гарри Поттер появляется после финального испытания, прижимая к себе безжизненное тело, и в один миг мир раскалывается надвое.

На территории школы воцаряется абсолютный хаос: люди в панике мечутся и толкают друг друга. Джинни давно выпустила руку Смиты, но знает, что Тобиас где-то рядом. Она пытается пробиться вперед, туда, где в последний раз мелькнул Гарри; ищет глазами знакомый рыжий блеск волос, успокаивающий профиль матери.

Вместо этого людской поток оттесняет её назад к трибунам, вынуждая забиться в тень под сиденьями, чтобы её просто не растоптали.

Внезапно в толпе образуется просвет, и она видит Драко — он стоит по другую сторону прохода. На мгновение он кажется потерянным и сбитым с толку среди рыдающей и кричащей толпы, пока эхо имен — Седрик, Поттер, Тёмный Лорд — звучит всё неистовее. Но затем он оборачивается и, поймав её взгляд, кривит губы в самодовольной ухмылке, будто сам каким-то образом причастен к случившемуся кошмару.

Однако она помнит тот первый миг страха, промелькнувший на его лице. Она запоминает его навсегда.

Драко толкает локтем неизменных Крэбба и Гойла, указывая на Джинни. Это неприкрытая попытка запугать её. На секунду она заставляет себя поверить, что сидит на метле и это всего лишь квиддичный матч. Несмотря на хаос вокруг, он не посмеет ничего сделать. Или посмеет?

Чья-то рука ложится ей на плечо, и Джинни едва не выпрыгивает из собственной кожи от испуга.

— Джинни, — произносит Джордж, притягивая её к себе. Фред стоит рядом, палочка наготове, а взгляд мечется по толпе, словно он больше не понимает, чего ожидать от этого мира.

Джинни на мгновение оборачивается, надеясь еще раз взглянуть через проход, но Малфой уже исчез.

— Пошли, Джин, — говорит Фред, тесно прижимаясь к ней с другой стороны. — Мама хочет, чтобы мы ждали внутри.

Они ведут её обратно к замку, сворачивая к Большому залу, пока снаружи всё ещё царит полнейший беспорядок. До неё долетают лишь обрывки истеричных криков, которые поднимаются по склону и глухо бьются о каменные стены.

Внутри они устраиваются на нейтральной территории, заняв места за столом Хаффлпаффа. Целый учебный год позади, но Джинни каким-то образом вернулась ровно в ту же точку, где всё началось: напуганная до смерти и чувствующая себя чертовски маленькой. Только теперь братья подпирают её с обеих сторон, словно надежные книжные держатели.

В течение следующих нескольких часов они наблюдают за бесконечным потоком людей в вестибюле: мимо расходятся по гостиным ученики, снуют министерские работники и профессора, а один раз, когда час был уже совсем поздним, мимо проплыл даже дементор. Джинни инстинктивно вжимается в Джорджа, чувствуя, как кожу обдает призрачным холодом, но на этот раз в ушах не раздается ни звука. Только тишина.

Проходит еще минут двадцать, когда в зале появляется миссис Уизли вместе с Роном.

— Это правда? — вскакивает Фред, словно распрямившаяся пружина; долгие часы томительного ожидания обрываются в одно мгновение.

Мама бросает на него суровый, предостерегающий взгляд.

— Идемте, — коротко бросает она, беря Джинни за руку.

Но от близнецов так просто не отделаться — по крайней мере, не сегодня.

— Сами-Знаете-Кто действительно вернулся? — требует ответа Джордж.

Мама суетится и пытается уклониться от ответа; она отчаянно не хочет взваливать на них это бремя. Но Джинни понимает: если Тот-Кого-Нельзя-Называть сумел добраться до Гарри, он может добраться до любого.

Рон останавливается. Он оборачивается и смотрит на них — его лицо мертвенно бледно и непривычно серьезно.

— Это правда. Гарри видел его.

Мама резко разворачивается, готовая метать в него громы и молнии:

— Рональд!

Но на сей раз Рон не выглядит раскаявшимся; он смотрит матери прямо в глаза, будто и он начинает понемногу взрослеть перед лицом того, что грядет.

— Они имеют право знать, — отрезает он.

Мама лишь качает головой, выпроваживая их в вестибюль.

— Все в постель! Живо!

Единым строем они поворачивают к лестнице, но Джинни замирает посреди фойе.

— Э-э, мам… Моя спальня в другой стороне, — произносит она, указывая в противоположном направлении.

Мама замирает, и её нога почти комично повисает над первой ступенькой.

— Точно, — сбивчиво отзывается она, явно разрываясь между чувствами. Она оборачивается к дочери: — Конечно.

Фред закидывает руку на плечо Рону и ухмыляется, но эта ухмылка даже близко не касается его глаз.

— Не переживай, мам. Мы проводим нашего крошку Ронни до самой кроватки.

— Подоткнем ему одеялко честь по чести, — соглашается Джордж, похлопывая брата по макушке.

Рон возмущенно отмахивается, и Джинни внезапно хочется пойти вслед за ними — это желание вспыхивает в ней с такой остротой, какой она не чувствовала с самого первого дня в школе.

Мама находит время, чтобы поцеловать и обнять каждого, прежде чем отпустить наверх, и Джинни понимает: дела действительно плохи, раз уж все они принимают эту нежность без привычных пререканий. Даже Рон.

— Спокойной ночи, Джин, — говорит он.

Она провожает его взглядом. Рон уходит, глубоко засунув руку в карман — без сомнения, крепко сжимая палочку, будто каждую секунду ждет нападения из-за угла.

Мама берет Джинни за руку и неловко откашливается, оглядываясь по сторонам.

— На самом деле, я не знаю, где…

Джинни понимающе кивает:

— Сюда.

Она ведет её вниз по лестнице, вглубь, под школьные подземелья, туда, где воздух становится прохладным и влажным — к этому ощущению Джинни уже успела привыкнуть. Мама молчит, и Джинни изо всех сил старается не позволять этой тишине еще сильнее взвинчивать нервы.

Больше всего на свете ей хочется услышать от матери, что всё будет хорошо, что возвращение Сами-Знаете-Кого — это еще не конец света. Но мама выглядит такой бледной и встревоженной, что Джинни не решается спросить.

— А Гарри в порядке? — спрашивает она вместо этого, когда они останавливаются перед входом в гостиную.

Глаза мамы полны тревоги; она с явным сомнением рассматривает глухую каменную стену, за которой скрываются спальни Слизерина. Улыбка, которую она из себя выдавливает, не в силах скрыть этого смятения.

— Конечно, дорогая. С ним всё хорошо. Его просто оставили в лазарете на ночь — на всякий случай, под присмотром.

Джинни закусывает щеку изнутри.

— Ты вернешься к нему? Побудешь рядом?

Мама бросает на неё оценивающий взгляд — тот самый, которым она обычно прикидывает, не пора ли покупать новую мантию кому-то из вечно растущих сыновей.

— Ты считаешь, мне стоит это сделать?

Джинни кивает. Ей невыносима мысль о том, что Гарри остался совсем один в больничном крыле, особенно после всего пережитого. Она знает: если бы на его месте был кто-то из них, ни Дамблдор, ни сама мадам Помфри не заставили бы маму уйти.

— Думаю, ему бы это помогло.

Мама снова улыбается Джинни, но на этот раз в её взгляде светится нечто такое, от чего у Джинни сдавливает грудь. Она убирает прядь волос с лица дочери привычным жестом, как в детстве, и целует её в макушку.

— Ты чудесная девочка, Джинни, — произносит она, и в её голосе звучит яростная, пронзительная гордость.

Джинни обнимает её, замирая на мгновение, чтобы вдохнуть родной, успокаивающий запах.

— Спокойной ночи, мам.

Она шепчет пароль каменной стене и скрывается внутри. В гостиной почти никого не осталось, тишину нарушает лишь потрескивание углей в камине.

Она уже сворачивает в коридор, ведущий к спальням, когда до неё долетает голос Драко, доносящийся из глубины зала:

— Жаль, что на его месте не оказался Поттер. Наверное, было бы слишком дерзко просить, чтобы они оба подохли сразу.

Джинни замирает. Их фальшивый, резкий смех дребезжит в ушах, словно битое стекло.

Она слышала, как братья говорили о том, что «видят красный свет», когда доходят до точки и теряют над собой контроль. Но с ней всё иначе. Ничего не обрывается. Перед глазами не темнеет. Напротив, её наполняет огромное, ледяное спокойствие; кристальное чувство ясного знания, и впервые в жизни она точно понимает, что должна сделать.

«Ты чудесная девочка, Джинни».

Это просто. Это осязаемо. Это враг, с которым она может сразиться, в отличие от тех страшных теней, что сгущаются снаружи и уже начинают разрывать её семью на части.

Она резко разворачивается на каблуках и направляется прямиком к Малфою.

Тот вскакивает от неожиданности, заметив её стремительное приближение; его спутники соображают куда медленнее. Джинни не замедляет ход, пока не оказывается вплотную к нему, и с силой толкает его в грудь. С возгласом протеста Драко валится обратно на диван, а Крэбб и Гойл вскакивают по обе стороны от него, нелепо размахивая руками.

Джинни выхватывает палочку, прямой наводкой поражая Гойла Летучемышиным сглазом, и тут же отскакивает в сторону, уходя от неуклюжего выпада Крэбба. «Просто еще один матч по квиддичу», — приказывает она себе. Еще одно быстрое заклятье — и руки Крэбба оказываются намертво связаны.

Драко остается сидеть на диване в полном одиночестве, глядя на неё широко раскрытыми глазами. Все те часы учебы, подпитываемой отчаянием, наконец окупаются. О да, пути жизни порой неисповедимы.

Она подходит к нему вплотную, возвышаясь над ним, и произносит то, что должна была сказать еще в тот самый первый раз, когда он посмел коснуться её:

— Я не боюсь тебя, Малфой. Так что если ты напрашиваешься на драку, я с превеликим удовольствием её тебе устрою.

Она видит, что он не ожидал отпора. И уж тем более не ожидал, что она сама перейдет в наступление. Но теперь он загнан в угол — ему брошен вызов, от которого не скрыться.

Свидетелей немного: лишь несколько слизеринцев, которых не интересуют ни зрелища, ни Турнир Трех Волшебников. Они всё еще пребывают в неведении; понятия не имеют, что произошло за этими стенами и как бесповоротно всё изменилось. Они наблюдают с ленивым безразличием, словно им просто любопытно, чем закончится сцена, и совершенно плевать, кто выйдет победителем.

Это дает Джинни странное чувство безопасности. Безопасности в осознании того, что её сокурсники не скованы слепыми правилами морали. Это последнее ощущение, которое она когда-либо рассчитывала здесь испытать.

Время растягивается, замирая, но Драко так и не тянется за палочкой. Он слишком напуган, чтобы действовать без своих громил, и, похоже, сам это осознаёт.

— Ты пожалеешь об этом, Уизли, — цедит он сквозь зубы, и его голос сочится привычной ядовитой угрозой.

— Нет, — отрезает она, и палочка привычно прокручивается в её пальцах. — Не думаю.

«Ты сильнее, чем сама думаешь, Джинни».

Это единственное, в чем Том когда-либо был прав. Она больше не легкая мишень, и теперь они оба знают об этом.

Драко подтверждает её правоту своим бездействием. Когда она поворачивается к нему спиной — это риск, но риск необходимый, — он не делает ничего, лишь сидит и молча смотрит ей вслед.

Проходя мимо Теодоры, Джинни замечает, что та всё так же погружена в книгу, словно на её глазах не произошло ничего предосудительного. Однако Джинни готова поклясться, что на губах семикурсницы играет едва заметная, одобряющая усмешка.

«Тебе самой решать, что правильно».

Если только у Сами-Знаете-Кого не будет на этот счёт своего мнения. При этой мысли собственная мрачная улыбка Джинни медленно гаснет. Она сворачивает в коридор и направляется к своей комнате.

* * *

Спустя неделю они все отправляются по домам, провожаемые шепотом, слухами и ложью, что сплетаются и нарастают вокруг них, подобно липкой паутине.

Самый одаренный сын Слизерина возродился. И Джинни ждёт вместе со всем миром, гадая, какую жатву он соберет на этот раз.

Перси не хлопает дверью на прощание — вероятно, лишь потому, что считает это ниже своего достоинства. И все же «Нора» содрогается от его ухода, а в воздухе тяжелым осадком застывают злые, хлёсткие слова.

Дамблдор. Гарри. Лжецы. Глупцы.

Он забрал с собой всё до последней мелочи. Уничтожил любые свидетельства своего существования, оставив после себя пустую комнату, зияющую, словно вырванный кусок плоти.

Внизу, на кухне, тихо всхлипывает мама. Голос отца звучит глухо и безжизненно — он пытается её утешить. Пытается притвориться, будто средний сын только что не назвал его позорищем и неудачником.

«Вы выбираете не ту сторону».

Фред и Джордж, застывшие на лестничном пролете, поворачиваются друг к другу с одинаковой яростью в глазах.

— Скользкий, заносчивый, амбициозный засранец.

Гримаса Джорджа выглядит почти дикой:

— У Распределяющей шляпы точно был неудачный день, когда она запихнула этого придурка в Гриффиндор.

Фред согласно фыркает:

— Ему самое место в Слизерине.

Пролетом выше Джинни бесшумно поднимается со ступеней и скрывается в своей комнате.

* * *

Этим летом в «Нору» в любое время суток прилетают странные совы. Еще чаще в самое неподходящее время наносятся визиты разных волшебников; некоторых Джинни узнает, других она никогда раньше не видела. Детям велят не отходить далеко от дома, и даже у Фреда с Джорджем не хватает духу спорить из-за этого с матерью.

О Перси они никогда не говорят. Собственно, они вообще мало о чем говорят.

Джинни читает газеты — вытаскивает их из мусорного ведра, когда никто не видит, — но они кажутся ей вполне обычными. Прогнозы, политика и купоны. На мгновение она позволяет себе задуматься: а что, если Перси прав? Ведь если творятся ужасные вещи, если возродился злой колдун, разве об этом не написали бы на первых полосах?

Но потом она замечает, как измотан отец; как мама ни на миг не сводит глаз с фамильных часов — и вспоминает лицо Рона в ночь последнего испытания Турнира.

«Это правда. Гарри видел его».

Джинни не сомневается в этом — не по-настоящему. Просто она всегда думала, что если величайший темный волшебник всех времен вернется к жизни, то грянут великие битвы и воодушевляющие речи, а добро выстроится в ряд против зла. Но всё вокруг кажется слишком… тихим.

Гермиона появляется на их пороге, когда не прошло и двух недель каникул. Если Джинни и нужны были еще какие-то доказательства того, что мир сходит с рельсов, — теперь они у неё есть.

— Я просто не могла сидеть там и делать вид, будто ничего не происходит, — говорит Гермиона, выкладывая стопку одежды из своего чемодана.

— А что ты сказала родителям? — хочет знать Джинни. Она вспоминает приятное лицо мистера Грейнджера и его искреннюю неловкость перед лицом жизни, которую он никогда до конца не поймет. Жизни, частью которой он никогда не станет в полной мере.

«Будет война».

Гермиона бросает взгляд на газеты, разложенные на кровати Джинни.

— Не правду.

Ну разумеется.

* * *

Гермиона гостит в «Норе» всего неделю, когда за ужином отец сообщает новости.

— Мы уезжаем из «Норы», — говорит папа. Рука мамы лежит в его руке — они выступают единым фронтом. — Здесь больше небезопасно.

Это кажется немыслимым — сама идея того, что «Нора» может быть чем-то иным, кроме самого безопасного места в мире. Но эти волшебники, возникающие в камине посреди ночи, особые защитные чары по периметру участка... Родители, вероятно, надеялись, что дети их не заметят.

— Куда мы едем? — спрашивает Рон, обмениваясь с Гермионой одним из тех многозначительных, но совершенно не скрытных взглядов.

— Поживем в доме одного из членов Ордена, — отвечает папа. — Дамблдор всё устроил.

— И чей это дом? — уточняет Фред, уловив папину нарочитую уклончивость.

Мама с папой обмениваются быстрыми взглядами.

— Сириуса Блэка.

У Джинни всё внутри обрывается; перед глазами так и стоит его безумное лицо, кричащее с плакатов о розыске.

— Сириуса Блэка? — эхом отзывается Фред. — Того самого, который пытался убить Гарри в позапрошлом году?

— В прошлом это был Грюм, — поправляет Джордж.

— Липовый Грюм, — задумчиво уточняет Фред. — Точно. Я уже не успеваю следить, кто именно пытается прикончить Гарри в отдельно взятый промежуток времени.

Фред кивает:

— Судя по всему, дело популярное. Вроде спортивного клуба.

— Интересно, — подхватывает Джордж, — у них есть клубные пиджаки?

Папа откашливается.

— Мальчики, — произносит он. Стоит дать Фреду и Джорджу хоть малейший повод, и они могут продолжать до бесконечности.

— Я ничего не понимаю, — говорит Джинни. Ей хотелось признаться в этом всё лето.

Мама тянется к ней и похлопывает по руке, словно пытаясь утешить маленького ребенка, который вот-вот запутается во взрослых делах.

— Это долгая история, дорогая, но Сириус Блэк на нашей стороне. Он член Ордена.

Джинни переводит взгляд на Гермиону и Рона, замечая, что ни один из них не выглядит хоть сколько-нибудь удивленным.

— С каких это пор? — спрашивает она, и её голос невольно становится выше.

Папа спокойно встречается с ней взглядом:

— Он всегда был на нашей стороне. Всё это было лишь чудовищным недоразумением.

Недоразумение? Убийство всех тех маглов, побег из Азкабана, попытка прикончить Гарри, а заодно и её брата — пусть даже случайно? Джинни не знает, кто именно, но она убеждена: кто-то здесь точно свихнулся. Возможно, она сама.

— Мы объясним подробнее позже, — говорит папа, поднимаясь из-за стола и официально закрывая тему. — А сейчас нам нужно, чтобы вы все собрали вещи. Мы должны быть готовы к отъезду в Лондон утром.

Фред и Джордж выглядят в полном восторге.

— Провести остаток лета в городе, в доме безумного массового убийцы? Крутяк.

— Ли Джордан просто лопнет от зависти.

Лишь позже они осознают, насколько защищено это место: им не только запрещено рассказывать о нем кому-либо — они не смогли бы этого сделать, даже если бы захотели. Хранители Тайны, могущественные заклинания... А Джинни все еще ищет признаки войны, которая будто и не собирается начинаться открыто.

Она не понимает. Ни того, зачем они переезжают, ни того, чему посвящены бесконечные собрания странных волшебников, ни того, почему на самом деле ушел Перси.

И они по-прежнему об этом не говорят.

* * *

Трудно представить место, более непохожее на «Нору», чем площадь Гриммо. Здесь всё величественное и пышное — та самая элегантность, что пошла прахом, подобно заброшенному регулярному парку. Если «Нора» соткана из тепла домашнего очага, исцарапанного дерева и добротного твида — вся в заплатках, починенная и хранимая с любовью, то особняк Блэков представляет собой паутину из мрамора, бархата и тканей, названий которых Джинни даже не знает. И всё это истерто до дыр и забито многолетней пылью. Спустя несколько дней, окруженная стонущей тишиной и удушливыми тенями, она начинает забывать, каков на ощупь цвет.

Площадь Гриммо — это обитель секретов; кажется, дом сам выстроен на этом зыбком фундаменте. Джинни полагает, что это лишь справедливо, раз уж он служит штаб-квартирой Ордена. Орден Феникса — так они себя называют, и она задается вопросом, что именно в этом названии символично и из какого пепла они восстают. Она думает о том, что сказала бы об этом Смита — об этих людях, которых привели сюда ложь и истины, о которых они наотрез отказываются говорить.

Иногда она пытается спрашивать, почему газеты называют Гарри лжецом, а Дамблдора — безумцем. Мама просто выпроваживает её из кухни, а Рон с Гермионой обмениваются за её спиной мрачными взглядами.

— Тебе не о чем беспокоиться, дорогая, — повторяет мама снова и снова, будто сама отчаянно пытается в это поверить.

Джинни пишет длинные письма Смите. В одних она жалуется на родителей, на этот дом и на укус докси на пальце, который никак не заживает. В других — рассуждает о фениксах, тайных собраниях и о том, как Фред с Джорджем перешёптываются в коридорах. Однажды она исписывает почти тридцать дюймов пергамента, описывая воображаемое лето в «Норе»: тренировки в загоне, купание в реке и крошечную комнату с видом на старые деревья и простор.

Она гадает, в какой момент ложь стала звучать убедительнее правды.

Она даже пытается написать письмо Перси, но не продвигается дальше слов: «Ты, придурок...», как перед глазами снова встает заплаканное лицо матери.

Она отправляет Смите то письмо, что выстроено на фантазиях, а остальные одно за другим сжигает в камине под сверлящим взглядом глаз-бусинок Кричера у неё за спиной.

Постепенно она привыкает видеть Сириуса Блэка в коридорах и больше не чувствует, как сердце готово выскочить из груди от страха. Он именно такой — изможденный, яростный и полный надломленной энергии, каким казался на тех снимках, когда еще «пытался убить Гарри». (Только не пытался, как ей сказали, но больше почти ничего не добавили). Джинни не знает, что это значит, но именно тогда, когда Сириус улыбается, она чувствует настоящую рябь беспокойства.

В этом доме хватает и других волшебников. Потрёпанный профессор Люпин и дерганый Грозный Глаз — на этот раз настоящий. Есть даже молодёжь, вроде Тонкс. Она чуть ли не единственный человек, которому всё ещё под силу заставить кого-то рассмеяться. Остальные просто проходят мимо, словно Джинни — часть интерьера.

Впервые она осознаёт, что профессор Снейп тоже состоит в Ордене, когда сталкивается с ним в коридоре. Он стоит рядом с Сириусом, и они обмениваются колкостями, как школьники, которые так и не выросли из старых обид. Сириус явно на взводе; кажется, ещё одно слово — и он окончательно потеряет самообладание. Снейп же — само воплощение холодной невозмутимости, которая неуютно напоминает Джинни о Смите, если бы не режущая острота его слов. Она гадает: что должно произойти, чтобы Смита когда-нибудь стала настолько желчной?

Она выходит в коридор тяжелыми, нарочито шаркающими шагами, заставляя мужчин разойтись. Сириус бросает на нее короткий взгляд и, напоследок одарив Снейпа хмурым взором, исчезает в глубине дома, оставляя ее наедине с деканом.

— Профессор, — вежливо говорит Джинни. Как бы она ни привыкла его недолюбливать, он остается её учителем.

— Мисс Уизли, — произносит он, склоняя голову ровно настолько, насколько того требует этикет, словно долго в этом тренировался.

Она отвечает кивком и невольно задумывается: а что бы подумали Малфои, узнай они, что он здесь?

— Вы что-то сказали? — спрашивает Снейп, приподнимая бровь.

В ушах слышится легкое жужжание, но она отмахивается от него уверенным жестом.

— Нет, сэр.

Она проскальзывает мимо него и взлетает по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, только чтобы на следующей площадке столкнуться нос к носу с Роном и Гермионой. Она не находит в себе сил посмотреть кому-то из них в глаза.

* * *

Однажды днем появляется сам Дамблдор, усаживая Рона и Гермиону для серьезного разговора о том, что им можно и чего нельзя писать в письмах Гарри.

Джинни не считает это подслушиванием, по крайней мере, не в полной мере. Она просто проводит полевые испытания новейшего изобретения близнецов — Удлинителей ушей. И это не имеет никакого отношения к попыткам выудить ответы на вопросы, которые взрослые упорно игнорируют. Впрочем, даже при такой сноровке ясности разговор не вносит; кажется, все трое говорят на каком-то шифре, в который она не посвящена.

Дамблдор выходит первым, так внезапно и тихо, что Джинни едва успевает отшатнуться от двери. Она резко дергает за нить телесного цвета, и та мгновенно исчезает в её рукаве. План поскорее ускользнуть кажется заманчивым, но она уже достаточно хорошо усвоила грань между «выглядеть подозрительно» и «выдать всё за случайность». К тому же Дамблдор — человек занятой и, по общему мнению, слегка не от мира сего. Возможно, он её просто не заметит.

— Мисс Уизли, — произносит Дамблдор. Его взгляд безошибочно находит её в тусклом коридоре, будто он с самого начала знал, что она за дверью.

Прощай, теория о незаметности.

— Директор, — отзывается Джинни, кивая с видом, который, как она надеется, кажется невинным и почтительным.

Он, похоже, не настроен её отчитывать, и она ожидает, что он просто пойдет дальше — пройдет мимо, как делают все остальные члены Ордена. Но Дамблдор удивляет её тем, что медлит.

— Как проходят ваши каникулы, мисс Уизли?

Это вежливый вопрос, и она знает, что ей полагается ответить нечто дежурное: «Хорошо, сэр» или «Приятно отдыхаю от домашних заданий, сэр». Но всё, о чем она может думать, — это секретные собрания, закрытые двери и яростный шепот. То, как люди в этом доме ведут беседы, которые, кажется, касаются чего угодно, кроме самих произносимых слов.

Поэтому вместо этого Джинни хмурится и честно признает:

— Запутанно.

Обе брови Дамблдора приподнимаются, а глаза за стеклами очков-половинок вспыхивают так, словно она произнесла нечто гениальное, а не нечто глупое и детское. Он понимающе кивает, слегка склоняясь к ней, как заговорщик.

— Рад узнать, что я нахожусь в столь достойной компании.

Джинни смотрит на него в ответ, не понимая, должно ли её утешать или попросту пугать то, что человек масштаба Дамблдора тоже пребывает в замешательстве.

— Возможно, остаток лета окажется более проясняющим, — говорит он, улыбаясь на прощание.

Джинни чувствует, как по спине пробегает озноб. Почему-то эта перспектива — ясность — кажется ей теперь не менее тревожной, чем неведение.

* * *

Гарри прибывает через три недели после их приезда. Во многих смыслах это похоже на шторм, который долго копился на горизонте и наконец разразился: его ярость прошивает сумрак дома, а голос заставляет стены на площади Гриммо дрожать. В глубине души Джинни самую малость завидует этой истерике. Он неистовствует, хлопает дверями и требует тех самых ответов, которых она ждала всё лето.

Она надеется, что, возможно, и сама наконец получит хоть крупицу правды, пока они сидят на кухне и слушают, как Сириус объясняет, почему газеты выставляют Гарри лжецом. Джинни наблюдает, как каменеет лицо Гарри, и слишком хорошо помнит, каково это — когда весь мир ополчается против тебя.

Но мама выпроваживает её, стоит Сириусу заговорить об Ордене и его секретах. Отправляет в постель, как маленькую девочку. Джинни уходит без тени смирения; она тащится через силу, нарочито волоча ноги и безмолвно свирепея.

Она не знает, чего в ней больше — жгучей обиды или мрачного удовлетворения от того, что мама всё же приняла меры предосторожности и заперла дверь её комнаты. Очевидно, она в курсе их шпионских игр. По крайней мере, матери хватило такта не произнести: «Это для твоего же блага».

Джинни сидит в четырех стенах, предаваясь фантазиям о том, как она хватает метлу, выскальзывает в окно и больше никогда не возвращается. Жаль только, что фантазии не имеют веса.

— Рассказывай, — бросает Джинни в темноту позже той же ночью, зная, что Гермиона лишь притворяется спящей.

Пауза затягивается, становясь почти осязаемой.

— Рассказать что?

Джинни переворачивается на бок, пытаясь разглядеть её силуэт.

— Всё.

Она притворяется, что не замечает тени нерешительности, промелькнувшей на лице Гермионы, этого мимолетного момента сомнения. Она запрещает себе анализировать, что за ним стоит: забота о её «юном возрасте» (как же!) или нечто совсем иное. Например, недоверие.

— Пожалуйста, — произносит Джинни, ненавидя себя за просящие нотки, просочившиеся в голос.

И Гермиона начинает шептать.

* * *

Гарри быстро осваивается среди них, разрываясь между бесплодными попытками шпионить за Орденом и еще более тщетными попытками избежать уборки. Покончив со спальнями, они перешли к странной анфиладе комнат, лишенных, казалось бы, всякого практического смысла. Джинни полагает, что богачам просто приходится выдумывать назначение для всего этого лишнего пространства, чтобы не сойти с ума.

Проходит всего час после обеда, когда маму вызывают для разговора с кем-то из Ордена. Не успевает за ней закрыться дверь, как Фред и Джордж с громким хлопком аппарируют в свою комнату, оставляя Джинни, Рона, Гермиону и Гарри в одиночестве на пыльной террасе.

— Придурки, — бормочет Рон.

Джинни согласно хмыкает, думая о том, с каким наслаждением она встретит свое семнадцатилетие и возможность колдовать, когда заблагорассудится.

Рон, потеряв бдительность, беспечно откидывает крышку ветхого бюро. Гермиона тут же хлопает его по руке:

— Осторожнее! Мы понятия не имеем, что там может быть спрятано!

— Ну да, конечно, — пренебрежительно бросает Рон, подбирая старомодную перьевую ручку. — Чистое зло, все эти зачуханные старые вещицы.

В то же мгновение ручка взрывается прямо Рону в лицо.

Рон вопит от негодования: из его глаза течет густая, жирная тушь. Джинни и Гарри вскакивают, но Гермиона уже тут как тут — она прижимает платок к лицу Рона, ни на секунду не прекращая его отчитывать. Джинни разрывается между сочувствием и желанием расхохотаться; когда становится ясно, что брату не грозит ничего, кроме нелепого вида, она довольно безуспешно пытается спрятать смешок в рукаве.

— Надо отвести его вниз, — распоряжается Гермиона, поднимая Рона на ноги и решительно увлекая к двери.

Гарри нерешительно оглядывается на Джинни.

— Я останусь, — говорит он. Видимо, он решил, что оставлять её одну в комнате, полной взрывоопасного хлама, — не лучшая затея. Впрочем, по его тону ясно: он и сам предпочел бы сейчас оказаться в любом другом месте на планете. Что ж, Джинни полагает, что обижаться тут не на что — чувства взаимны.

Гермиона кивает и выводит Рона в коридор; эхо его приглушенных стенаний затихает вдали. Джинни снова садится, точным щелчком отправляя расшитую подушку в сторону мусорной корзины.

— Постоянная бдительность! — рявкает она, безупречно подражая Грозному Глазу.

Гарри резко оборачивается, глядя на неё с нескрываемым удивлением.

— Что? — спрашивает она, невозмутимо стряхивая паутину с пальцев. Это место просто отвратительно.

— Ты прозвучала точь-в-точь как он.

Джинни лишь пожимает плечами:

— Ты ещё не слышал мою мадам Пинс.

Гарри бросает на неё странный взгляд — кажется, он искренне забавлен вопреки собственной воле. Джинни закатывает глаза и возвращается к уборке.

Некоторое время они работают в тишине, прерываемой лишь редкими возгласами брезгливости и грохотом очередного артефакта, летящего в ведро. Один раз в дверях забредает Кричер — ровно на столько, чтобы просверлить Джинни взглядом своих глазенок-бусинок и пробормотать что-то о «самом младшем отродье предателей крови».

Джинни отвечает ему своим лучшим ледяным взглядом, вдохновленным Теодорой.

Когда эльф уходит, она вытаскивает из недр подгнившего шкафа небольшой пыльный сундучок. Уродливая вещица: снаружи настолько ржавая и выцветшая, что не разобрать — дерево это или металл. В руках он ощущается как нечто неправильное, чужеродное. Джинни собирается отставить его в сторону, но большой палец случайно задевает защелку, и крышка бесшумно откидывается.

Она проводит пальцем по изящному резному краю, не в силах отвести глаз от алого бархата, которым сундучок выстлан изнутри. Джинни медленно моргает и опускается на пятки; в голове начинает нарастать мерный, убаюкивающий гул. Внутри всё кажется таким красивым и мягким, таким… правильным. Тело расслабляется, конечности наливаются тяжестью, словно в них больше нет костей.

Всё так хорошо. Промежутки между мыслями становятся длиннее, мягче и…

Крышка с грохотом захлопывается. Джинни испуганно вздрагивает, приходя в себя. Над ней стоит Гарри, его рука всё ещё лежит на коробке.

— Джинни? — спрашивает он, тревожно всматриваясь в её лицо. — Ты в порядке?

Она с трудом сглатывает, чувствуя горечь, разлившуюся в глубине горла.

— Ты просто… как будто застыла и смотрела в никуда.

Она коротко кивает.

— Думаю, он проклят, — говорит она, ненавидя едва заметную дрожь в собственном голосе.

Джинни позволяет Гарри забрать у нее сундучок; он отставляет его в сторону, чтобы позже с ним разобрался кто-то из взрослых. Ей приходит в голову, как глупо было заниматься уборкой без Фреда и Джорджа, учитывая, что ни она, ни Гарри не имеют права пользоваться палочками.

Она вытирает влажные ладони о джинсы, словно пытаясь избавиться от самого ощущения ржавого металла. Проблема была не в том, что этот транс был ужасен, а в том, насколько знакомым он показался — будто призрак прошел по её могиле. Это единственное, о чем она запрещала себе по-настоящему думать: тот факт, что раз Волан-де-Морт вернулся, значит, где-то там снова жив и Том.

Сердце Джинни замирает.

Гарри возвращается к работе, но продолжает бросать на неё обеспокоенные взгляды через плечо. Она заставляет себя двигаться дальше, к следующей полке, осторожно ссыпая в мешок коллекцию запыленных пуговиц и наперстков.

— Ждешь квиддич в этом году? — спрашивает Гарри спустя время, явно пытаясь разрядить обстановку.

Джинни кивает, благодарная за смену темы:

— Больше, чем ты можешь представить.

— Полагаю, у нас обоих в этом году будут новые капитаны, — замечает он. Оливер Вуд и Маркус Флинт выпустились в конце прошлого года.

Джинни остается только молиться, чтобы капитанский значок достался Блетчли. Если его получит Малфой, у неё не останется ни единого шанса снова попасть в сборную. Она стонет, пряча лицо в ладони. Гарри может быть уверен в своем месте Ловца, кто бы ни возглавил Гриффиндор, но Джинни слишком хорошо помнит, каких трудов ей стоило пробиться в команду в первый раз.

— Ты чего? — спрашивает Гарри.

Она качает головой.

— Этим летом мне не удалось провести ни одной тренировки. Отборочные станут катастрофой.

— Ты лучшая охотница в своей команде, — говорит Гарри. — Было бы полным безумием не оставить тебя в составе.

Джинни оборачивается и в искреннем удивлении смотрит на него. Он лишь пожимает плечами.

— Вуд вел статистику по всем командам. Заставлял нас зубрить её перед каждым матчем.

— Кто бы сомневался, — произносит она с ухмылкой, вспоминая байки близнецов об одержимом вратаре Гриффиндора.

Гарри улыбается:

— Ну, ты же знаешь, что сказал бы на это Грозный Глаз.

Джинни кажется, она догадывается.

— «Знай своего врага»?

Улыбка Гарри гаснет, он слегка хмурится:

— Что-то в этом роде.

— Джинни! — голос мамы доносится снизу и эхом поднимается по лестнице.

Сердце Джинни уходит в пятки.

— О нет...

— Что такое? — спрашивает Гарри, лихорадочно озираясь в поисках очередной зловещей штуковины.

Джинни обреченно бросает в корзину кухонное полотенце в подозрительных пятнах.

— Мама, — поясняет она, косясь на платяной шкаф и прикидывая, достаточно ли он велик, чтобы в нем спрятаться, или он просто услужливо поглотит её и перенесет на безопасное расстояние. — Она всё лето пытается заставить меня учиться вязать.

— Вязать? — эхом отзывается Гарри, разрываясь между весельем и недоумением.

Она кивает, чувствуя, как в груди нарастает волна тихого ужаса. На пороге появляется мама — руки в боки, во взгляде привычное неодобрение.

— Вот ты где, Джинни. Ты должна была прийти и помочь мне еще полчаса назад.

Очередная обязанность, которую Джинни усердно и крайне своевременно «позабыла». Она не уверена, что на этот раз ей удастся выкрутиться. Где же взрывающаяся ручка, когда она так нужна?

— Простите, миссис Уизли, — внезапно вмешивается Гарри, округлив глаза с самым невинным видом. — Это моя вина. Я подумал, что будет безопаснее, если никто из нас не будет убираться в одиночку. — Он бросает быстрый взгляд на Джинни. — Постоянная бдительность, ну, вы понимаете.

Выражение лица мамы мгновенно смягчается. До Джинни доходит, что Гарри прекрасно осознает, какое влияние он имеет на её мать, и явно не гнушается этим пользоваться.

— О! Разумеется, дорогой. Это очень мудрая мера предосторожности. Джинни поможет мне позже.

Мама одаряет дочь сияющим взглядом — за её «предусмотрительность» и трогательную заботу о безопасности Гарри. В общем и целом, разыграно просто блестяще.

Однако после ухода мамы Гарри выглядит уж слишком довольным собой, так что Джинни просто не может удержаться. Прижав руку к груди, она произносит с придыханием:

— Мой герой!

Гарри моргает, глядя на неё с искренним смятением, пока Джинни не выдерживает и не начинает хохотать.

— Что тут смешного? — требует ответа Рон, снова появляясь в дверях вместе с Гермионой. Он всё ещё прижимает руку к глазу, кожа вокруг которого покраснела, будто от усердного трения.

— Ничего, — отмахивается Джинни, пытаясь перевести дух.

Рон хмурится и недовольно плюхается на изъеденную молью кушетку.

— Терпеть не могу этот чертов дом.

Джинни поворачивается обратно к шкафу.

— Постоянная бдительность! — снова рявкает она.

За спиной она слышит негромкий, но искренний смешок Гарри.

* * *

Остаток лета превращается в своего рода отупляющую рутину: они медленно покоряют дом, отвоевывая у него одну пыльную и опасную комнату за другой. Судя по не менее опасным взрывам и едким запахам, доносящимся из спальни близнецов, их собственные секретные проекты тоже продвигаются успешно.

Вскоре приходят письма из школы, и наступает время собираться в путь.

Джинни решает как следует разобрать свой сундук — чего она толком не делала с тех самых пор, как впервые паковала вещи в Хогвартс. Похоже, за эти недели бесконечная уборка стала её второй натурой. Мама бы так гордилась! Даже при том, что Джинни так и не позволила заманить себя ни на один урок вязания.

Тонкс помогает ей — отчасти чтобы развлечь Джинни своими любимыми смешными рожицами, а отчасти потому, что она только что что-то разбила на кухне, и миссис Уизли не очень-то вежливо попросила её находиться где угодно, только не рядом с ней. Приятно осознавать, что Джинни — не единственная, кого мать считает катастрофой в домашнем хозяйстве.

Разбирать школьный сундук — всё равно что проводить раскопки собственной жизни. Сверху — мантия, книги, запасы для зельеварения, перья и пергамент. Ближе к середине обнаруживается квиддичное снаряжение; Джинни аккуратно перекладывает форму, откладывая её в сторону с болезненным уколом тоски. И только на самом дне она находит гриффиндорский шарф, который мама связала ей к первому курсу. Вытянув его на свет, Джинни видит старое чернильное пятно, безобразно расплывшееся по желтым и бордовым полосам.

Тонкс забирает шарф и несколькими резкими взмахами палочки вытягивает въевшиеся чернила. Она пытается вернуть его, но Джинни лишь качает головой.

— Положи к вещам Гермионы, — говорит Джинни. Ей он всё равно больше никогда не пригодится.

Тонкс без лишних слов запихивает его в пугающе упорядоченный сундук Гермионы. Джинни наблюдает, как она вычищает дно её собственного сундука и начинает методично — насколько это возможно для Тонкс — складывать вещи обратно.

— Моя мать училась на Слизерине, — вскользь замечает Тонкс.

Джинни ищет в её словах осуждение или скрытый мотив, но та просто смотрит на неё. Этот факт повисает между ними, словно пара непарных носков, которые под управлением палочки Тонкс скорее подвергались пытке, чем аккуратно сворачивались.

— Да? — отзывается Джинни, заталкивая свой зеленый шарф и перчатки прямо в котел.

— Ага. — Тонкс взмахивает кистью, и носки влетают в сундук.

— Она была разочарована? — спрашивает Джинни, запинаясь на полуслове в запоздалой попытке проявить деликатность.

— Тем, что меня распределили на Хаффлпафф? — заканчивает за неё Тонкс.

Джинни не удается скрыть невольную дрожь.

— Ну да.

Тонкс качает головой:

— С чего бы ей расстраиваться? Это всего лишь факультет.

Сощурившись от концентрации, она заставляет свои волосы удлиниться и стать серебристыми, с вплетенным в них едва заметным зеленым отливом.

Если бы всё и правда было так просто.

* * *

На Кингс-Кросс они все вместе грузятся в поезд. Мама обнимает и целует их с каким-то особенным надрывом, раз за разом, словно не может надышаться. Оказавшись внутри, близнецы тут же исчезают вместе с Ли, а Гермиона и Рон, бросив на Гарри виноватые взгляды, отделяются, чтобы отправиться в специальный вагон для старост.

Гарри старается делать вид, что ему всё равно, но без этих двоих он выглядит потерянным. Вдобавок другие ученики открыто пялятся на него и перешептываются, стоит ему пройти мимо. Джинни медлит, прежде чем уйти. Она и сама не знает, зачем — не то чтобы Гарри пошел бы за ней в слизеринский отсек, даже если бы она предложила.

В этот момент Гарри замечает другого парня со своего курса, и на его лице проступает явное облегчение. Он вскидывает руку в приветствии.

— Я пойду... — говорит Гарри, неопределенно указывая вдоль состава.

Джинни улыбается:

— Конечно. Мне тоже пора. — Она кивает в противоположную сторону.

— Ну, тогда ладно, — говорит он. — Увидимся.

Только оба они знают: скорее всего, нет.

Джинни тащит сундук мимо купе когтевранцев, но, не заметив среди них Луны, проходит мимо, не останавливаясь. Почти у самого начала состава начинают попадаться знакомые лица с её факультета; время от времени она отвечает на скупые приветствия. Компанию Драко она минует в полном молчании.

Внезапно она замечает Блетчли — ровно на столько, чтобы разглядеть золотой капитанский значок у него на груди. Джинни замирает и испускает долгий, полный облегчения вздох.

Чуть дальше из купе показывается Смита.

— Джинни.

— Привет, — отзывается Джинни, порывисто обнимая подругу. — Как ты?

— В порядке, — говорит та, отстраняясь и бросая на Джинни долгий испытующий взгляд. — По большей части мне любопытно.

— Любопытно? — переспрашивает Джинни, потянувшись вверх, чтобы забросить сундук на багажную полку.

— Да. О том, чем ты на самом деле занималась этим летом.

Джинни замирает, едва не выпустив сундук из рук. Смита делает шаг вперед и помогает ей задвинуть его на место. Джинни отправила то письмо, полное выдуманных восторгов, только потому, что никак не могла сказать правду, а сухое «ничего» заставило бы Смиту волноваться. Похоже, она переиграла саму себя.

— Так заметно, да?

— Ну, — произносит Смита, и уголок её губ вздрагивает; в этот миг кажется, будто с их последней встречи не прошло и дня. — Ты никогда не бываешь настолько жизнерадостной.

Джинни невольно смеется:

— Сдала себя с потрохами.

Смита понимающе кивает, и в её глазах пляшут привычные веселые искорки.

Дверь купе с грохотом отъезжает в сторону.

— Эй! Вы, птички, собираетесь весь путь провести здесь, обмениваясь сплетнями?

Джинни оборачивается и видит Тобиаса, который едва ли не наполовину высунулся в коридор.

— А что, чувствуешь себя обделенным? — парирует она. — Мы-то знаем, как ты сам обожаешь сплетни.

Он бросает на нее притворно свирепый взгляд, а она лишь широко улыбается в ответ — вполне подходящее приветствие после долгой разлуки.

— Мы сейчас зайдем, — обещает Смита.

Тобиас многозначительно поигрывает бровями и ныряет обратно в купе.

— О твоем таинственном лете мы поговорим позже, — добавляет Смита, понизив голос.

Джинни кивает, чувствуя странное, глубокое облегчение. Она снова дома.

Внутри купе группа третьекурсников и четверокурсников увлечена азартной игрой во взрывные карты. Оскорблениями они перебрасываются чаще, чем картами, но это совсем не похоже на шумные потасовки её братьев — здесь всё звучит методично и едко. Джинни ловит себя на мысли, что на самом деле тут восхищаются не мастерством игрока, а умением вплести самое тонкое и болезненное замечание между ходами.

Никто из парней даже не отрывается от игры, так что Джинни не утруждает себя приветствиями. Она просто садится рядом со Смитой, поближе к остальным девочкам.

— Привет, Джинни, — произносит одна из третьекурсниц.

Джинни улыбается:

— Привет, Кэролайн. Как прошло лето?

Кэролайн кривится, но тут же выпрямляется, словно по привычке ожидая выговора за проявленную слабость.

— Нормально, я полагаю.

Девушка, сидящая рядом, касается колена Кэролайн — мимолетный жест, почти незаметный, но явно призванный утешить.

— Зато Тори этим летом купили новый инструмент, — говорит Кэролайн, оживляясь и поворачиваясь к своей спутнице.

Астория (судя по всему, только Кэролайн позволялось называть ее «Тори») бросает быстрый взгляд на парней, но те по-прежнему не обращают на девочек ни малейшего внимания.

Поздней ночью, когда в гостиной Слизерина воцарялась тишина, иногда можно было услышать глубокую вибрацию виолончели, доносящуюся откуда-то из глубины спален — словно густой человеческий тенор, звучащий в самой темноте. Джинни слышала слухи о музыкальном таланте Астории, пусть даже его редко признавали за пределами безопасных стен их комнат.

— Что за инструмент? — спрашивает Смита, подаваясь вперед и понижая голос.

Астория приоткрывает небольшой футляр размером не больше коробки для ланча, позволяя им заглянуть внутрь. Джинни едва различает золотистый отблеск изогнутой рамы и туго натянутые струны, уходящие в бездонную пустоту под ними.

— Арфа, — шепчет Астория, и её глаза светятся подлинным восторгом. — Отец привез её мне с континента.

— О? — спрашивает Смита. — Он путешествовал?

Нежная кожа Астории едва заметно розовеет.

— По делам.

В этой заминке ровно столько неуверенности, чтобы Джинни поняла: та лжет. Но недостаточно, чтобы понять — почему.

Джинни улыбается:

— Не терпится услышать твою игру.

— О, нет, — Астория поспешно качает головой. — Я пока только учусь.

Они переходят к более безобидным темам. Джинни плетет свои истории о бесконечных днях, проведённых на метле в саду; Смита милостиво пропускает эту ложь мимо ушей, а Кэролайн слушает с восторженной завистью.

Может, в этом году она и решится прийти на отборочные, но Джинни почему-то в этом сомневается. Судя по всему, мать Кэролайн не считает квиддич подходящим занятием для леди. Джинни всё ещё помнит Кэролайн первокурсницей — как та смотрела на неё широко распахнутыми от изумления глазами: на первую девочку в команде Слизерина за целое десятилетие. Это было печальное напоминание о том, как быстро гаснут чужие мечты под чужим давлением.

На другом конце купе игра мальчишек заканчивается дождём из искр; монеты, вещи и колкости переходят от проигравших к победителям. Тобиас, раскрасневшийся от триумфа, по-хозяйски плюхается между Кэролайн и Асторией, закидывая руки им на плечи.

— И о чём это мы тут толкуем? — спрашивает он.

Астория переводит на него свой фирменный ледяной взгляд.

— О новых проклятиях, которые выучили за лето. Хочешь стать добровольцем?

Тобиас смеется, но осторожно, палец за пальцем, убирает руку с плеча Астории.

— Понял, намек принят.

— Придурок, — весело бормочет Джинни.

— Ну-ну, Джиневра, — отзывается Тобиас. — Не ревнуй. Тебе я позволю проклясть меня в любое время дня и ночи.

Девочки дружно закатывают глаза. И вот так, в одно мгновение, Джинни окончательно понимает — она дома.

Распределяющая шляпа в этом году явно в ударе. Джинни не припомнит, чтобы её песня когда-либо прежде была настолько длинной. Первокурсники нервно переминаются с ноги на ногу, а в животах у всех остальных нарастает голодное урчание.

— Да кончай ты уже, — ворчит Тобиас.

Сама же Джинни, вопреки обыкновению, прислушивается к словам шляпы с нескрываемым интересом. (Вполне возможно, она всё ещё не до конца её простила, как бы по-детски это ни звучало). Главным образом потому, что в этот раз шляпа, кажется, забрела на совершенно новую территорию.

Поймите риск, прочтите знаки,

Что нам история дает:

Враг внешний, лютый и жестокий,

На Хогвартс гибелью идет.

Должны мы стать единым целым,

Иначе рухнем изнутри.

Я вас звала, я вас предупреждала...

Начнем же распределение. Раз, два, три.

Джинни оглядывается по сторонам, гадая, как остальные воспримут это неожиданное предостережение. Но у большинства учеников взгляды уже остекленели, а кто-то и вовсе шепчется с друзьями, которых не видел долгие месяцы. Кажется, предупреждение о смертельной опасности пролетело совершенно мимо их ушей. Впрочем, она едва ли может их за это винить.

Наконец последнего ученика распределяют по факультетам, и Тобиас потирает руки в предвкушении пира. Однако ему приходится ждать еще дольше: новая профессор Защиты от Темных искусств решительно прокладывает себе путь к трибуне под невозмутимым взглядом Дамблдора.

— Да ладно вам! — страдальчески стонет Тобиас.

Она вся в розовом, и голос её звучит именно так, как и должен у человека, окутанного розовым: сплошное хихиканье, писк и манера общения с подростками как с несмышлеными карапузами. Она разглагольствует о переменах, подрезании сухих ветвей и стремлении к совершенству. Спустя какое-то время Джинни начинает искать глазами реакцию Дамблдора, но тот безмятежен как всегда — лишь слегка покачивается с пятки на носок, будто напевая что-то себе под нос.

Амбридж наконец замолкает и замирает в выжидательной позе, словно в предвкушении аплодисментов. Со стороны стола Хаффлпаффа доносится одинокое вежливое похлопывание. Тобиас вздрагивает от этого звука, будто внезапно очнувшись от транса.

— Это что сейчас было? — вполголоса бормочет Смита.

Джинни лишь качает головой, пребывая в не меньшем замешательстве. В этот момент на столах появляется еда, и слизеринцы быстро забывают о розовом безумии, которое воплощает в себе Долорес Амбридж.

Сытые, довольные и пополнившиеся десятью новыми первокурсниками, они направляются к своим спальням. Джинни проходит мимо Драко и его свиты — достаточно близко, чтобы заметить, как они склонили головы друг к другу. Их взгляды враждебны; они то и дело косятся в её сторону. Джинни знает: времена, когда Драко мог открыто её изводить, остались в прошлом, но это вовсе не значит, что ей не придётся постоянно оглядываться.

Она смотрит прямо на них, вкладывая в этот взгляд всю свою твердость и отказываясь проявлять даже тень беспокойства. Это единственное оружие, доступное ей сейчас.

По мере приближения к подземельям Джинни чувствует, как в затылке нарастает напряжение, а шаги становятся всё тяжелее. Она невольно сжимается, переступая порог гостиной.

Всё выглядит точно так же, как и прежде.

— Джинни? — зовет Смита, оборачиваясь.

Джинни и сама не знает, на что рассчитывала: на гигантские знамена с Черными метками, тайные знаки или заговорщицкие шепотки по углам? Право слово, ничего не может быть нелепее.

Она встряхивает головой и следует за Смитой в их общую спальню.

* * *

Каждое утро Джинни просыпается с одной мыслью и первым делом проверяет доску объявлений в гостиной. На первой неделе новостей об отборочных нет. С Блетчли она больше не разговаривала, если не считать того раза, когда они едва не столкнулись в коридоре и обменялись короткими приветствиями. Эта неопределенность начинает всерьез сводить её с ума.

Каждый день после уроков она отправляется на поле. Джинни прогоняет серию упражнений, пытаясь стряхнуть оцепенение после долгого года и целого лета без квиддича. Она изматывает себя до тех пор, пока пустой желудок не начинает протестовать, и влетает в Большой зал в самый последний момент, только чтобы не пропустить ужин окончательно.

По вечерам она отчаянно борется со сном, продираясь сквозь горы домашней работы, которую профессора наваливают на них с каким-то особым злорадством.

Ближе к концу недели Тобиас ощутимо толкает её локтем в бок.

— Слышала? Говорят, Поттер окончательно слетел с катушек на уроке Амбридж.

Джинни щурится, вчитываясь в собственное эссе по заклинаниям переключения, совершенно не желая отвлекаться.

— Что?

Тобиас толкает её снова — ему явно не терпится увидеть на её лице хоть каплю интереса.

— Начал орать, что Тёмный Лорд вернулся и убил Диггори.

Джинни отрывается от пергамента и переводит взгляд на друга.

— Серьёзно?

Она слишком хорошо помнит выражение лица Гарри, когда Люпин и остальные объясняли, почему магический мир считает его и Дамблдора сумасшедшими. Она не удивлена тем, что он сорвался. Она просто не уверена, что это лучшая тактика в нынешних условиях.

— Псих, — бросает Тобиас, сокрушенно качая головой.

— И что она сделала? — спрашивает Смита.

Тобиас пренебрежительно машет рукой.

— О, влепила ему целую вечность отработок. Вроде как заставила писать строчки.

Они понимающе посмеиваются: в этом мало приятного, но всё же это не поход в Запретный лес и не чистка туалетов в подземельях.

— Но говорят, она и сама вышла из себя, — добавляет Тобиас с задумчивым видом. — Хотел бы я на это посмотреть.

Джинни издает неопределенный согласный звук. У неё есть дела поважнее, чем профессора в розовом и очередные злоключения Гарри Поттера.

* * *

Наконец в субботу на доске объявлений появляется заветный листок: отборочные в команду по квиддичу назначены на вторую половину дня среды.

Когда приходит время, Джинни выстраивается в ряд вместе с остальными кандидатами, изо всех сил стараясь не замечать, насколько выше неё почти каждый из присутствующих. Блетчли, выходя на поле, мерит её странным, нечитаемым взглядом, но у неё просто нет сил гадать, что он означает — она слишком сосредоточена на том, чтобы не позволить себя запугать.

Блетчли начинает с того, что расставляет тех немногих, кто метит в запасные вратари, перед кольцами.

— Уизли! — выкрикивает он.

— Да? — отзывается она, делая шаг вперед и стараясь не показать, что резкий окрик застал её врасплох.

Он коротко мотает головой в сторону дальних колец, где зависли будущие вратари.

— Сделай каждому по пять бросков.

Джинни кивает, пропуская мимо ушей недовольный ропот конкурентов, и вскакивает на метлу. В воздухе всё всегда становится проще. Каждому вратарю она дает по «пробному» первому мячу просто, чтобы нащупать их слабые места, и с каждым разом увеличивает сложность. Лишь немногие отбивают второй бросок, и только один справляется с третьим. На четвертом и пятом никто из них не успевает даже руку вскинуть.

К тому времени как она заканчивает, по её спине стекает тонкая струйка пота, но единственное, чего ей хочется, — это продолжать.

Блетчли отзывает их вниз и сам занимает позицию у колец. Он дает каждому из потенциальных охотников по пять попыток, с ленивой легкостью отражая большинство мячей. Лишь пару раз ему приходится вытягиваться в струнку, едва успевая отбить квоффл кончиками пальцев. Один из таких мячей забрасывает Уоррингтон. Джинни всегда знала, что он хорош, когда берется за ум. Есть и другие претенденты, которые её удивляют, и она изо всех сил старается не выпускать их из виду.

Когда подходит её очередь, Джинни не тратит время на «пробные» броски. Каждую попытку она меняет всё: угол атаки, траекторию захода, скорость. Блетчли к этому моменту наверняка измотан — он только что выдержал десять серий подряд, что, вероятно, и объясняет те два мяча, которые ей удается прошить мимо него прямо в кольца.

Некоторые игроки окидывают её злобными взглядами, перешептываясь и прикрывая рты ладонями, пока ждут окончания испытаний.

Загонщики представляют собой предсказуемую компанию громил разной степени неуклюжести. К своему разочарованию, Джинни не видит никого, кто обладал бы хоть каплей изящества или сообразительности — качеств, которые на этой позиции могли бы стать решающим преимуществом. Тем не менее пара человек подает надежды, хотя совершенно очевидно, что Блетчли выберет Крэбба и Гойла. В конце концов, должны же быть хоть какие-то плюсы в дружбе с Малфоем.

Джинни замирает, старательно удерживая лицо неподвижным, когда осознаёт, что отбора на позицию Ловца даже не будет. Драко и эти чёртовы мётлы — неоспоримый аргумент в пользу его «незаменимости».

В самом конце испытаний Блетчли подходит к ней вплотную.

— Ну, что скажешь, Шестая?

Джинни мысленно возвращается к вратарям, на которых проводила разминку. Ни один из них не впечатлил — редкий счастливчик сумел отбить хотя бы один её мяч. Впрочем, пока на воротах стоит сам Блетчли, это не так уж важно. Она лишь пожимает плечами:

— Мартин и Гилберт могли бы стать неплохими... через пару лет.

Блетчли смотрит на неё как на идиотку.

— Я про двух других охотников, тупица.

Она ошеломлённо таращится на него, но быстро берет себя в руки. Джинни заставляет себя ответить на вопрос, хотя часть её сознания буквально ликует от дикого, неистового восторга.

Двух других охотников.

— Томпсон, — говорит она, и это решение кажется ей единственно верным.

Он на два года старше Джинни и уже приличное время числился в запасе. Он не блещет эффектными трюками и вряд ли когда-нибудь станет профессиональным игроком, но у него на плечах трезвая голова и, что ещё важнее, он, кажется, совершенно не злится на Джинни за то, что Блетчли к ней прислушивается.

Капитан кивает с задумчивым видом.

— А Уоррингтон?

— Да.

Она всё равно немного удивляется, когда обнаруживает, что Блетчли действительно последовал её совету: список команды уже вечером красуется на доске объявлений в гостиной. Пробегая глазами по именам, Джинни признаёт: ей хотелось бы видеть на месте Ловца кого-то поспособнее, а на позициях загонщиков — ребят посообразительнее, но в нынешнем составе наметился многообещающий баланс.

Возможно, это действительно будет их год.

Джинни улыбается.

* * *

Теперь, когда ее судьба в квиддиче определена, всё остальное кажется чуть более выполнимым. Спорт и раньше служил ей якорем, и она благодарна за то, что он снова у нее есть. Если бы нашлась какая-то иная причина отменить игры в этом году, Джинни, пожалуй, окончательно вышла бы из себя.

Она уже собирается на тренировку, когда ее окликает Гермиона. Волосы той растрепаны, дыхание сбито — похоже, она носилась по всему замку.

— Гермиона? — спрашивает Джинни, удивленная решительным блеском в ее глазах. Обычно такой взгляд Гермиона приберегает для попыток отговорить Рона от очередной авантюры.

— В следующую субботу мы устраиваем встречу в «Кабаньей голове», — произносит та вполголоса, затравленно оглядываясь по сторонам.

В «Кабаньей голове»? Это что, проверка на смелость?

— Что еще за встреча?

Голос Гермионы становится еще тише:

— Мы хотим основать клуб защиты.

Брови Джинни взлетают вверх.

— Ну, — язвительно бросает Гермиона, — мы все понимаем, что уроки Амбридж бесполезны.

— Это правда, — вынуждена признать Джинни.

Однако она не уверена, что брать на себя еще больше нагрузки в свободное время — правильный выход. В этом вся Гермиона: основать академический кружок в ответ на некомпетентность учителя. Должно быть, она всерьез переживает из-за СОВ.

Гермиона наклоняется к ней ближе, и лицо ее суровеет:

— Ты ведь понимаешь, почему это важно.

Джинни поджимает губы, прекрасно понимая, на что намекает Гермиона. Единственная проблема в том, что она вовсе не уверена в исключительной важности этой затеи. Всё, чем она располагает, — это те туманные сведения, которыми Гермиона поделилась той единственной ночью: расплывчатые догадки о секретном оружии и членах Ордена, по очереди охраняющих Гарри. И Тёмный Лорд, который якобы восстал из мертвых, но при этом до сих пор нигде не объявился.

В Хогвартсе всё идёт своим чередом, как и всегда, — разве это не должно хоть о чём-то говорить?

— Увидимся? — спрашивает Гермиона; её внимание уже переключилось на пятикурсницу с Хаффлпаффа, которую она пытается незаметно подозвать.

Она не задерживается, чтобы дождаться согласия. Джинни провожает её взглядом, в нерешительности закусив губу, но мгновение спустя встряхивается. У неё нет времени разбираться в странностях Гермионы.

Сейчас есть проблемы посерьёзнее — например, опоздание на тренировку по квиддичу.

* * *

Джинни практически игнорирует Образовательный декрет номер двадцать три, когда тот заполоняет собой весь замок. Какое ей дело до какого-то там Генерального инспектора?

Возможно, удели она ему чуть больше внимания, её бы не так удивило появление Амбридж, которая вплывает в класс профессора Бербидж прямо посреди урока магловедения. Тема была банковские системы маглов: как делать так, чтобы деньги возникали из ниоткуда и исчезали из чужих карманов. Джинни-то всегда думала, что маглы не верят в магию.

Амбридж заявляется с опозданием, и это само по себе раздражает, но в воздухе виснет нечто более неприятное. Бербидж изо всех сил делает вид, будто инспектора вовсе нет в кабинете; при этом её спина каменеет, а голос становится заметно громче.

Впрочем, Амбридж это нисколько не смущает. Она прочищает горло тем самым мерзким коротким «кхм-кхм», которое Джинни с огромным удовольствием попрактикует позже в гостиной.

— В качестве Генерального инспектора, — произносит Амбридж, бесцеремонно перебивая Бербидж. Её приторно-сладкий голос каким-то образом умудряется заглушить речь профессора. — Я провожу аттестацию всего преподавательского состава. — Она растягивает губы в улыбке. — Мы должны быть уверены, что образовательные стандарты соблюдаются в полной мере.

Бербидж шумно вдыхает и коротко кивает:

— Я получила вашу записку, Долорес. Теперь я могу продолжать?

Улыбка сползает с лица Амбридж, и она склоняет голову над планшетом в своих руках. Она что-то записывает нарочито медленно. Проходит пара томительных минут, в течение которых студенты недоуменно переглядываются, пораженные таким поворотом событий. Только после этого Амбридж наконец кивает и бросает:

— Продолжайте.

Взгляд Бербидж обходит класс, и студенты мгновенно затихают. Профессор, конечно, далеко не МакГонагалл, но все они симпатизируют ей достаточно сильно, чтобы в этой странной битве без колебаний занять её сторону.

— Итак, — произносит Бербидж. — На чем мы остановились?

Джинни видит это совершенно отчетливо за нехарактерной для профессора натянутостью: Бербидж выбита из колеи.

Тобиас поднимает руку, что само по себе событие редкое. Но он всегда питал слабость к Бербидж.

— Вы рассказывали о машинах, в которых маглы хранят свои деньги. — Он чересчур сильно толкает Смиту локтем и прикрывает рот ладонью, разыгрывая целое представление, будто говорит по секрету: — Звучит надежнее, чем иметь дело с гоблинами.

По классу проносится нервный смешок. Выходка Тобиаса, решившего побыть шутом, срабатывает — напряжение ощутимо спадает. Бербидж улыбается, и к ней возвращается часть привычной теплоты.

— Спасибо, Тобиас. Хотя мы должны помнить, что у гоблинов, как и у маглов, есть своя уникальная культура, которую волшебники зачастую понимают превратно.

Из глубины класса доносится аномально громкий скрежет пера. Джинни оглядывается и видит, как Амбридж, качая головой, яростно строчит что-то в блокноте.

Впрочем, Бербидж уже вернула себе самообладание и, кажется, больше не намерена позволять гостье выводить её из равновесия. Она продолжает вести урок так, будто никакой инспекции не существует, и студенты изо всех сил стараются следовать её примеру.

— Что ж, на сегодня всё. Молодцы, — произносит Бербидж в конце занятия. — Не забудьте, что к следующему разу вы должны сдать мне десять дюймов эссе на тему кредитования и займов у маглов!

Шумной толпой студенты начинают собирать вещи, стараясь обходить Амбридж по максимально широкой дуге. Та же направляется прямиком к Бербидж, и вместе они исчезают в кабинете, примыкающем к классу.

Джинни почти верит, что на этом всё и закончится, пока не слышит голос Бербидж — он взлетает до нот, в которых сквозит неприкрытое возмущение. Она намеренно замедляет сборы, но Тобиас не утруждает себя скрытностью: он просто подходит к двери и прижимается к ней ухом. Судя по его ругательству, дубовая створка слишком массивна для обычного подслушивания.

Джинни выуживает из сумки несколько длинных тонких нитей и протягивает их Смите и Тобиасу. Те уставляются на нее в замешательстве, смешанном с тревогой.

— Прототип от «Всевозможных волшебных вредилок Уизли», — шепчет она, приставляя один конец к уху и просовывая другой в щель под дверью.

Смита, не колеблясь, повторяет за Джинни. Тобиас выглядит сомневающимся, но любопытство берет верх. Его глаза расширяются, когда каждое слово за дверью становится отчетливо слышным.

— Возьму двадцать штук, — беззвучно шепчет он одними губами.

Джинни улыбается, но ее внимание тут же переключается на приторный голос Амбридж.

— Я вот гадаю: защищая маглов и гоблинов, не оказываете ли вы своим студентам медвежью услугу? Вы внушаете им, что те безобидны и их не стоит воспринимать всерьез.

Голос Бербидж звучит твердо:

— Я бы никогда не стала освещать этот вопрос столь однобоко. Но я полагаю, что учить их нетерпимости — куда больший грех.

— Вот как, — произносит Амбридж тоном, полным крайнего неодобрения. — Нам стоит быть осторожнее, вы не находите? Чтобы не вкладывать в головы детей неправильную информацию.

— «Неправильную информацию»? — переспрашивает Бербидж, и в ее голосе сквозит недоумение.

— Именно, — отчеканивает Амбридж. — Мы с вами — взрослые люди. И именно мы должны решать, что детям следует знать, а что — нет. Мы ведь не хотим, чтобы они… запутались.

Воцаряется затяжное молчание, нарушаемое лишь скрипом пера по пергаменту.

— Нет, — наконец выдавливает Бербидж. Ее голос звучит бесцветно, совершенно неузнаваемо. — Мы бы этого не хотели.

— Я изучу остальную часть вашего учебного плана на этот год и пришлю свои замечания. Но я искренне полагаю, что нет никакой нужды так много рассуждать об искусстве маглов.

Услышав шорох бумаг и финальные интонации, друзья отпрянули от двери и со всех ног бросились прочь из класса.

* * *

На следующий день на уроке Защиты от тёмных искусств Джинни не сводит с Амбридж глаз.

В первые недели ей казалось, что бесконечное переписывание учебника — это даже забавно. Глупо, конечно, зато у неё оставалось время подумать о квиддиче, изобрести новые построения и тактики. И только теперь, когда она начала по-настоящему вглядываться в происходящее, до неё дошло, какой колоссальной потерей времени станет этот предмет в нынешнем году.

Спустя двадцать минут очередного занятия, потраченного на копирование занудного текста, Джинни уже сама готова сорваться на крик. Теперь она чуть больше сочувствует Гарри с его пресловутыми вспышками гнева, хотя его методы по-прежнему вызывают у неё вопросы.

Она принимается старательно подрисовывать усы сияющим лицам на иллюстрациях в учебнике. «Не будь доносчиком, беги к учителю!» — гласит надпись под картинкой. Персонажи пытаются негодующе взирать на неё из-под новых чернильных причесок, но их лица застыли в вечном восторге, отчего вид у них становится совсем уж безумным.

Всё это должно казаться смешным, но на деле вызывает лишь глухую досаду. Рука, привыкшая сжимать палочку, в этом классе ощущается пустой.

«Ты ведь понимаешь, почему это важно».

* * *

Вернувшись в гостиную, Смита и Джинни пытаются немного поработать перед ужином, в то время как Тобиас утыкается носом в книгу. По крайней мере, Джинни честно старается сосредоточиться, но внимание то и дело ускользает — сцена в кабинете Бербидж раз за разом прокручивается у неё в голове.

Она вздыхает и откладывает перо.

— Зачем вообще Амбридж здесь?

Смита поднимает глаза от эссе.

— Ну, уж явно не для того, чтобы учить нас защите, — подает голос Тобиас, выглядывая из-за книги. Он говорит это как нечто само собой разумеющееся, и Джинни чувствует себя почти глупо: как она могла настолько уйти в квиддич, чтобы не замечать очевидного?

Но она продолжает гнуть своё:

— Но тогда зачем?

Смита пожимает плечами:

— Может, Дамблдор просто не нашёл никого лучше.

Джинни это кажется неправильным. Проклята эта должность или нет, она не верит, что Дамблдор мог проявить такую неосторожность и оставить их с кем-то настолько бесполезным, как Амбридж. Уж точно не в этом году. Не в тот год, когда вернулся Волдеморт.

Это ведь не может быть случайностью? Или может?

Подобные рассуждения ведут её по пути, где Амбридж каким-то образом работает на Темного Лорда, но эта мысль слишком абсурдна. Том счёл бы её совершенно нелепой.

Тобиас подается вперед; его поза противоречит напускной небрежности слов.

— Какая разница, зачем она здесь? Просто очередной плохой учитель, так ведь?

Он пристально смотрит на неё, и Джинни видит: на кончике его языка замер совсем другой вопрос. Тот самый, который готов сорваться всё это время, и который лишь негласный кодекс приватности мешает ему задать.

Здесь никто не делится информацией просто так.

— Просто скажи это, — подталкивает его Джинни. Как бы сильно ему ни хотелось спросить, ей нужно, чтобы он это сделал. Ей кажется, что она нуждалась в этом вопросе уже очень давно.

— Поттер говорит правду? — его голос звучит совсем тихо. — Насчет Темного Лорда?

На мгновение Джинни представляет, как спрашивает Тобиаса, почему он называет его именно так. Потому что так делают его родители, не иначе. В её голове всё порой так перемешивается, что ей проще думать о нем как о Волдеморте. Но, возможно, это лишь потому, что она так и не смогла окончательно отделить его от Тома. Для неё он не туманная угроза из газет; он — реален.

— Думаю, да, — говорит Джинни.

В тот момент, когда она признает это вслух, всё обрушивается на неё разом: и смятение, и страх, которые она так старательно игнорировала, делая вид, будто их не существует. Она кивает, и голос её крепнет, пока она заставляет себя думать об этом — о прошептанных в темноте словах Гермионы, о суровых морщинах на лицах волшебников, проходивших через площадь Гриммо.

— Он вернулся.

Война уже началась, что бы там ни твердила Амбридж. Дело даже не в доверии к Гарри; дело в том, что она видела сама. В тайной организации магов, в натянутых разговорах в коридорах. В поведении Дамблдора, в страхе матери и отца, в том, как ушел Перси. Во всём этом вместе взятом.

Она притворялась точно так же, как и все остальные, и теперь ей тошно от этого притворства, от нарушения клятвы, которую она дала себе, когда оттирала чернила с рук в конце первого курса. Клятвы никогда не идти по пути наименьшего сопротивления только потому, что так проще.

Смита с глухим стуком захлопывает их бесполезный учебник по защите.

— А теперь Амбридж — Генеральный инспектор.

«Мы — взрослые люди. И именно мы должны решать, что детям следует знать, а что — нет».

— Да, — отзывается Джинни.

Она всё ещё не до конца понимает, что это означает на самом деле, но осознание уже холодит сердце.

Час спустя Джинни в одиночестве спускается в Большой зал на ужин, когда Антония пристраивается рядом и уверенно подхватывает её под руку.

Джинни удивлённо косится на неё, но продолжает идти, понимая: пытаться постичь намерения Антонии — занятие бесполезное.

— Власть, — наконец произносит Антония.

Джинни хмурится, в очередной раз чувствуя себя так, словно вклинилась в середину чужого разговора.

— Власть, — повторяет Антония, глядя на неё с явным недоумением, вызванным её замешательством. — Вот ради чего здесь Амбридж.

Джинни даже не пытается изобразить удивление от того, что Антония, очевидно, слышала их беседу. Ей стоило бы уже усвоить: обсуждать что-то важное в гостиной — плохая идея.

— Власть, — эхом отзывается Джинни. Она вспоминает Амбридж в кабинете Бербидж. Опоздание, нарочито громкий скрип пера, то, как она заставила профессора ждать разрешения, чтобы просто начать урок. Так ли на самом деле выглядит власть?

И какова цель? Занять место Бербидж? Но Амбридж и так профессор, какой ей в этом смысл? Может, она метит в кресло директора? Или во что-то большее? Джинни чувствует, что всё еще что-то упускает, но теперь, по крайней мере, есть у кого спросить.

— Чья власть?

Антония одобряюще улыбается, будто этот вопрос свидетельствует о незаурядном уме, хотя на самом деле он продиктован чистым замешательством.

— Дамблдор утверждает, что Тёмный Лорд вернулся. Министр магии говорит, что он лжец. Только один из них может быть прав.

— Или казаться правым, — размышляет вслух Джинни.

Антония негромко смеётся и слегка сжимает её руку.

— Ты наконец-то начинаешь соображать.

Джинни кривится, но не позволяет раздражению сбить её с толку. Министр магии. Раньше она не выстраивала эту связь так четко. Амбридж здесь не ради себя самой. Дело вовсе не в школе, не в студентах и даже не в том, кто занимает пост директора. Дело в Дамблдоре, Гарри и Волдеморте — и в тех людях, которые называют их лжецами. Всё встает на свои места, просто масштаб оказался иным.

Джинни бросает взгляд на Антонию.

— И что, по мнению министра, Дамблдор собирается предпринять?

Та лишь пожимает плечами.

— Он не знает, верно? И в этом вся проблема.

Нет, он не знает. И единственный способ выяснить — заслать сюда своего человека. Того, кто будет решать, чему стоит, а чему не стоит учить студентов. Того, кто проследит, чтобы Дамблдор не сделал ход против Министерства.

— Амбридж, — произносит Джинни, и круг замыкается.

Не просто учитель, а инквизитор.

— Это ошибка, — роняет Антония, высвобождая руку, когда они подходят к Большому залу.

Джинни смотрит на неё с недоумением.

— Принимать контроль за власть. Никто и никогда не обладает таким контролем, какой себе воображает.

Антония прижимает книгу к груди, удерживая её так всего секунду, прежде чем отвернуться. Но этого времени достаточно, чтобы Джинни успела разобрать руны на потертой кожаной обложке: «Продвинутая защитная магия».

Никто и никогда не обладает таким контролем, какой себе воображает.

* * *

Джинни изнуренно плетется из библиотеки после затянувшейся попытки наверстать домашние задания. На очередном повороте она налетает прямо на кого-то.

Она резко отстраняется, упираясь рукой в стену, чтобы не потерять равновесие, и уже начинает извиняться, но человек заговаривает первым:

— Прости. Ты в порядке?

Это Гарри. Выглядит он почти таким же замученным, как и сама Джинни.

— Да, — отвечает она. — Я в норме. Нужно было смотреть, куда иду.

Она виновато улыбается, но тут замечает, что Гарри прижимает одну руку к груди. Белая ткань, которой она обмотана, густо пропиталась красным.

— Мерлин, — выдыхает она. — А ты-то в порядке?

Гарри вздрагивает и поспешно прячет руку за спину.

— Пустяки. Просто небольшой несчастный случай.

Его лицо заливает краска, и Джинни понимает: дело не только в очевидной лжи, которую он ей скармливает, но и в чем-то еще — в гремучей смеси гнева и стыда. Она слегка отклоняется, чтобы заглянуть ему за спину, дальше по коридору, и видит её — дверь с сияющей табличкой, на которой выгравировано имя: Долорес Амбридж.

Картинка складывается мгновенно: окровавленная рука, кабинет инспектора, недавние шуточки в гостиной по поводу его наказания.

«Впаяла ему целую вечность отработок, строчит строчки».

Джинни тянется к руке Гарри, игнорируя его слабые протесты, и срывает платок. Под сочащейся кровью она с трудом разбирает слова, вырезанные прямо на коже: «Я не должен лгать».

Она смотрит на его руку, и до неё начинает доходить: возможно, именно так на самом деле и выглядит война. Не воодушевляющие речи и не две армии в разной форме, выстроившиеся друг против друга, а боль, ложь и зло, прячущееся у всех на виду.

Война — это секреты. Ей следовало знать об этом, следовало понять гораздо раньше. Разве не провела она всё лето в самой штаб-квартире Ордена Феникса? Она была слишком занята тем, что чувствовала себя лишней, напуганной и маленькой, когда нужно было просто быть внимательнее.

Гарри приходит в себя ровно настолько, чтобы вырвать руку; он перевязывает её яростными, резкими рывками.

— Это не твоё дело, Джинни.

Может, и так. Но он — всего лишь ещё один человек, твердящий ей, чего она не должна знать и чего не способна понять.

«Никто и никогда не обладает таким контролем, какой себе воображает».

Она расправляет плечи, но не извиняется — решение наконец-то принимается само собой.

— Увидимся в субботу, Гарри.

Потому что теперь она знает, почему это так важно.

* * *

В субботу она закутывается потеплее и отправляется к «Кабаньей голове». Избавиться от Тобиаса оказывается просто, а Смита всегда была из тех, кто с пониманием относится к чужой потребности в уединении.

Когда она прибывает на место, выясняется, что собрание вовсе не ограничивается узким кругом студентов, как она ожидала. Джинни заставляет себя не реагировать на то, как поворачиваются головы и как подозрительные взгляды сверлят её в упор. Она лишь поправляет свой зелёный шарф и демонстративно игнорирует окружающих.

Фред и Джордж приветствуют её самодовольными ухмылками, будто воспринимают её приход как неоспоримое доказательство «голоса крови». Джинни не может объяснить, почему именно это так сильно её раздражает, поэтому просто отворачивается от братьев и направляется к Луне с её вечной отрешённой улыбкой.

— Джинни, — произносит та, и её лицо расцветает искренней радостью. — Если тебе больше некуда присесть, можешь сесть со мной.

Джинни плюхается рядом.

— Уверена, что хочешь, чтобы тебя видели в моей компании?

Луна выглядит растерянной, почти уязвлённой, и Джинни тут же жалеет о своей колючей шутке.

— Забудь, — бросает она, пока в помещение продолжают набиваться ученики, бросая в её сторону хмурые взгляды. — Это у тебя новое ожерелье?

Луна пускается в рассказ об исследованиях своего отца, и Джинни уже не в первый раз задаётся вопросом: каково это — видеть мир её глазами? Это приятное, успокаивающее отвлечение.

«Кабанья голова» заполняется почти до отказа к тому моменту, когда Гермиона встаёт и прочищает горло.

Джинни наблюдает за Гарри и видит, как тот закипает от негодования. Становится ясно: большинство пришло сюда как на цирковое представление ради жареных фактов о том, что же на самом деле произошло в конце прошлого года. Одни всё ещё ищут доказательства грядущей опасности, другие — просто хотят понять, почему именно Гарри Поттер должен их чему-то учить.

Это было неизбежно — список безумных приключений Гарри всё равно бы всплыл. Философский камень, Турнир Трёх Волшебников... но вместе с ними и собственное мрачное прошлое Джинни.

— Разве ты не убил василиска тем мечом на втором курсе? — вставляет кто-то.

Она очень старательно избегает взгляда Гарри.

Он уклоняется от прямых ответов, пытаясь выставить всё так, будто в этом нет ничего особенного. Но он-то знает, каков на вкус этот зыбкий мир, в который они проваливаются. И остальные студенты в комнате не настолько глупы, чтобы этого не понимать.

При первом же упоминании о секретности головы уже не так уж скрытно поворачиваются в сторону Джинни. Одна из девочек-хаффлпаффок наклоняется, чтобы шепнуть что-то на ухо сидящему рядом парню, и шипящее слово «Слизерин» разносится по комнате, словно обвинение.

Джинни вскакивает на ноги. Студенты поблизости испуганно отпрядывают от этого резкого движения. Даже Гермиона смотрит с опаской, будто гадает, что Джинни выкинет в следующий момент. До неё вдруг доходит: даже они на самом деле ничего о ней не знают. По-настоящему — ничего.

Джинни широким шагом подходит к столу. Гарри встречается с ней взглядом поверх листка бумаги, пахнущего государственной изменой.

Схватив перо, Джинни ставит свою подпись — размашистые, смелые петли и решительные, безапелляционные росчерки.

— Кто следующий? — спрашивает она, поднимая перо.

* * *

На следующее утро появляется Указ об образовании № 24, запрещающий все студенческие организации, и это никак не может быть совпадением. Весь Большой зал гудит. Джинни наблюдает, как самые недогадливые из вчерашних посетителей «Кабаньей головы» пытаются столпиться у стола, где завтракают Гарри, Рон и Гермиона. Лицо Гермионы наливается багрянцем: она отчаянно пытается незаметными знаками отогнать их прочь.

С планом сохранить клуб в тайне можно попрощаться.

Терри Бут и ещё один когтевранец поднимаются из-за стола по соседству со слизеринским; судя по всему, они тоже направляются к Гарри. Джинни выхватывает палочку, направляя её назад, под локоть, пока они проходят мимо. Короткое шепчущее заклинание — и оба парня сваливаются в кучу, врезавшись друг в друга.

Поднимается невообразимый шум: упавшие возмущаются, когтевранцы вскакивают на ноги, а слизеринцы неподалеку от души хохочут. Все озираются, пытаясь понять, что произошло.

Пользуясь суматохой, Джинни бросает на парней красноречивый взгляд. Она-то думала, что когтевранцы должны быть сообразительными. Те сверлят её злобными взглядами, но, поднявшись, всё же уходят в другом направлении — прочь от Гарри.

— Придурки, — бормочет Джинни под нос. Она обводит зал взглядом, радуясь, что переполох дал остальным время опомниться. За гриффиндорским столом Рон хмурится, глядя на сестру, зато Гермиона выглядит заметно повеселевшей от облегчения.

Смита бросает на Джинни долгий взгляд — ей явно любопытно, откуда у подруги внезапно проснулся интерес к потасовкам.

Джинни натянуто улыбается:

— Они вчера донимали Луну.

Сидящий напротив Тобиас удивленно вскидывает бровь.

— Джинни Уизли, защитница угнетенных. Я даже не заметил, как ты выпустила заклятие. — В его голосе слышится искреннее восхищение.

— Повторение — мать учения, — бормочет Джинни, пытаясь игнорировать неприятное чувство в животе, подозрительно похожее на вину.

«Мы должны уметь защитить себя».

— Джинни? — переспрашивает Смита.

От необходимости придумывать новую ложь её спасает Блетчли: он тяжело хлопает её по плечу, привлекая внимание.

— Сегодня днем дополнительная тренировка, Шестая. Бедняги гриффиндорцы еще не получили разрешение на команду от Амбридж.

Это стало несомненным, хоть и вряд ли преднамеренным побочным эффектом нового указа: все квиддичные команды обязаны заново подать прошение на формирование.

— Уже получил наше? — спрашивает она.

— Ага, — он небрежно машет рукой. — Проще простого. Так что я заодно прибрал к рукам и их тренировочное время.

— Здорово, — отвечает Джинни, заставляя себя улыбнуться. Паршиво, что Амбридж заставляет их всех через это проходить, но дополнительная практика им точно не помешает.

В конце концов, проблемы Гриффиндора — не её забота.

* * *

Спустя два дня, когда Джинни выходит из Большого зала после обеда, она замечает Гермиону, нерешительно топчущуюся в коридоре.

— Дайте мне минуту, — бросает Джинни Тобиасу и Смите.

Те кидают на Гермиону любопытный взгляд, но, не колеблясь, продолжают путь.

Гермиона склоняется к самому уху Джинни:

— Первая встреча сегодня, в восемь вечера.

Джинни кивает. У неё едва хватит времени, чтобы закончить тренировку и перекусить, но она понимает, насколько это важно.

— Встречаемся на седьмом этаже. Знаешь гобелен с Варнавой Вздрюченным?

Джинни хмурится. Она достаточно хорошо знает эту часть замка, чтобы помнить: там нет ни учебных классов, ни чего-либо подобного. Но Гермиона уже зашагала прочь, так и не дав возможности спросить.

И в самом деле, когда тем вечером Джинни добирается до нужного коридора (её волосы еще хранят влажную прохладу после душа), на первый взгляд она не видит ничего, кроме глухих каменных стен. Но стоит ей подойти ближе, как металлическая дверь словно… просачивается сквозь камень. На вид она кажется укрепленной и неприступной, но поддается легко, будто узнает её. Дверь бесшумно закрывается за спиной, и Джинни оказывается в просторном классе, заставленном подушками и странными приспособлениями на стенах.

Большинство студентов из «Кабаньей головы» уже в сборе. Головы поворачиваются в её сторону, взгляды скользят по ней и тут же поспешно отводятся.

Братья её почти не замечают, вовсю поглощенные какими-то шалостями, а Гермиона лишь рассеянно улыбается ей и снова уходит с головой в изучение гигантского книжного шкафа. Перед лицом такого безразличия, а порой и откровенной враждебности, Джинни начинает терять самообладание — особенно когда Гарри командует всем разбиться на пары.

К счастью, прежде чем она успевает совершить какую-нибудь глупость, к ней подходит парень, которого она уже видела в поезде. Вид у него такой же робкий и смущенный, как и у неё самой.

— Э-э, у тебя, хм, уже есть напарник? — спрашивает он, проглатывая половину слов так неловко, что его едва можно понять.

Джинни подавляет в себе остатки раздражения и дискомфорта, решаясь на шаг в неизвестность.

— Нет. Если только ты не против составить мне компанию.

Он улыбается с таким облегчением, что едва не роняет палочку. Джинни невольно задается вопросом, во что она ввязалась.

— Отлично, — говорит он, протягивая руку. — Я — Невилл.

Когда она отвечает на рукопожатие, его ладонь оказывается слегка влажной.

— Джинни.

— Да, — кивает он с энтузиазмом. — Сестра Рона, верно?

— Она самая, — отзывается Джинни. Ей не привыкать: всю жизнь её знают исключительно как «чью-то там сестру».

Они начинают с самого простого — оттачивания базовых защитных чар. Гарри оказывается на удивление дотошным и бесконечно терпеливым учителем. Это поражает её; не раз и не два ей приходится напоминать себе, что на самом деле она совсем не знает Гарри Поттера.

Что касается Невилла, он кажется немного безнадежным, но его упорству можно позавидовать — он не сдается, сколько бы раз ни терпел неудачу. Спустя время он заметно расслабляется, будто всё это время подсознательно ждал, что она проклянет его в спину или скажет какую-нибудь гадость о его навыках.

Один раз он замирает после того, как его заклинание не делает ничего, кроме того, что пара прядей на голове Джинни встает дыбом. Невилл смотрит на свою палочку так, словно гадает, не предала ли она его.

— Отцовская, — объясняет он, и в этих словах чувствуется целая бездна скрытых смыслов.

Джинни годами тайком брала палочки братьев, просто чтобы опробовать их в деле, но ни одна из них не лежала в её руке так правильно, как её собственная.

Невилл расправляет плечи.

— Давай попробуем еще раз.

Джинни кивает. Безнадежен, но решителен. Это она может оценить.

Джинни подавляет зевок, стараясь не поддаваться панике при мысли о том, насколько безнадёжно она забросила учёбу. Разрываясь между квиддичем и занятиями АД, она обречена завалить как минимум один предмет. Скорее всего, Руны — в такой поздний час они все выглядят на одно лицо.

У Тобиаса и Смиты хватает наглости выглядеть совершенно расслабленными и готовыми ко всем урокам. Засранцы.

Тобиас небрежно переворачивает страницу книги.

— Маглы, — произносит он, покачивая головой. — Бывают же они упоительно извращёнными.

Джинни бросает взгляд на название — что-то про принца по фамилии Макиавелли. Сама она на полпути к завершению другой книги, которую ей одолжил Тобиас, — о магловском искусстве войны. На квиддичном поле она оказалась куда полезнее, чем Джинни ожидала. Строго говоря, им не стоило бы читать ни ту, ни другую, но Тобиас протащил их контрабандой после того, как летом любопытство занесло его в магловскую книжную лавку.

Странно всё-таки, что именно в Хогвартсе считается запрещённым товаром.

Официально любые магловские книги должны проходить тщательную проверку: профессора и мадам Пинс решают, что уместно для студентов, а что нет. Но вряд ли это когда-либо останавливало слизеринца. До Джинни доходят слухи, что у Антонии где-то в спальнях припрятан целый шкаф запрещённых древних томов. Она мельком смотрит на шестикурсницу, сидящую у камина, гадая, позволит ли та ей когда-нибудь хоть глазком в них заглянуть.

— «Прежде всего — будь вооружён», — Тобиас отрывается от чтения. — Очевидно, Амбридж этого никогда не читала.

Джинни фыркает: мысль о чопорной, правильной Амбридж, изучающей что-то, не одобренное Министерством, кажется полнейшим абсурдом.

Тобиас подталкивает к середине стола их учебник по ЗОТИ — с обложки на них лучезарно пялятся пустые, улыбающиеся лица студентов.

— Как думаете, его можно использовать хотя бы в качестве щита?

— Он достаточно увесистый, — замечает Смита.

— Намекаешь на мою тяжеловесность? — язвит Тобиас.

Смита не заглатывает наживку: она лишь качает головой, стараясь не выглядеть слишком уж веселой.

— Ну что ж, — произносит Тобиас, потягиваясь всем телом, — может, многократное переписывание параграфов хотя бы укрепит мне мышцы на руке, которой я держу палочку.

— И много будет в этом проку, если ты не знаешь, что с ней делать дальше, — парирует Смита.

Жалобы на Амбридж, да и на любого профессора, если честно, обычное дело для гостиной. Но в этих двоих Джинни видит не просто скуку. Она замечает, как их пальцы подергиваются от нетерпения… от бессилия. Почти так же, как её собственные.

Она вспоминает вечер с Невиллом, когда училась защищать себя, и снова чувствует знакомый укол. Наконец-то она точно знает, что это: вина.

— Вы бы… хотели сделать что-то, чтобы это изменить? — спрашивает Джинни, всё ещё не отрывая взгляда от рун.

Тобиас наклоняется вперед и подцепляет пальцем корешок её книги.

— О чем именно мы говорим?

Смита просто смотрит на Джинни с таким видом, будто та наконец-то созрела для этого разговора.

Джинни кусает губу.

— Это опасно, — говорит она, просто чтобы они понимали, во что ввязываются. — И всё должно держаться в строжайшем секрете.

Вместо того чтобы отпрянуть, Тобиас только сильнее оживляется. Джинни оглядывает гостиную.

— Сейчас я не могу сказать больше. — Она переводит взгляд на Смиту. — Но я всё расскажу.

Смита кивает и кладет руку на плечо Тобиасу, который, кажется, уже готов настаивать на подробностях здесь и сейчас.

— Хорошо, — соглашается он, собирая вещи. — Ловлю тебя на слове.

Джинни наспех дописывает эссе по нумерологии, обещая себе в следующий раз постараться получше. Поднявшись из-за стола, она сонно плетется к спальням.

— Знаешь, — произносит Антония, когда Джинни проходит мимо, даже не поднимая глаз от книги, — в этом году ты становишься гораздо интереснее.

Джинни не знает, что на это ответить.

* * *

Джинни проскальзывает в кабинет зельеварения в самый последний момент, — и всё из-за затянувшегося разговора шепотом с Гермионой в коридоре.

Её напарница по котлу, Бриджет, бросает на неё укоризненный взгляд и, кажется, вот-вот выскажет всё, что думает, но не успевает ничего сделать из-за появления Снейпа. Его взор обводит студентов, задерживаясь на Джинни лишь на секунду дольше обычного, словно он точно знает, что она была на грани опоздания. Джинни встречает этот взгляд прямо, не отводя глаз.

— Откройте учебники на странице пятьдесят семь. Сегодня мы проверим ваше умение готовить зелье для остроты ума. — Глаза Снейпа перемещаются на гриффиндорцев. — Хотя боюсь, даже зелье не способно отточить то, что отсутствует в принципе.

Кто-то из слизеринцев понимающе хихикает, пока гриффиндорцы молча свирепеют, понимая, что протестовать бесполезно. Джинни бросает взгляд через класс и встречается глазами с Колином Криви. Они виделись на собрании АД на прошлой неделе. Он жизнерадостный и ревностный почти до раздражения, но уж точно не тупица. Не то чтобы её это должно волновать.

Она не улыбается, и Колин тоже.

Она отводит взгляд, но лишь для того, чтобы обнаружить Снейпа, нависшего над её столом.

— Что-то не так, мисс Уизли? — спрашивает он.

Её учебник всё ещё лежит закрытым.

— Поверьте мне, профессор, — вмешивается Тобиас, заполняя неловкую тишину, — её ум и так достаточно остр, чтобы о него порезаться.

Сидящие рядом парни прыскают, согласно кивая.

— Тишина, — бросает Снейп, но его губы кривятся в той снисходительной усмешке, которую он приберегает исключительно для своего факультета.

Джинни пользуется моментом, пока внимание отвлечено: раскрывает учебник на нужной странице и принимается выкладывать ингредиенты.

— У вас один час, — произносит Снейп, бросая на Джинни последний долгий взгляд, прежде чем вернуться к своему столу.

— Ты в порядке? — едва шевеля губами, спрашивает Смита. С другой стороны Бриджет громко и осуждающе шмыгает носом.

Джинни видит, как Тобиас направляется к шкафам в глубине класса.

— Нам нужно еще немного порошка бородавочника, — бормочет она, поднимаясь с места.

Тобиас бросает на неё настороженный взгляд, когда она подходит ближе, будто ожидает выволочки. Джинни находит банку с порошком и осторожно отсыпает немного на листок бумаги.

— Помнишь то, что я обещала рассказать? — шепчет она.

Бровь Тобиаса взлетает вверх.

— Да?

— Сегодня, после ужина. Встретимся у «ступеньки-ловушки» в семь тридцать.

Она отходит прежде, чем он успеет начать расспросы. Джинни чувствует, как вина в животе скручивается в нечто еще более скверное. Она продолжает идти.

* * *

Позже тем же вечером, когда они стоят в коридоре этажом ниже Выручай-комнаты, Тобиас хмурится при виде идущего навстречу Гарри, но благоразумно молчит. Джинни невероятно ему благодарна: пока они ждали, она кожей чувствовала, как тает его терпение. Он всё еще убежден, что она выдумала какую-то дурацкую шутку.

— Оставайтесь здесь, — бросает Джинни Тобиасу и Смите и направляется наперерез Гарри. — Гарри!

— Джинни? — отзывается он, поднимая взгляд с таким видом, будто удивлен встретить кого-то еще так рано.

Джинни выдыхает, и слова вылетают из неё почти залпом:

— Я знаю людей, которые тоже хотят присоединиться.

— Да? — переспрашивает он, вскидывая бровь.

— Я пока не давала им никаких подробностей, — добавляет она.

В конце концов, она уверена, что список, под которым они подписались, — далеко не просто клочок бумаги. Уж она-то знает об опасности чернил на бумаге больше, чем кто-либо другой. К тому же, даже если Гарри достаточно безрассуден, чтобы плевать на последствия, Гермиона слишком умна, чтобы позволить ему такую глупость.

Джинни бросает взгляд на Смиту и Тобиаса, которые стоят чуть поодаль, вне пределов слышимости. Гарри прослеживает за её взглядом, и его лицо даже не пытается скрыть мгновенное потрясение. Судя по реакции, можно подумать, она только что предложила ему обучать отряд Пожирателей смерти.

— Они хотят учиться, — цедит она сквозь зубы.

Гарри, кажется, не слишком в это верит; он смотрит на неё так, словно она в упор не видит очевидного.

— Они же слизе... — начинает он и осекается, вовремя сообразив, с кем именно разговаривает.

«Знай врага своего».

Джинни смотрит на него в ответ, чувствуя, как на неё накатывает странное спокойствие. Признать правду — почти облегчение: она ни капли не удивлена. Теперь она понимает, почему не рассказала Тобиасу и Смите о первой встрече в «Кабаньей голове». Должно быть, уже тогда она подозревала, что реакция будет именно такой.

— Джинни, — произносит Гарри, пытаясь пойти на попятную. — Я не имел в виду...

— Нет, имел. — Она фыркает, раздраженно качая головой — то ли от его слов, то ли от злости на саму себя за то, что вообще надеялась на что-то иное. — И это говоришь ты — тот, кто твердит о сплочении, о самозащите, о силе в единстве.

— У меня нет проблем с тем, что ты присоединилась, Джинни, — поспешно вставляет он, будто этот мелкий жест может искупить его вину в чем-то большем.

Она знает: он готов принять её только потому, что она Уизли. Он думает, что знает об Уизли всё. Но не об этой Уизли.

— Ты такой лицемер, — говорит она ровным, будничным тоном, но он всё равно вздрагивает, будто она это выкрикнула.

Ей интересно, в чем причина: в самом ли факте обвинения или в дерзости слизеринки, посмевшей поставить под сомнение его хваленую моральную позицию. Воспоминание о том, как он смотрел на неё в Тайной комнате, накрывает её волной, а в ушах звучит шепот Тома:

«Ты не вписываешься в его аккуратные колонки, где добро отделено от Слизерина».

Джинни делает шаг ближе к Гарри, чувствуя, как по венам пульсирует гнев.

— Тебе стоит запомнить одну вещь, Поттер. Я — слизеринка. Не аномалия, не ошибка распределения. Слизеринка. Так что если ты ставишь крест на них, то будь добр, ставь крест и на мне тоже.

Он смотрит на неё, ошарашенный — то ли её словами, то ли её наглостью. Ей, в общем-то, плевать. Развернувшись на каблуках, она стремительно уходит прочь, придавая финалу сцены должный драматизм.

— Пошли, — бросает она Тобиасу и Смите. Оба следуют за ней без лишних слов, едва взглянув на её лицо.

Вернувшись в гостиную, Тобиас мешком валится на диван.

— Он не позволил тебе рассказать нам, — заключает Смита, безошибочно складывая детали воедино.

— Верно, — подтверждает Джинни.

— У него была на то причина? — требует ответа Тобиас, и его голос сочится агрессией.

Джинни лишь смотрит на него в ответ, оставляя слова невысказанными.

— Ну конечно. — Он вскакивает на ноги. — Святой Поттер… — выплевывает он.

— Не надо, — устало произносит Джинни, чувствуя, как гнев сменяется полнейшим опустошением.

Тобиас резко оборачивается к ней:

— Это еще почему?

Джинни вздыхает, чувствуя, как в животе снова разгорается неприятное жжение.

— Он неправ, я знаю. Но просто… не надо.

Тобиас бросает на неё долгий, пронзительный взгляд, который ранит не меньше, чем взгляд Гарри. Спустя мгновение он стискивает зубы, но всё же кивает, принимая тот факт, что у неё есть свой предел.

Смита молча провожает Тобиаса глазами.

— Черт бы всё это побрал, — ругается Джинни, откидывая голову на спинку дивана и закрывая лицо руками.

— Ты в нем разочарована, — замечает Смита.

Джинни не знает, кого именно из парней та имеет в виду, и, если честно, не уверена, что хочет выяснять.

На следующий день на Истории магии Джинни наблюдает за тем, как Смита выводит сложные руны на полях пергамента; её мысли явно в тысяче километров от восстаний гоблинов. Джинни невольно улыбается, думая о том, что Смита и Гермиона могли бы стать подругами, представься им шанс по-настоящему познакомиться.

Вот только...

Улыбка Джинни гаснет.

* * *

У Джинни более чем достаточно дел между домашними заданиями и квиддичем, чтобы всю следующую неделю пребывать в блаженной суете. Она не дает себе ни секунды на то, чтобы задуматься о Гарри Поттере и его чертовом клубе. Ровно до того момента, пока Гермиона не ловит её за руку в коридоре.

— Сегодня встреча, — шепчет та, внимательно наблюдая за реакцией Джинни. — Ты придешь?

Очевидно, она заметила отсутствие подруги в прошлый раз. Джинни качает головой:

— Не могу.

Глаза Гермионы сужаются.

— Что случилось?

— Ничего, — отвечает Джинни. Она ничуть не удивлена тем, что Гарри промолчал об их ссоре. Скорее всего, он сам о ней больше не вспоминал. — Ничего не случилось. Просто я сейчас очень занята.

Лгать легко. Приятно хотя бы раз оказаться по эту сторону баррикад. Или, по крайней мере, так она себе говорит.

Весь вечер она честно старается не смотреть на часы, но, несмотря на гору домашних заданий, в которых можно было бы утонуть, Джинни становится всё более раздражительной по мере того, как стрелка приближается к восьми. И Тобиас, и Смита уже давно благоразумно ретировались, оставив её наедине с мрачным настроением.

Это глупо. Какое ей дело до этого дурацкого АД или до того, что там этот чёртов Гарри Поттер о ней думает?

Но как раз перед восемью на страницу книги, которую она на самом деле не читает, падает тень.

— Идём.

Джинни поднимает взгляд, удивлённая тем, что над ней стоит Антония.

— Что?

Антония смотрит на неё с нетерпением, будто Джинни упускает нечто само собой разумеющееся.

— Астория собирается играть на арфе.

Джинни хмурится: она почти уверена, что Астория никогда прежде не выступала на публике. Та могла бы петь в хоре или играть в ансамбле, если бы захотела, но большинство слизеринцев не слишком жалуют участие в подобных школьных кружках.

Антония вскидывает одну безупречную темную бровь, глядя на Джинни, которая продолжает недоуменно хлопать глазами.

— Ну?

Нашлась бы миллион причин остаться здесь и продолжить дуться, но все они внезапно кажутся ужасно глупыми. К тому же Джинни достаточно честна с собой, чтобы признать: Антония всегда была ей невероятно интересна. Она быстро запихивает книги в сумку и вскакивает на ноги.

Антония ведет её к двери, которую Джинни до этого момента считала обычным чуланом для метел. Старшекурсница постукивает палочкой по косяку, что-то бормоча под нос. Когда дверь открывается, за ней обнаруживается узкая лестница, уходящая вниз.

Джинни вглядывается в темноту. Антония может казаться ей какой угодно захватывающей личностью, но это не отменяет того факта, что она пугает её до чертиков.

— Куда мы идем?

Антония закатывает глаза.

— Перестань быть такой неженкой. — Она слегка подталкивает Джинни к лестнице.

Джинни позволяет инерции увлечь себя вниз по узкой винтовой лестнице. Факелы попадаются на каждом втором витке, и к тому времени, как она добирается до двери в самом низу, у неё слегка кружится голова.

Дверь открывается в просторную, уютную комнату. У Джинни хватает времени лишь на то, чтобы заметить ряд инструментов у одной стены, книжные шкафы — у другой и нечто похожее на мольберты в глубине, прежде чем она осознает, что каждый присутствующий сверлит её взглядом. И в большинстве этих взглядов читается подозрение.

В комнате совсем немного людей, и всё это девушки: Кэролайн, Астория, близнецы Кэрроу и несколько старшекурсниц. Но всё, о чём может думать Джинни в этот миг, — это как в тринадцать лет её окружила толпа высоких фигур в масках, и безмолвно кричащее лицо Грегора.

В этот момент появляется Антония и переплетает свои пальцы с пальцами Джинни.

— Ну что, начнем? — произносит она, и в её голосе звучит нечто, похожее на вызов.

Остальные девушки обмениваются взглядами, но, кажется, пока принимают присутствие Джинни. В центре комнаты Астория устраивается за арфой, а остальные рассаживаются на роскошных мягких диванах, расставленных полукругом.

Джинни поспешно садится рядом с Кэролайн, рассудив, что сейчас ей лучше привлечь как можно меньше внимания. Пока Астория настраивает инструмент, проходясь по струнам быстрыми переборами, Джинни пытается украдкой рассмотреть комнату. В темном углу, который она не заметила сразу, притаилась полноценная алхимическая станция, а рядом с ней — странная конструкция из трубок и стеклянных колб; прозрачная жидкость бесшумно скапливалась в большой бутыли.

Она как раз щурится, пытаясь разобрать записи на одной из досок поблизости, когда Астория начинает играть. В ту же секунду всякий интерес к обстановке пропадает.

Джинни никогда не была страстной поклонницей музыки. Она знала популярные хиты, молча терпела Селестину Уорлок по праздникам, но музыка Астории не имела с этим ничего общего. Она не была навязчивой или скучной — она была всепоглощающей.

По-настоящему призрачной, пробирающей до самых костей.

Пока Астория играет, Джинни умудряется забыть обо всём: об этой странной комнате, о домашке и глупом Гарри, о злости Тобиаса, о тайнах, ставших слишком тяжелой ношей, и о тихом разочаровании Смиты. Всё это меркнет перед звуками, которые Астория выманивает из струн.

Джинни не успевает опомниться, как проходят тридцать минут. Астория бесшумно поднимается из-за арфы, а остальные девушки, вкратце похвалив её, расходятся по своим делам.

Джинни всё еще сидит на диване, совершенно ошеломленная. Астория присоединяется к Кэролайн, тщательно расправляя мантию с таким видом, словно они находятся в самом элегантном концертном зале мира.

— Это было… прекрасно, — говорит Джинни. Пожалуй, не в том привычном, уютном смысле слова, но по-настоящему прекрасно.

Астория улыбается: она явно польщена, хоть и старается этого не показывать. Джинни всегда считала её довольно холодной, похожей на безупречную фарфоровую куклу. Она думала, что Кэролайн водится с ней именно поэтому — в надежде, что этот лоск хоть немного передастся и ей, порадовав мать. Но Астория за арфой — совсем другое существо, кто-то куда более живой и понятный.

Кэролайн и Астория склоняют головы друг к другу, переговариваясь шепотом, и Джинни набирается смелости, чтобы рассмотреть комнату поближе. Она изучает одну из досок в глубине помещения, когда рядом, словно из ниоткуда, возникает Антония.

— Кэрроу, — произносит она. — Одержимы идеей стать анимагами. — Антония вглядывается в уравнения. — Похоже, они подобрались совсем близко.

Джинни изо всех сил старается не выдать удивления: прямо у неё под носом происходит столько всего, о чем она и не подозревала. Но на лице Антонии всё равно играет эта раздражающая самодовольная ухмылка.

Джинни проходит вглубь комнаты и заглядывает за холсты, прислоненные к стене. Они покрыты темными вихрями образов: глаза и лица испуганно или яростно выглядывают из густой темноты.

— Не трогай их, — раздается хриплый голос.

Джинни оборачивается и обнаруживает, что Милисента Булстроуд стоит к ней вплотную, а её лицо искажено злобой. Джинни невольно отшатывается, рука тут же нащупывает в кармане спасительную тяжесть палочки. Она бросает быстрый взгляд через плечо Милисенты на Антонию, но та лишь отводит глаза, явно не собираясь вмешиваться. Впрочем, Джинни на это и не рассчитывала.

— Прости, — произносит Джинни, делая осторожный шаг назад. — Мне просто стало любопытно. Это ты их написала?

Как и музыка Астории, эти образы были далеки от того, что можно назвать приятным, но в них чувствовалось неоспоримое мастерство. Джинни не знала, как облечь это в слова, да ей и не представилось возможности.

Милисента свирепо смотрит на неё.

— Не твоё собачье дело.

Джинни вскидывает руки в примирительном жесте, прекрасно понимая, что Милисента вполне способна на рукоприкладство.

— Поняла. — Она отступает так быстро, как только возможно, стараясь при этом не выглядеть так, будто обратилась в бегство.

— Вау, — выдыхает Джинни, когда снова оказывается рядом с Антонией. — Какая редкостная дрянь.

Антония смахивает невидимую пылинку со своего свитера.

— Да. Возможно.

— Возможно? — недоверчиво переспрашивает Джинни.

К её удивлению, Антония выглядит разочарованной.

— Что?

Антония ведет плечами — этот жест слишком элегантен для простого пожатия, и её лицо вновь становится безучастным.

— Я думала, что уж ты-то, при твоём опыте, должна понимать: вещи не всегда таковы, какими кажутся.

С этими словами Антония отходит к другим девушкам, оставляя Джинни с неприятным чувством, будто та только что провалила какой-то негласный тест. Они общаются еще около часа, и Джинни ускользает при первой же возможности. Кажется, никто даже не замечает её ухода.

— Ты была в «Салоне»? — спрашивает Смита позже тем же вечером. В её голосе сквозит неприкрытое почтение — Джинни буквально слышит, что это слово произносится с большой буквы.

— Ага, — отвечает она, гадая, почему никогда не слышала об этом месте раньше, если оно явно считается чем-то значимым. Впрочем, теперь это вряд ли важно. — Что-то мне подсказывает, что второй раз меня туда не позовут.

Смита вскидывает бровь, но не расспрашивает. Джинни подталкивает её локтем:

— В конце концов, не хотелось бы оставлять тебя наедине с Тобиасом. С кем тебе тогда ещё водиться?

Смита толкает её в ответ, всё ещё пытаясь сделать вид, что эта перспектива её ни капли не прельщает.

Этой ночью Джинни спит плохо. Ей снится Милисента Булстроуд, играющая на виолончели под парящей над головой Чёрной меткой. Она смотрит прямо на Джинни, и смычок с натужным стоном проезжает по струнам.

— Лицемерка.

* * *

Одиночество стало привычкой, от которой Джинни так и не смогла избавиться после первого курса. Она любит проводить время со Смитой и Тобиасом, любит быть в гуще событий, но иногда ей просто необходима минута покоя — место, где можно укрыться. В такие моменты она приходит сюда, в своё тайное убежище. Этот странный маленький дворик — одна из немногих вещей, узнанных от Тома, которые она присвоила себе.

Казалось, он открыт самому небу, и сюда свободно льётся солнечный свет, хотя Джинни точно знает, что над ней возвышается как минимум пять этажей замка. Возникало ощущение, будто когда-то это был огромный двор, который постепенно сжимался, поглощаемый разрастающимся Хогвартсом. Теперь здесь теснились деформированные витые колонны, а по разбитым мраморным глыбам полз мох и дикие растения. Где-то неподалёку слышалось мягкое журчание воды, но, сколько бы Джинни ни искала, ей так и не удалось найти источник.

Это место казалось древним и забытым, и в то же время — полностью, безраздельно её собственным.

Именно поэтому Джинни не может понять, как Гарри умудрился его найти. Услышав шум, она вскидывает голову и видит его: он едва заметен в узкой щели прохода, служащего входом. Она понимает, что он её еще не заметил, и всерьез подумывает о том, чтобы спрятаться.

Гарри постукивает палочкой по куску пергамента, прежде чем убрать его в карман. Сделав несколько шагов вглубь дворика, он останавливается и обводит пространство взглядом, словно что-то ища.

Ему требуется мгновение, чтобы отыскать её среди причудливых колонн. Его взгляд останавливается на ней так, будто он в полной мере ожидал её здесь увидеть.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — отзывается она эхом. В её голосе нет ни тепла приветствия, ни холода порицания.

Похоже, его воодушевляет тот факт, что она его не прокляла: он уверенно шагает между колонн, перебираясь через каменные блоки. Джинни из вредности не указывает ему на расчищенную дорожку чуть в стороне.

— Что это за место? — спрашивает он, когда наконец добирается до неё.

Она пожимает плечами, оглядываясь по сторонам:

— Не знаю точно.

Он с нарочитым интересом разглядывает мраморную решетку над головой, но у Джинни создается стойкое ощущение, что он просто тянет время. Когда он снова переводит взгляд на неё, то обнаруживает, что она всё это время за ним наблюдала.

— Домашка по чарам? — спрашивает он, кивнув на книгу.

Она вскидывает бровь. Неужели он всерьез думает, что она поверит, будто он проделал весь этот путь ради светской беседы об уроках? Теперь ясно, что он искал её целенаправленно, и Джинни не знает, как к этому относиться.

Гарри морщится и прячет руки в карманы.

— Послушай. Ты собираешься возвращаться в АД?

Она пропустила уже два собрания, и в голову приходит лишь одна причина, по которой это могло бы его беспокоить.

— Если ты здесь потому, что боишься, будто я настучу Амбридж…

— Нет, — перебивает Гарри. — Дело не в этом. Я не думаю, что ты когда-нибудь так поступишь, Джинни.

Она закрывает книгу, сосредоточив на нём всё своё внимание.

— Почему?

— Что? — переспрашивает он, выглядя окончательно растерянным.

— Почему ты думаешь, что я не расскажу Амбридж?

— Потому что… ты бы просто не стала.

Она склоняет голову набок.

— Потому что я Уизли?

Его рот пару раз открывается и закрывается — похоже, он усвоил, что в разговоре с ней лучше взвешивать слова, но никак не может решить, что именно сейчас безопасно произносить. Наверное, Джинни сочла бы это забавным, не будь она так раздражена.

— А Смита и Тобиас — нет. В этом всё дело, верно?

Гарри переминается с ноги на ногу, и у него хватает совести выглядеть смущенным. Он опускается на мраморную глыбу рядом с ней, будто у него внезапно кончились силы. Этот разговор явно идет совсем не так, как он рассчитывал.

— Малфой, — произносит он после долгой паузы, словно одного этого имени достаточно для всех объяснений мира.

— Подонок, — услужливо подсказывает Джинни.

Гарри удивленно вскидывает на неё взгляд. Она лишь пожимает плечами:

— Это вряд ли для кого-то секрет. Но к делу это не относится.

— Разве? — спрашивает он, и его взгляд становится острым. Похоже, он решил, что тоже не даст ей просто так уйти от ответа.

— Он не весь Слизерин, — говорит Джинни.

Эту же ошибку совершила она сама в самом начале. И, если быть честной, продолжает совершать до сих пор. Именно поэтому — больше, чем по любой другой причине — ей сегодня труднее злиться на Гарри. Она слишком занята злостью на саму себя.

Джинни знает, почему на самом деле сорвалась на него тогда: он посмел озвучить вслух то, за что она сама себя ненавидела. То, в чем она сама подозревала своих друзей. Была же причина, по которой она не взяла Смиту и Тобиаса в «Кабанью голову»? Причина, по которой она колебалась, стоит ли рассказывать Смите о своем настоящем лете.

Она виновата точно так же, как и он. И это её до чертиков бесит.

Она делает вдох и переводит взгляд на Гарри.

— Ты когда-нибудь задумывался о том, что слепая ненависть к Слизерину ничем не отличается от ненависти Драко к маглорожденным?

Гарри хмурится. Джинни теребит край пергамента, прежде чем продолжить:

— Слушай. Я считаю, что АД — это важно. Я хочу вернуться.

— Но? — подталкивает он её, по-видимому, оказавшись не таким безнадежным тугодумом, как её брат.

— Но не в том случае, если ты позволяешь мне участвовать только потому, что я Уизли. И не без Смиты и Тобиаса.

Вся эта затея начиналась ради того, чтобы они могли себя защитить, и Джинни просто не готова лишать своих друзей этой возможности. Больше нет.

Она встает, аккуратно складывая книги, перья и пергамент обратно в сумку. Гарри молча наблюдает за ней. Она не знает его по-настоящему хорошо. Не знает, станет ли он обдумывать хоть что-то из сказанного ею. Но он не поленился найти её и поговорить об этом, хотя веских причин на то не было, и она думает, что это должно что-то значить. Словно он действительно не просто громкое имя.

Она закидывает сумку на плечо.

— Просто подумай об этом, ладно?

Гарри кивает.

Она уходит, оставляя его сидеть в одиночестве посреди заброшенного дворика.

* * *

На следующий день Джинни едва подавляет ругательство, когда после резкого толчка в спину её сумка с глухим звоном летит на пол. Она отрывается от вещей, рассыпавшихся по всему оживленному коридору, и видит стоящего рядом Гарри Поттера.

— Ой. Прости, — произносит он тоном, в котором нет ни капли раскаяния.

Она свирепо смотрит на него, гадая, неужели теперь их отношения станут именно такими — откровенно враждебными. Очевидно, она была слишком оптимистична, когда надеялась, что он примет её слова близко к сердцу.

Прежде чем она успевает сформулировать едкий ответ, он уже опускается на пол, сгребая её пожитки обратно в сумку. Нахмурившись, она садится рядом и выхватывает из его рук позорно изжеванные перья.

— Я сама, — огрызается она.

Он не спорит, лишь молча складывает стопкой последние книги. Джинни уже собирается вскочить на ноги и удалиться, сохранив вид оскорбленного достоинства, когда он касается её локтя.

— Ты забыла это.

Он вкладывает что-то ей в руку. Джинни бросает взгляд вниз, улавливая золотистый блеск между пальцами, прежде чем сжать кулак. Она уверена: в её сумке точно не болталось целое состояние в золоте. Что это за новая безумная игра?

Гарри лишь улыбается в ответ, и до Джинни доходит, что его забавляет эта ситуация — ему явно нравится её замешательство.

— Сегодня в восемь, идет? — произносит он едва слышно.

Перекатывая монеты по ладони, она осторожно считает. Одна, две, три.

Три.

Она чувствует, как в груди разливается тепло, а на губах рождается нелепая улыбка. Но, заметив, что окружающие начинают глазеть, Джинни мгновенно берет себя в руки. Засунув кулак глубоко в карман, она одаривает Гарри милой улыбкой… а затем резко толкает его в грудь.

Он валится на пол с глуповатым и крайне удивленным видом. Гарри хмурится, потирая ушибленное место, и Джинни понимает, что ей тоже доставляет удовольствие видеть его в растерянности.

Повысив голос, она поднимается на ноги и картинно стряхивает пыль с рукава мантии.

— Смотри, куда прешь, Поттер, — бросает она, возвышаясь над ним. — В следующий раз я не буду такой снисходительной.

Больше не удостоив его ни единым взглядом, она уходит. Походка её стала легкой и пружинистой, и, скрываясь за поворотом, она негромко напевает себе под нос.

* * *

Рон, Гарри и Гермиона встречают их в коридоре перед Выручай-комнатой сразу после восьми. В этот момент она выглядит как обычный кусок голой стены, и Джинни знает: Тобиас всё еще уверен, что это чей-то тщательно спланированный розыгрыш. Притащить его сюда оказалось задачей куда более сложной, чем убедить Гарри.

— Нам нужно, чтобы вы здесь подписались, — говорит Гермиона, робко улыбаясь и протягивая тот самый лист пергамента, который Джинни помнит еще по «Кабаньей голове»; её собственная подпись красуется в самом верху.

— Это еще зачем? — требует ответа Тобиас, скрещивая руки на груди.

Улыбка Гермионы гаснет.

— Потому что она тебе велела, кретин, — огрызается Рон.

Тобиас свирепо смотрит на Рона, но на провокацию не поддается. Джинни буквально видит, как он мысленно подшивает это оскорбление в папку «для будущей мести».

— Что это такое? — спрашивает он, упираясь рогом из чистого упрямства.

— Это ваше обещание, что вы никому не расскажете о том, чем мы здесь занимаемся, — терпеливо объясняет Гермиона.

— А что, мы не можем просто поклясться на мизинчиках? — язвит Тобиас, окончательно войдя в режим «полного подонка».

Гарри бросает на Джинни многозначительный взгляд, в котором читается немое «И это те, за кого ты просила?».

— Просто заткнись и подпиши, — отрезает Джинни, всучивая Тобиасу перо. Тот одаривает её мятежным взглядом, но перо берет.

Смита, до этого хранившая молчание, спокойно берет пергамент из рук Гермионы. Её пальцы медленно скользят по поверхности листа, словно прощупывая структуру бумаги. Кивнув, будто в знак одобрения, она поднимает палочку и вполголоса произносит заклинание.

Гарри, Рон и Гермиона вздрагивают; их руки мгновенно, на чистом инстинкте, тянутся к палочкам.

С негромким хлопком прямо посреди коридора возникает письменный стол.

Смита смотрит на палочки гриффиндорцев с таким видом, будто хочет спросить: «А вы чего ожидали?». В конце концов, они ведь не варвары. Джинни приходится прикусить губу, чтобы не рассмеяться.

— Позволишь? — спрашивает Смита, жестом указывая на перо.

Джинни протягивает его с легким, почти церемонным изяществом:

— Разумеется.

Опустившись за стол, Смита ставит свою подпись в самом низу — компактными, безупречно аккуратными буквами.

— Тобиас? — Она протягивает перо другу.

Тот ворчит для проформы, но всё же занимает её место и тоже расписывается.

Смита забирает пергамент и коротким взмахом палочки заставляет стол исчезнуть. Подойдя к Гермионе, она возвращает ей листок.

— Этот пергамент проклят, — замечает она между делом.

Гермиона бледнеет.

— Он — что? — цедит Тобиас низким, угрожающим голосом. Джинни предостерегающе касается его руки.

— Проклят, — невозмутимо повторяет Смита. Кажется, этот факт её скорее забавляет, чем беспокоит.

Гарри бросает на неё изучающий взгляд:

— И всё же ты подписала.

Смита кивает:

— Я бы на вашем месте тоже его прокляла. Разумная мера предосторожности.

Джинни не станет лгать самой себе: она получает массу удовольствия, глядя на то, как не по себе становится Гарри и Гермионе. Иронично, что слизеринцы так легко одобрили их методы «с двойным дном».

— Какое заклинание ты использовала? — Смита подходит к Гермионе ближе.

Та пару раз открывает и закрывает рот, в её глазах всё еще плещется паника.

— Ты права, — говорит Смита, дотрагиваясь кончиком пальца до кончика своего носа. — Безопаснее никому об этом не сообщать.

— Может, зайдем внутрь? — спрашивает Джинни, пытаясь скрыть за кашлем сдавленный смех.

— Точно, — отзывается Гарри и принимается мерить шагами коридор перед стеной.

Даже Тобиас выглядит впечатленным, когда на месте каменной кладки проступают двери.

— Во что, черт возьми, ты нас втянула, Джиневра?

Гарри, Рон и Гермиона проходят внутрь, Тобиас следует за ними чуть поодаль.

— Развлекаешься? — шепчет Джинни, подхватывая Смиту под руку, когда они заходят следом.

Смита кивает:

— О да. И весьма основательно.

Джинни смеется, видя знакомый блеск в глазах подруги.

— Я очень рада, что вы здесь.

Наконец-то всё ощущается правильно.

Внутри комнату затапливает тишина — все замечают новоприбывших в дверях. Мальчик-когтевранец наклоняется к девочке из Хаффлпаффа и что-то шепчет ей на ухо. Челюсти Джинни невольно сжимаются.

Гарри бросает на неё короткий взгляд и громко откашливается.

— Сегодня у нас двое новеньких. Это Тобиас и Смита.

Не сказать чтобы он рассыпался в любезностях, но Джинни ценит его будничный тон. Он не собирается ни перед кем оправдывать их присутствие. Разве что перед самим собой.

Гарри выжидает еще мгновение — возможно, надеется, что кто-то их поприветствует. Однако напряжение в комнате только нарастает, пока вперед не выходит Луна.

— О, привет! — восклицает она, словно подплывая к ним.

— Привет, Луна, — отзывается Смита.

Их близкое знакомство с Луной, кажется, только укрепляет в глазах остальных образ этих двоих как «странных», и по рядам вновь проносится приглушенный ропот.

Гарри звонко дует в свисток, висящий у него на шее:

— Ладно, за работу. Разбивайтесь по парам, посмотрим, как у вас продвигается практика по обезоруживающим заклинаниям.

Невилл подходит к Джинни первым.

— Я рад, что ты вернулась, — говорит он просто.

— Спасибо, — отвечает она и поворачивается к друзьям. — Это Невилл.

В ответ те лишь коротко кивают: Тобиас всё еще не в духе, а Смита, как всегда, держится особняком. Джинни улыбается Невиллу, стараясь смягчить неловкость.

— Ты не против снова стать моим партнером? — спрашивает она.

Она оставляет Тобиаса и Смиту тренироваться друг с другом, заметив, что Гарри уже направляется к ним, чтобы помочь освоиться. Остаток встречи проходит относительно гладко, если не считать случая, когда заклинание Невилла идет наперекосяк и у Тобиаса внезапно отнимается нога. Невилл замирает в ужасе, Тобиас — в негодовании, но стоит Смите склониться над ним с обеспокоенным видом, как он мгновенно забывает о противнике. Тупица.

В конце собрания Джинни старательно делает вид, будто не замечает, как толпа облепляет Гарри. Нет сомнений: от него требуют ответа, о чем он вообще думал, впуская сюда банду слизеринцев. Она заставляет себя не смотреть на Фреда и Джорджа, которые в этой толпе стоят в первых рядах.

Невилл бросает на неё виноватый взгляд. Луна же пребывает в счастливом неведении относительно всех этих подводных течений. Джинни через силу улыбается им и как можно быстрее уводит друзей из комнаты.

Вернувшись в гостиную, она внимательно смотрит на Тобиаса, который явно кипит от возмущения.

— Ты больше злишься из-за того, как они с нами обошлись, или из-за того, что Гарри на самом деле хороший учитель?

Тобиас вздыхает и тяжело роняет руку ей на плечо.

— Разве я не могу злиться на всё сразу?

Джинни улыбается.

— Всё наладится, — обещает она.

Должно наладиться.

Лучше не становится. Точнее, на какое-то время ситуация вроде бы выравнивается: остальные потихоньку привыкают к их присутствию, особенно когда Тобиас перестает сверлить всех тяжелым взглядом, а тихая компетентность Смиты становится очевидной. Но по мере приближения первого матча квиддичного сезона обстановка в коридорах становится всё гаже.

Игроки гриффиндорской сборной то и дело оказываются в больничном крыле, и Джинни не настолько наивна, чтобы не понимать, в чем истинная причина.

Она занимается в библиотеке, когда замечает Блетчли: он не сводит глаз с Алисии Спиннет, а его пальцы под столом крутят волшебную палочку. Джинни пересекает зал, делая вид, что ищет книгу, и «случайно» толкает Блетчли в спину как раз в тот момент, когда он выпускает сглаз. Заклинание лишь безвредно щелкает по ножке стола.

Блетчли в удивлении оборачивается.

— Какого черта, Шестая?

Джинни едва заметным кивком указывает ему за спину:

— Пинс наблюдает.

Блетчли оглядывается, но никакой библиотекарши не видит. Вероятно, потому, что её там и не было.

— Не хочу, чтобы тебя поймали прямо перед матчем. Ты нам слишком нужен, — она смотрит на него с самым бесхитростным видом, внутренне заклиная не раскрывать блеф. Она пытается вспомнить те недели после Святочного бала в прошлом году: как и все остальные, мальчишки со Слизерина, как правило, относятся к своим сокурсницам с некоторой опаской.

Блетчли лишь пожимает плечами и возвращается к учебникам. Алисия оборачивается, ловя взгляд Джинни. Одарив её подозрительным, почти враждебным взглядом, она забирает сумку и уходит.

Чем скорее пройдет этот первый матч, тем лучше.

* * *

Джинни берет свои слова назад. Сам матч оказывается даже хуже, чем подготовка к нему. Она была готова к грязной игре, но не к тому, что Драко назовет «развлечением».

«Рон Уизли — наш король...»

Она видит пунцовые уши Рона даже с другого конца поля. Гойл и Крэбб хихикают, а Кэти и Алисия одаривают их взглядами, в которых сосредоточена мощь тысячи проклятий. Джинни лишь стискивает зубы и пытается сосредоточиться на игре; пролетая мимо Гарри, она замечает на его лице точно такое же выражение. Она старается игнорировать пение, доносящееся с трибун: дел и так невпроворот — нужно уворачиваться от бладжеров и удерживать счет. Фред и Джордж уже давно отбросили любые сомнения по поводу того, стоит ли сбивать младшую сестренку с метлы.

Все эти выходки вне поля заметно отвлекают Уоррингтона. Песня, предвзятые комментарии, гремящие над стадионом... Джинни не знает и знать не хочет, что там происходит за пределами разметки.

— Эй! — орет она, проносясь мимо. — Голову в игру верни!

Она слишком чертовски много работала в этом году над атакующими связками и тактикой, чтобы сдаться сейчас. Единственный способ победить — набрать достаточно очков до того, как Гарри поймает снитч. На Драко надежды нет. К тому же, заставлять Рона постоянно двигаться, не давая ему времени на размышления, — пожалуй, самое доброе, что она может для него сделать.

Джинни подает сигнал Томпсону перестроиться и заходит на очередной круг над кольцами Гриффиндора.

Несмотря на все её старания и совершенно провальную игру Рона (она безжалостно подавляет в себе любые зачатки жалости), удержать разрыв в счете не удается. Гарри ловит снитч, и игра окончена.

Джинни успевает лишь выругаться под нос и капризно швырнуть ставший бесполезным квоффл на землю, как вдруг триумфатор Гарри получает удар бладжером в спину. Джинни вздрагивает, глядя, как он летит на землю.

Она бы с радостью подлетела к Крэббу и высказала ему всё, что думает, но мадам Трюк, похоже, и сама отлично справляется; к тому же, честно говоря, у Джинни просто нет сил разгребать всё это дерьмо прямо сейчас.

— Идиоты, — бормочет она, приземляясь рядом с Уоррингтоном и Томпсоном.

— Прости, Джинни, — бросает Томпсон. Даже Уоррингтон выглядит немного пристыженным, хотя по обыкновению не утруждает себя извинениями за их, мягко говоря, посредственную координацию.

Джинни делает глубокий вдох и заставляет себя ободряюще улыбнуться:

— В следующий раз сыграем лучше.

Особенно после того, как она загонит их на тренировках до такой степени, что эти упражнения будут им в кошмарах сниться.

На другом конце поля начинается какая-то суматоха. Джинни бросает туда ленивый взгляд и как раз вовремя, чтобы отчетливо услышать голос Драко, разлетающийся над стадионом:

— А может, ты просто помнишь, как воняло в доме твоей мамаши, Поттер, и свинарник Уизли тебе об этом напомнил…

Слова еще толком не успели дойти до сознания, когда Джордж и Гарри срываются с места и бросаются на Драко с кулаками. Джинни на автомате делает шаг в сторону свалки — этот самодовольный, бездарный кусок дерьма заслужил каждый удар.

Но не успевает она ступить и шагу, как Томпсон хватает её за руку.

— Не надо.

— Что, прости? — огрызается Джинни, пытаясь вырваться. Если он думает, что она просто притворится, будто ничего не слышала…

Хватка его не слабеет:

— Оставь это.

Она оборачивается к нему, открыв рот от негодования.

— Я не говорю тебе забыть, — произносит он негромко. — Просто оставь это. Пока что.

В этот момент в толпу уже влетают МакГонагалл и мадам Трюк, и Джинни шумно выдыхает. Она знает, что Томпсон прав, черт бы его побрал. Но он всё равно не отпускает её руку. Она бросает на него ироничный взгляд, и тот виновато улыбается.

— Просто хочу быть уверен, что ты не проклянешь меня в ту же секунду, как я тебя отпущу.

Джинни выдавливает из себя короткий смешок:

— Нет. Но к тому времени, как мы закончим отрабатывать связки на следующей неделе, ты, возможно, пожалеешь, что я этого не сделала.

— О, великолепно, — ворчит Уоррингтон.

Томпсон отпускает её, и, вопреки всему, что вопит у неё в голове, Джинни молча идет за ними прочь с поля.

* * *

Гарри, Джордж и Фред отстранены от игр.

Какая-то часть Джинни понимает, что они это заслужили, позволив гневу взять верх. Драко — подонок, но это были всего лишь слова. И если на что и стоило по-настоящему злиться, так это на запоздалый бладжер Крэбба — это было и глупо, и по-настоящему опасно. Больше всего ей хочется наорать на Джорджа и Гарри за то, что они так чертовски легко поддались на провокацию.

— Тебе понравилась моя песня, Уизли? — беспечно окликает её Драко на виду у всей гостиной.

На мгновение Джинни чувствует, как кровь закипает от ярости. Все знают, что эта песня не только о квиддичных талантах Рона — она о её семье, о её родителях. Но, сделав над собой усилие, она подавляет этот гнев. Драко больше не наберет на этом очков. По крайней мере, не за её счет.

Джинни качает головой, спокойно глядя ему в глаза:

— Не могу сказать, что слышала её. Должно быть, была слишком занята — смотрела, как ты в очередной раз не можешь поймать снитч.

Драко мгновенно багровеет, а несколько человек поблизости прыскают в кулак.

Джинни стоит, не сводя с него глаз. Она выжидает — найдется ли у него что добавить, хватит ли ему глупости вытащить палочку? («Пожалуйста, ну пожалуйста, — втайне надеется она. — Только дай мне повод»). Она не особо удивляется, когда он ограничивается лишь свирепым взглядом, и чувствует только легкое разочарование.

Одарив его напоследок презрительным взглядом, Джинни разворачивается на каблуках и идет дальше, словно её и не прерывали. Она опускается в кресло, поднося учебник по чарам почти к самому лицу.

— Браво.

Джинни выглядывает из-за края книги и видит сидящую в соседнем кресле Антонию.

— Я оставляю это, — говорит Джинни, вспомнив совет Томпсона. — Пока что.

Антония кивает так, будто это объяснение кажется ей совершенно логичным.

— Позже будет предостаточно времени для других вещей.

Джинни прищуривается.

— Для чего, например? Для мести?

— Не для мести, — поправляет Антония, и её улыбка становится терпеливой и слегка хищной. — Для воздаяния⁽¹⁾.

Наблюдая за тем, как Антония снова скрывается за книгой, Джинни не совсем уверена, что понимает разницу.

* * *

Прошла всего неделя после того злополучного матча, когда галлеон в кармане Джинни нагревается, а цифры на нем меняются, указывая время следующего собрания АД. Она отрывается от эссе и видит, как Тобиас и Смита, держа руки в карманах, обмениваются полными сомнения взглядами.

Вопрос о том, стоит ли идти на встречу, уже не кажется таким простым, как неделю назад. Джинни всё еще способна видеть разницу между выходками подонков вроде Драко или Крэбба и выводом о том, что весь Слизерин — это чистое зло. Но вот насчет остальной Армии Дамблдора она такой уверенности не питает. И всё же она не собирается сдавать позиции, завоеванные с таким трудом.

— Я иду, — отрезает она.

Тобиас пожимает плечами, покосившись на Смиту:

— Так или иначе, это должно быть захватывающе.

Смита кивает в знак согласия:

— Я за то, чтобы пойти.

Позже тем же вечером Джинни пытается понять, удивлен Гарри их присутствием или раздражен, но он держится на редкость беспристрастно. Она подавляет нелепое желание извиниться. В конце концов, она не сделала ничего плохого, если не считать того, что играла в одной команде с этими придурками. Разумеется, для гриффиндорца бездействие само по себе наверняка кажется достаточным грехом.

Она подходит к Невиллу, и тот, кажется, искренне рад её видеть. Он не настолько простодушен, чтобы не заметить её дискомфорта или ядовитых взглядов, которые то и дело бросают в её сторону некоторые гриффиндорцы.

— Ты ничего не сделала, Джинни, — тихо говорит Невилл, пока она встает напротив тренировочного манекена.

— Может, стоило, — бросает она. — Может, мне стоило съездить Крэббу по физиономии.

Невилл морщится:

— Тогда бы и ты получила пожизненное отстранение.

— Получила бы? — спрашивает она, прицеливаясь в манекен. — Или отделалась бы отработками?

Она не глупа. Она видит, как всё работает — или не работает — в зависимости от факультета. Она видит и привилегии, и ограничения.

Невилл вздыхает:

— Тебе же с ними жить, Джинни. Все это понимают.

Рука Джинни крепче сжимает палочку.

— Редукто!

Манекен разлетается в щепки.

* * *

Постепенно, по мере приближения Рождества, обстановка смягчается, страсти утихают — все готовятся к разъезду по домам. Джинни всё еще периодически выхватывает обрывки той паскудной песенки в гостиной, но она уже стала экспертом по части игнорирования. Хотя это дается нелегко — делать вид, что тебя не задевает, когда на самом деле больше всего на свете хочется столкнуть их всех лбами.

Вместо этого она учится притворяться ледником; одобрительные взгляды Антонии — единственное мерило того, насколько успешно у неё это получается. Чтобы расколоть такой лед, нужно нечто большее, чем просто песня.

Даже неприязнь на собраниях АД постепенно падает до едва заметного уровня — возможно, всё дело в предпраздничном оживлении. Или в общем веселье из-за елочного украшения с лицом Гарри, которое Падма нашла под одной из подушек. Джинни думает, что хорошее заклинание незримого расширения и доброволец, готовый подкинуть это сокровище в постель Гарри, стали бы достойным начинанием.

Смита и Тобиас лишь сетуют на отсутствие доступа в гостиную Гриффиндора.

Вокруг них комната пустеет — студенты расходятся по двое, по трое.

— Нам, наверное, пора, — шепчет Смита ей на ухо.

Джинни оглядывается через плечо и замечает Чжоу, которая медлит у доски объявлений, и Гарри — тот подозрительно долго возится с подушками. Учитывая, что всё его внимание приковано к Чжоу, а вовсе не к уборке, это вполне объяснимо.

— А-а, — театрально шепчет Джинни в ответ.

Они направляются к выходу, и Тобиас не выдерживает:

— Увидимся, Гарри! — звонко выкрикивает он.

Гарри так и подпрыгивает от этого чересчур громкого прощания; его щеки вспыхивают пунцовым, будто его застукали за чем-то предосудительным. Он неопределенно машет им рукой — жест больше похож на отчаянную попытку их прогнать.

Уходя, Джинни бросает последний взгляд назад: Чжоу плачет, а у Гарри совершенно панический вид. Она качает головой и хмыкает. Мальчишки.

* * *

— Мисс Уизли.

Джинни резко распахивает глаза и видит над кроватью профессора Снейпа; его лицо жутковато подсвечено кончиком волшебной палочки. Она почти уверена, что этот кошмар ей уже снился. Она с силой трет глаза, пытаясь прогнать видение, но то никуда не девается.

— Вам нужно встать и пойти со мной, — произносит он.

Джинни хмурится:

— Сэр?

— Произошел несчастный случай.

Она садится так резко, что они чуть не сталкиваются лбами.

— С кем?

Ей есть о ком беспокоиться; в голове с головокружительной скоростью проносится список имен. Снейп, судя по всему, не настроен на откровенность — его лицо остается непроницаемой маской.

— Идемте.

Решив, что послушание — кратчайший путь к ответам, она накидывает мантию и втискивает ноги в тапочки. Сердце в груди колотится как сумасшедшее.

Смита высовывает голову из-за полога; её лицо, помятое со сна, выражает полное недоумение.

— Джинни?

Снейп резко оборачивается в её сторону:

— Спите, мисс Гупта. Вас это не касается.

Смита хмурится, но подчиняется, бросив на Джинни мимолетный взгляд, явно требующий объяснений позже.

Джинни следует за Снейпом по темным коридорам, ориентируясь лишь на светящийся кончик его палочки. Она старается не думать о том, каким жутким кажется замок в такой час — полным теней и скрытых угроз. Впрочем, это всё же проще, чем гадать, что именно ждет её в конце пути.

Пунктом назначения оказывается кабинет директора, и это просто не может предвещать ничего хорошего. Там, в круглом, причудливом офисе, который в любое другое время Джинни с удовольствием бы изучила, уже собрались все её братья вместе с Гарри. Тот выглядит так, словно из него выкачали всю кровь до последней капли, и на секунду ей кажется, что пострадал именно он. Но тогда зачем здесь она?

— Что происходит? — спрашивает она, прямиком направляясь к близнецам.

Те безмолвно качают головами, поглядывая на Гарри почти с опаской. Фред отодвигается, освобождая ей место между ними.

— Что-то с папой, — произносит он вполголоса, словно боится привлечь внимание Снейпа или Дамблдора.

— Что? — выдыхает Джинни; сердце у неё уходит в пятки.

Джордж напряженно кладет руку ей на плечи.

— Просто жди, — говорит он. — Мы пока сами ничего не знаем.

На другом конце комнаты Гарри вскидывает на них взгляд и тут же снова отворачивается.

В конце концов Дамблдор переправляет их на площадь Гриммо, но и там не ждет ничего, кроме бесконечного ожидания и попыток не поддаться панике. Джинни кажется, что это одна из самых долгих ночей в её жизни: сидеть и ждать, заглатывая слова и страхи до тех пор, пока не покажется, что ты вот-вот взорвешься.

Почти на рассвете наконец появляется мама. Вид у неё краше в гроб кладут, но на бледном лице застыла улыбка.

— С ним всё будет в порядке.

Вокруг неё все взрываются радостными криками. Джинни низко опускает голову; ей хочется разрыдаться, но слезы просто не идут.

* * *

Остаток ночи проходит в полузабытьи: время то тянется бесконечно, то несется вперед с невыносимой скоростью.

Джинни едва держится на ногах от усталости, но всё равно помогает маме накрывать на стол к завтраку. Напряжение никуда не ушло, и она понимает: так будет до тех пор, пока они не увидят папу своими глазами. К счастью, никто не заставляет их ждать дольше, чем того требуют правила посещения.

Какая-то часть Джинни не позволяет себе поверить, что всё обошлось, пока она наконец не видит отца. Только тогда к ней по-настоящему возвращается способность дышать, и вместо слез её теперь душит смех — безумное, щекочущее веселье распирает грудную клетку. Папа выглядит ужасно: тело в бинтах, лицо бескровное, и смеяться тут абсолютно не над чем, даже над тем, как мама, изливая свое облегчение, отчитывает его, будто напроказившего ребенка. И всё же это внутреннее давление не проходит. Она даже не возражает, когда её выставляют в коридор, едва разговор заходит о «делах взрослых».

Он в порядке.

К тому же близнецы, как и всегда, во всеоружии: они достают на всех Удлинители ушей, и их лица, кажется, светятся тем же безумным восторгом, что распирает грудь Джинни. Они с упоением подслушивают у дверей, и их улыбки выглядят глуповатыми от недосыпа и чистейшего облегчения. Большая часть того, что говорят в палате, даже не задерживается в сознании, пока над остальными голосами не раздается рычание Грюма:

— Очевидно, Поттер и сам не понимает, что это значит, но если Сами-Знаете-Кто завладел им...

Гарри с резким рывком отшатывается от двери.

И в этот миг Джинни вспоминает всё слишком отчетливо — то, как Том умеет втискиваться обратно в твою жизнь именно тогда, когда ты меньше всего этого ждешь.

* * *

Рон хандрит на кухне.

Он торчит там всё утро. Джинни предполагает, что Гарри всё еще держит его в «заморозке» — точно так же он игнорировал их всех вчера по пути из больницы. С тех пор он не выходил из комнаты. Прячется, дуется — кто его знает.

Мама выглядит в край издерганной; её явно беспокоит то, что прошло уже почти двадцать четыре часа с тех пор, как ей в последний раз удавалось накормить Гарри. Поднос с обедом, который она приготовила, выглядит так, будто рассчитан на небольшую армию.

С Джинни хватит. Её отец чуть не погиб два дня назад, и даже если именно Гарри спас ему жизнь, это не дает ему права добавлять лишних тревог её и без того измученной матери. К тому же Рон просто сводит её с ума своим нытьем.

— Я отнесу, — говорит она прежде, чем кто-либо успевает возразить.

Балансируя с подносом в одной руке, Джинни стучит в дверь спальни. Пауза затягивается, и ей приходится постучать снова — громче и настойчивее, чтобы он понял: она не уйдет.

— Я не голоден, — доносится наконец из-за двери.

«Очень жаль», — думает она, толкая дверь.

Гарри выглядит ошарашенным такой наглостью и резко садится на кровати. Джинни видит, как он делает глубокий вдох, пытаясь обуздать гнев.

— Правда. Я не голоден, — повторяет он.

Сундук в ногах кровати открыт, вещи набросаны вперемешку — похоже, он начал собираться в спешке, а потом передумал. Поставив поднос, Джинни закрывает за собой дверь.

— Джинни, — произносит он, и это звучит как предупреждение.

Она его игнорирует.

— Спроси меня.

Гарри вскакивает с кровати; ярость исходит от него почти физически.

— Я хочу, чтобы меня оставили в покое!

Она делает упрямый шаг вперед.

— Спроси меня... — Она обрывает фразу, сглатывая ком в горле. — Спроси меня, каково это, когда Волдеморт захватывает твое тело.

Гарри замирает. В этот миг она понимает, что ему хватило удачи позабыть. Позабыть, почему он чуть не погиб в Тайной комнате столько лет назад. Она делает еще один шаг, и её голос становится жестче.

— Спроси меня.

Вся ярость и напускная бравада словно вытекают из него, оставляя лишь мучительную неуверенность.

— Каково… каково это было?

Джинни облизывает сухие губы, вытаскивая на свет воспоминания, которые так долго и старательно пыталась похоронить.

— Это как… когда всё вокруг становится мягким, ватным, притупленным. Словно усилий, которые требуются, чтобы почувствовать хоть какую-то эмоцию, слишком много, чтобы даже просто об этом подумать. Будто ты блекнешь настолько, что люди смотрят сквозь тебя, и в конце концов начинаешь верить: исчезнуть навсегда — это лучшее, что может с тобой случиться. Лучшее для всех.

— Джинни, — произносит он, и его челюсти сжимаются.

Она нетерпеливо сглатывает, сдерживая слезы, которым ни за что не даст пролиться.

— Были долгие провалы в памяти, чернота, о которой я до сих пор ничего не знаю. Время, когда я понятия не имела, что делаю и кому причиняю боль. — Она смотрит ему прямо в глаза. — С тобой когда-нибудь такое случалось?

— Нет.

Она кивает.

— Я так и думала.

Гарри опускается обратно на кровать, словно у него разом перерезали все ниточки, и запускает пятерню в волосы.

— Ты не причинял вреда нашему отцу, Гарри. Мы все это знаем. Так что, если хочешь, сиди здесь и прячься — дело твое. Но не смей думать, будто ты нас этим защищаешь.

Она поворачивается, собираясь уйти.

— Я в такой ярости, — произносит он. — Постоянно.

Джинни замирает, взявшись за дверную ручку. Эта злость исходила от него весь год, но она не знала, всегда ли он был таким или это что-то новое. Она смотрит на него через плечо.

— Наверное, это даже хорошо, тебе не кажется?

Он хмурится:

— С чего бы это?

Она качает головой, вспоминая те бесконечные дни, когда тенью бродила по замку.

— Ты бы не злился, если бы тебе было всё равно.

Том никогда ни о ком не заботился. Только о самом себе. Она открывает дверь.

— Джинни?

Она замирает.

— Да?

— Спасибо.

Она натягивает на лицо слабую, неуверенную улыбку:

— Ага. Ты только впусти Рона обратно, ладно? А то он нас уже всех до ручки довел.

Гарри фыркает — это еще не смех, но уже что-то похожее.

Джинни оставляет его ковыряться в подносе с едой и на лестнице сталкивается с только что поднявшейся Гермионой.

— Он весь твой, — бросает она.

* * *

Рождество прокрадывается на площадь Гриммо, словно незваный гость. Сириус атакует праздник с каким-то маниакальным рвением, но это ни на гран не добавляет искренности. Всё равно что прилепить Кричеру на лоб сосульку и называть его единорогом.

И всё же мама из кожи вон лезет ради них всех, и Джинни решает, что обязана хотя бы попытаться — ради папы. Когда Фред и Джордж затевают наряжать елку, она вносит свою лепту, предлагая трансфигурировать головы предков Кричера в блестящие шары. Она искренне горюет о том украшении с лицом Гарри, которое наверняка так и осталось лежать в Выручай-комнате.

Она даже слышит, как Гарри говорит Гермионе: «Всё равно лучше, чем Рождество у Дурслей». К сожалению, площадь Гриммо остается площадью Гриммо даже под грудами мишуры.

Папа всё еще не дома, так что рождественский завтрак проходит сдержанно, несмотря на новые яркие свитера. Под краем стола сиротливо лежит нераспечатанный сверток; Джинни делает вид, будто не знает, что он предназначался Перси. Судя по каменно сжатым челюстям мамы, у того хватило наглости отправить подарок обратно. Неужели ему правда наплевать, что папа в больнице? Что он едва не погиб?

Но мысли о Перси только вызывают у Джинни желание разнести что-нибудь «Редукто», а мама сегодня совершенно не заслуживает еще и этого. Она просто утыкается в тарелку, стараясь не обращать внимания на то, как странно выглядит неприкрытый восторг Сириуса от их присутствия.

Вскоре приходит пора возвращаться в школу — при том, что они так и не узнали, как и почему папа оказался на грани смерти после нападения гигантской змеи. Джинни думает о том, каким облегчением будет снова почувствовать в руке свою палочку.

* * *

Хогвартс в снегу повсеместно признан одним из самых прекрасных зрелищ в мире. На Джинни это не производит ни малейшего впечатления.

— Мерлинова борода, вы что, остолопы, за Рождество вообще всё позабыли? Выглядите как банда пьяных маглов.

Она слышит, как ноги двух других охотников касаются земли чуть позже её собственных, но не утруждает себя тем, чтобы обернуться. Джинни подумывает о том, чтобы в сердцах швырнуть метлу на землю, но не хочет вымещать злость на инвентаре. Куда практичнее было бы выместить её на тупых башках Томпсона и Уоррингтона. Крепко сжав древко, она решительно идет прочь с поля.

Она не успевает сделать и десяти шагов, когда мокрый, рыхлый снежок прилетает ей прямо в затылок; ледяная кашица мгновенно заползает за воротник.

Джинни резко разворачивается. Уоррингтон с самым невозмутимым видом отряхивает руки от снега. Она в изумлении раскрывает рот и переводит взгляд на стоящего рядом Блетчли. Тот лишь пожимает плечами.

— Ты это вполне заслужила, Шестая.

Рядом с ними Томпсон согласно кивает.

Значит, она была самую малость резка. Даже, пожалуй, взвинчена. Она просто очень хочет выиграть следующий матч — неужели они этого не понимают? Уоррингтон вскидывает бровь, глядя на неё: вероятно, ждет, не вытащит ли она палочку.

Она выдыхает, заставляя плечи расслабиться. Она выжидает ровно столько, сколько нужно, чтобы Уоррингтон тоже потерял бдительность. А затем произносит самым мягким, вкрадчивым голосом:

— Ты же понимаешь, разумеется, что это означает войну.

Глаза Уоррингтона расширяются, а Джинни ныряет вниз, зачерпывая пригоршню снега. Она запускает снаряд, но Уоррингтон в последний момент уворачивается, и снежок влепляется прямо в лицо Томпсону.

Джинни в ужасе прижимает ладони ко рту. Томпсон смахивает снег с глаз и медленно качает головой.

— Все в деле, — бросает он и тут же высыпает две полные горсти снега на голову Уоррингтону.

Джинни давится смехом, оглядываясь на Блетчли. Тот поднимает руки, отступая назад:

— Только попробуй...

Договорить он не успевает: следующий снежок Джинни взрывается у него на груди.

После этого все правила летят к черту. Все четверо бросаются на поиски укрытий; в ход идут палочки, и снежки начинают подкрадываться к игрокам с самых неожиданных сторон. Сквозь смех Джинни ловит себя на мысли, что это отличная тренировка по уклонению от бладжеров, хотя она знает, что Блетчли ни за что не признает пользу этой забавы.

Она замечает, как Крэбб и Гойл о чем-то хихикают возле трибун, но не придает этому значения. Томпсон предпринимает доблестную попытку зайти ей во фланг, так что у неё есть дела поважнее, чем гадать над причинами их веселья.

А затем сзади прилетает удар — что-то гораздо более быстрое и тяжелое, чем обычный снежок. Джинни падает, как мешок с картошкой. Несмотря на холод и жижу, просачивающуюся сквозь мантию, рука горит огнем. Она понимает: что-то серьезно не так.

— Ой, да брось ты, Шестая, — выкрикивает Блетчли, осторожно выглядывая из-за сугроба в ожидании ловушки.

Джинни не отвечает; её челюсти плотно сжаты — она не дает вырваться стону боли.

— Джин? — произносит Томпсон, роняя снежок. Уоррингтон пользуется моментом, чтобы снова его припорошить, но Томпсон лишь отмахивается. Должно быть, выглядит она так же скверно, как и чувствует себя.

— Блетчли, — зовет Томпсон, подбирая с земли увесистый ледяной шар размером почти с бладжер.

— Ах вы, сукины дети... — ругается Блетчли, переводя взгляд с Джинни на трибуны, где вовсю заливаются хохотом Крэбб и Гойл. — Тупые дегенераты.

Он исчезает из поля зрения; несомненно, пошел вправлять мозги этим идиотам за то, что они ставят под удар победу над Когтевраном.

— Плечо? — спрашивает Томпсон, опускаясь рядом с ней на колени. Джинни кивает, до крови прикусив язык.

— Давай занесем её внутрь, — говорит Уоррингтон.

Томпсон подхватывает её под колени и заводит руку за спину. Джинни шипит от боли и разражается яростной руганью.

— Я сама могу идти! — огрызается она.

Снова появляется Блетчли:

— Заткнись и дай ему тебя нести.

Путь к замку кажется бесконечным; к тому времени, как они добираются до входа, она промерзает почти насквозь.

— Несчастный случай с бладжером, — лаконично врет мадам Помфри Блетчли, когда они оказываются в лазарете.

Джинни не утруждает себя тем, чтобы ему противоречить. Нельзя, чтобы у Крэбба и Гойла возникли неприятности — команде всё еще нужны эти тупоголовые придурки для игры. Помфри бормочет над ней заклинания, и её пальцы безошибочно впиваются в самые болезненные места.

— Ключица сломана.

— Вы же сможете это исправить, верно? — напирает Блетчли. Джинни бы даже тронула такая забота, не знай она, что беспокоится он исключительно о матче.

Помфри одаривает его суровым взглядом.

— Кость — да. Но на восстановление поврежденных тканей уйдет больше времени.

— Сколько именно?

Она поджимает губы.

— Четыре недели до полного выздоровления.

Четыре недели? Матч против Когтеврана меньше чем через одну. Блетчли разражается руганью, отчего мадам Помфри смотрит на него с крайним возмущением.

— Я смогу играть, — говорит Джинни. Это всего лишь левая рука, слава богу. Она нужна ей только для того, чтобы держаться за метлу, а не забивать мячи.

— Нет, не сможешь, — отрезает мадам Помфри.

— До матча почти неделя. Я буду носить повязку, я вообще не буду ею шевелить. Буду лежать здесь всё это время, если хотите, и пить любые зелья, какие только придумаете. Мне просто нужно играть. Пожалуйста.

Остальные члены команды согласно кивают.

— Пожалуйста, — повторяет Джинни, одаривая мадам Помфри своим самым жалобным взглядом.

Губы Помфри сжимаются в узкую линию.

— Одна неделя полного, абсолютного покоя. После чего я осмотрю вас снова. Если останется хоть малейшая боль, я не позволю вам выйти на поле.

Это не идеальный вариант, но она согласна и на это.

— По рукам.

* * *

Собрания АД становятся решительно менее интересными, когда всё, что ты можешь — это сидеть и наблюдать. И всё же Джинни верна своему слову: она остается в стороне с рукой на перевязи.

Когда она пришла, на неё бросили не один любопытный взгляд — всех явно интересовало, как именно она получила травму. Она не меняет версию и на любой вопрос отвечает коротко: «Несчастный случай с бладжером». Большинство принимает это за чистую монету, хотя Тобиас каждый раз недоверчиво закатывает глаза. Джинни даже не пытается ничего объяснять ему и Смите — пусть сами делают выводы. Фред и Джордж при виде её травмы хмурятся, но не лезут с расспросами.

Джинни злится на своё увечье еще сильнее, когда понимает, что Гарри собирается представить заклинание Патронуса. Выпрямившись, она с благоговением наблюдает, как к жизни взывает серебристый олень, наполняя комнату ярким сиянием. Это не просто свет, а нечто осязаемое; от него всё вокруг словно обретает плавучесть и становится теплее. Когда олень блекнет, распадаясь на клочья тумана, Джинни посещает глупая мысль: мир сразу стал чуть менее радостным, а тупая боль в руке — сильнее. Рядом одна из когтевранок разочарованно вздыхает.

Гарри опускает палочку.

— При должной практике Патронус служит барьером между вами и дементором.

— Это так красиво, — выдыхает Лаванда.

Гарри кашляет, явно смущенный восторженным придыханием в её голосе.

— Не буду врать: их чертовски трудно создавать. Но это единственное, что спасет вас от дементора.

— Он симпатичный, — признает Анджелина. — Но как именно он защищает?

— Он соткан из счастливых воспоминаний, — объясняет Гарри. — Из того самого, что дементоры стремятся вытянуть из вас. Но Патронус не знает отчаяния. В конечном счете такой концентрат чистого счастья просто прогоняет их прочь.

В ответ раздается приглушенный шепот: многие слишком хорошо помнят, каково это было — оказаться рядом с дементорами в поезде.

Смита поднимает руку.

— А что определяет форму, которую принимает Патронус?

Гарри хмурится и по привычке поворачивается к Гермионе.

— На самом деле, я точно не знаю.

И та не подводит:

— Существуют теории, что он отражает личность заклинателя или связан со счастливым воспоминанием, послужившим для его создания. Но доподлинно этого никто не знает.

Смита кивает, обмениваясь с Тобиасом взглядом, который Джинни не может до конца расшифровать. Кто-то позади них бормочет, что у слизеринцев вообще нет счастливых воспоминаний, из которых можно было бы выбирать.

Тобиас бросает через плечо угрожающий взгляд. Поглаживая пальцами палочку, он произносит:

— Я знаю, как я мог бы обеспечить себе парочку счастливых воспоминаний прямо сейчас.

Раздается смех — у кого-то скорее нервный, чем веселый, но Джинни думает, что даже такого не случилось бы до создания АД.

— Ладно, — говорит Гарри. — Давайте попробуем.

* * *

В конце недели Джинни удается просидеть абсолютно спокойно во время осмотра, не выдав себя ни единой гримасой, сколько бы мадам Помфри в неё ни тыкала. Конечно, за это стоит благодарить исключительно чудесное зелье, которое сварила для неё Смита. Это ведь не совсем жульничество, так? Не тогда, когда ситуация настолько отчаянная.

Помфри всё еще смотрит подозрительно и в последний раз наносит резкий, неожиданный тычок. Джинни напрягает пресс, ухитряясь сдержать стон от вспышки боли, прошившей руку. Она осторожно выдыхает и позволяет лицу расслабиться в улыбке.

— Видите? Здорова как бык.

Помфри фыркает:

— Ладно. Но если это приведет к необратимым последствиям, не приходи потом ко мне со слезами на глазах.

От этих слов Джинни чувствует укол беспокойства, но быстро отмахивается от него, сосредоточившись на игре. У команды нет ни единого шанса без неё, и все они это знают.

Суббота наступает суровая и холодная; с неба угрюмо взирают тяжелые серые тучи. Погода не самая многообещающая, но Джинни и не нужно солнце — ей нужна лишь еще одна порция потрясающего зелья Смиты.

Когда приходит пора выходить на поле, Блетчли хватает Драко за плечо.

— Поймай этот чертов снитч, — рявкает он. — И желательно побыстрее.

Драко кривится, сбрасывая его руку. Крэбб и Гойл следуют за ним; на их лицах всё еще играет подобие глупого веселья. Слишком тупые, чтобы осознать последствия того, что они натворили.

Блетчли вздыхает, но не настаивает. Должно быть, он понимает, когда битва заведомо проиграна. Он не спрашивает Джинни, в порядке ли она, — она и не ждет этого. В одном они всегда сходились негласно: квиддич важнее всего.

Он замахивается, чтобы ударить её кулаком в плечо — это их обычный предматчевый ритуал, но в последний момент спохватывается и неловко хлопает её по макушке.

Джинни закатывает глаза и вполголоса называет его чем-то нецензурным. Блетчли ухмыляется, впиваясь костяшками пальцев ей в кожу головы, прежде чем отпустить. Она отпихивает его, закидывает метлу на плечо и выходит на поле.

Когда команды выстраиваются друг напротив друга, Джинни не подает виду, что узнала Чжоу — ни единого знака, что они обе состоят в АД. Впрочем, та отвечает ей тем же.

Матч начинается сносно, боль остается вполне терпимой. Но время идет, снитч не дается ловцам, а холод пробирает до костей. Теперь Джинни стоит огромных усилий просто удерживаться на метле. Спустя полчаса Блетчли берет тайм-аут, и Джинни невольно задается вопросом: уж не позеленела ли она от боли? Но капитан к ней не обращается: он орет на Драко, чтобы тот наконец поймал этот чертов снитч, и на загонщиков, чтобы те выполняли свою гребаную работу.

Смита вклинивается в круг игроков с дымящимся кубком в руках, беззаботно игнорируя вопли Блетчли.

— Чисто для протокола, — говорит она, протягивая кубок Джинни, — это очень плохая затея.

Вероятно, так и есть, но Джинни всё равно осушает его до дна, чувствуя мгновенный прилив облегчения. Она делает всё возможное, чтобы набрать как можно больше очков, пока зелье действует в полную силу, и Уоррингтон с Томпсоном послушно подстраиваются под её темп. К счастью, вратарь Когтеврана не блещет мастерством, хотя Чжоу по-прежнему описывает круги вокруг Драко, который, кажется, не способен ни на что, кроме как путаться у Чжоу под ногами, полагаясь на своих дружков-головорезов, которые то и дело посылают в её сторону бладжеры. Тем не менее это дает охотникам достаточно времени, чтобы уйти в отрыв ровно настолько, чтобы гарантировать победу, даже если Чжоу поймает снитч.

Запоздалый, тупой, абсолютно идиотский фол едва не уничтожает их преимущество. Разумеется, виноват Крэбб. Джинни умудряется забросить последний квоффл в кольцо буквально за мгновение до того, как Чжоу хватает снитч.

Победа.

Спрыгнув с метлы под ликующие крики команды, Джинни едва не валится с ног. Томпсон делает движение, будто хочет хлопнуть её по спине, но в последний момент спохватывается и осторожно придерживает за плечи.

— Ты, Уизли, одна из самых безумных, упрямых и безрассудных личностей, что я знаю, — говорит он, помогая ей добраться до раздевалки. — Это даже в каком-то смысле восхищает.

Если бы ей не было так чертовски больно, она бы, пожалуй, ударила его за эти слова.

— Надеюсь только, оно того стоило, — добавляет он.

Она тоже на это надеется.

---

1) В оригинале было «взаимность» (reciprocity) — это восстановление баланса. Это холодный расчет, при котором каждое действие вызывает равное по силе противодействие. Это не личная обида, это соблюдение правил игры: если ты бьешь, будь готов, что ударят в ответ. Но мне показалось, что взаимность здесь не к месту, потому что может восприниматься совершенно в ином смысле.

Вернуться к тексту

На следующее утро Джинни чувствует себя почти покойницей — такова цена за временную передышку, которую дали зелья Смиты. Как бы ей ни хотелось выпросить еще одну порцию, она понимает, что сначала нужно поесть. Поесть, а потом снова в кровать. Примерно на неделю.

После завтрака она сидит в гостиной с Тобиасом и Смитой. В голове набатом бьет боль, гора несделанных уроков кажется неподъемной, но последней каплей становится Крэбб. Он развалился в кресле и лениво пуляет бумажными шариками в Милисенту. Плечо, чертова песня, вчерашний матч, тот запоздалый бладжер, выражение лица Милисенты, которая делает вид, что ей всё равно… всё это — просто выше её сил.

Внезапно в памяти всплывает голос Невилла:

«Тебе ведь с ними жить, Джинни. Все это понимают».

«Нет», — думает Джинни. Невилл ошибся.

Это им придется жить с ней.

— О чем ты думаешь с таким лицом? — спрашивает Смита, и в её голосе звучит настороженность.

Джинни прищуривается. Отпихнув учебники в сторону, она поднимается на ноги и решительно шагает через всю гостиную. Она проходит мимо Крэбба, даже не замедляя шага, и до её слуха долетают обрывки той едва связной, гнусной чепухи, которую он, даже не пытаясь шептать, изрыгает в адрес Милисенты.

— Антония, — произносит Джинни, когда оказывается у кресла старшекурсницы. — Я хотела спросить, не поможешь ли ты мне кое в чем?

Антония бросает быстрый взгляд на лицо Джинни, и по её губам расплывается ленивая улыбка — так улыбается кошка, которой поднесли миску со сливками.

— Я уж думала, ты никогда не попросишь.

* * *

На следующее утро Джинни решает, что теперь можно проявить благоразумие и с некоторым опозданием последовать совету Помфри. Теперь, когда матч остался позади, она честно носит перевязь еще две недели и почти не шевелит рукой — слова медсестры о «необратимых последствиях» наконец-то заставили её всерьез обеспокоиться. Нет, она ни о чем не жалеет. Квиддич — дело серьезное, и именно поэтому, раз уж у неё появилось время, она намерена восстановиться как положено.

Отсутствие тренировок даже позволяет ей наконец-то подтянуть учебу и разобраться с завалами домашних заданий.

На собраниях АД они наконец приступили к попыткам вызвать собственных Патронусов. Пока с переменным успехом: в основном у всех получается лишь выпускать короткие всполохи искрящегося тумана. Но даже этот дым обладает странным эффектом — в комнате не смолкают смех и хихиканье. Сидя в стороне, Джинни замечает, что рука болит гораздо меньше.

Вся группа пребывает в приподнятом настроении, ребята обмениваются шутливыми подколками и байками. Фред пересказывает их последнюю выходку над Филчем, а Ли Джордан весьма убедительно изображает завхоза, хватающегося за выкрашенный в синий цвет язык.

— Слышал, Крэбб угодил в больничное крыло, — гогочет Джордж, даже не пытаясь скрыть злорадного удовольствия.

— Тупоголовый придурок с лестницы скатился, — вставляет Тобиас, всегда готовый подкинуть вовремя подоспевшую сплетню. — Мозгов не хватило запомнить про ту самую исчезающую ступеньку, бедолага.

Все смеются.

Джинни поднимает взгляд и видит, что Гарри через всю комнату наблюдает за ней.

Она встречает его взгляд, не моргая.

Он объявляет об окончании собрания, и клочья серебристого света медленно рассеиваются. В комнате становится как будто немного темнее, чем было в начале.

* * *

В феврале заново сколоченная сборная Гриффиндора по квиддичу с треском проигрывает Хаффлпаффу.

Наблюдая за этим с трибун, Джинни морщится и пытается убедить себя, что поражение Гриффиндора только на руку Слизерину. И всё же смотреть на это больно. Единственное утешение — никто больше не осмеливается распевать дурацкую песенку Малфоя в её присутствии. Она сомневается, что кто-то вообще рискнет сделать это снова.

Она бросает взгляд на Малфоя и Гойла — вдвоем они выглядят какими-то неприкаянными. Закусив губу, она снова переключает внимание на поле.

Вне игры события тоже начинают закручиваться по спирали. Всё началось с интервью Гарри для «Придиры» и переросло в еще более безумные попытки Амбридж прибрать школу к рукам. Она увольняет учителей, унижает их и всеми силами пытается показать, что теперь в Хогвартсе правит она, а не Дамблдор. Всё это могло бы даже впечатлять, не будь оно так чертовски утомительно.

Однажды вечером, сразу после ужина, к Джинни подбегает Смита. Лицо её бледнее мела.

— Смита? — спрашивает Джинни, мельком взглянув на Тобиаса в другом конце комнаты. — Что случилось?

— Амбридж проводит в библиотеке чистку. Изымает всё, что не принадлежит перу волшебников.

Это, пожалуй, последнее, что Джинни ожидала услышать.

— Что?

Смита кивает. К ним как раз присоединяется Тобиас.

— Всё, что написано маглами, гоблинами или кентаврами. Она заставила мадам Пинс упаковывать книги в коробки.

Джинни очень хочется сказать: «Она не имеет права», но она прекрасно знает, что право у Амбридж есть. Должно быть, всё дело во Флоренце и Трелони. В том, что Амбридж просто чувствует потребность утвердить свою власть на фоне интервью Гарри и всех тех вещей, которые она не способна контролировать.

— Мадам Пинс… она плакала, — говорит Смита с глубоким потрясением в голосе и поднимает глаза на Джинни. — Мы ведь что-нибудь предпримем, да?

— Разумеется, — отрезает Тобиас, и в его тоне звучит нескрываемое отвращение. Если есть что-то, чего он точно не потерпит, так это попытки разлучить его с книгами. — Слямзить их обратно будет проще простого. Мадам Пинс нам, скорее всего, даже поможет. Нам просто нужно безопасное место для хранения.

— Выручай-комната? — предлагает Смита.

— Нет, — говорит Джинни, глядя на ничем не примечательную дверь, которая вовсе не ведет в чулан для метел. — Кажется, я знаю место получше.

Она подходит к двери, Смита и Тобиас следуют по пятам. Джинни не совсем понимает, как ей поступить: дернуть за ручку, постучать или просто подождать.

То, как Антония материализуется, лениво выплывая из-за угла, должно было бы её удивить, но Джинни давно перестала гадать о пределах возможностей этой девушки.

— Да? — произносит Антония, вырастая перед дверью так, словно собирается либо защитить её, либо преградить путь.

Джинни пытается улыбнуться.

— Если бы мы решили… отвоевать кое-какие книги, ты могла бы помочь нам найти место, где их пристроить?

— Могла бы, — откликается та, уделяя своим идеально подпиленным ногтям гораздо больше внимания, чем предложению Джинни. — Но с чего бы мне это делать?

Джинни на мгновение теряется, не ожидая от Антонии подобного противодействия. Она задается вопросом: не слишком ли она расслабилась, решив, что действительно понимает эту девушку?

— Потому что Амбридж собирается их уничтожить! — выпаливает Смита у неё из-за спины. Джинни оборачивается и видит, что Смита сама ошарашена собственной дерзостью.

Рядом с ней Тобиас кивает и делает смелый шаг вперед:

— К тому же они под запретом. Декрет об образовании номер триллион должен сообщить нам об этом с минуты на минуту. Не знаю, как вы трое, а мне от этого только сильнее хочется их прочитать.

Он подмигивает Антонии, но та остается бесстрастной. Секунды тянутся, и Тобиас — кажется, впервые на памяти Джинни — начинает чувствовать себя не в своей тарелке: он опускает глаза и переминается с ноги на ногу.

— Потому что никто не имеет права указывать нам, что читать, — произносит Джинни, наконец осознав, что это проверка.

Антония молчит еще долго, пока её взгляд не переключается на Джинни.

— Верно, — соглашается она. — Ни у кого нет такого права.

Джинни выдерживает её взгляд. Наконец Антония кивает:

— Приносите их мне, а об остальном я позабочусь.

Она разворачивается и исчезает в «Салоне».

— Мерлин, — выдыхает Тобиас, как только Антония скрывается из виду. — Думаю, василиск мог бы брать у неё уроки.

Вполне возможно. Но это уже забота другого дня.

— Идем, — говорит Джинни. — Нам нужно составить план.

* * *

Исчезновение десятков запрещенных книг из библиотеки остается тайной, известной лишь Амбридж, мадам Пинс и самим похитителям. Но тайна это или нет, а Амбридж лишь рьянее закручивает гайки, пытаясь контролировать каждый дюйм замка — тем сильнее, чем стремительнее всё ускользает у неё из рук. Она учреждает Инспекционную дружину. Горстку студентов, наделенных властью патрулировать коридоры и, по сути, доносить на сверстников. Пожалуй, неудивительно, что большую часть отряда составляют слизеринцы, разбавленные редкими вкраплениями когтевранцев.

Будь Перси всё еще здесь, Джинни не сомневалась бы, что он записался бы первым, и плевать, что он с Гриффиндора.

Но у них всё еще есть АД — еще одно тайное напоминание о том, что власть Амбридж лишь иллюзия. Для многих из них это знание словно крошечный теплый патронус, притаившийся в кармане.

Выручай-комната в эти дни полна ими: яркими, мерцающими зверями самых разных форм и размеров.

В то время Джинни не совсем понимала, к чему клонит Смита, допытываясь, что именно определяет форму Патронуса. Теперь же, наблюдая за тем, как другие смеются и с благоговением взирают на своих серебристых заступников, она гадает: как они могут этого не видеть? Не видеть того, насколько сильно они себя разоблачают.

Смита, Тобиас и Джинни переглядываются; их Патронусы остаются не более чем клочьями тумана. Уж лучше выглядеть бездарями, чем за бесценок выдавать столько личной информации.

Гарри пробирается к Джинни.

— Что происходит? — спрашивает он вполголоса, чтобы его не услышали.

Она вскидывает на него взгляд:

— Ты о чем?

Он смотрит на неё так, словно напоминает, что он не идиот.

— Я видел твой Редукто, — напоминает он.

Она слегка усмехается, вспомнив ту чистую, разрушительную энергию, которую высвободило тогда заклинание.

— Ты даже не стараешься, — обвиняет он её и слегка приподнимает её руку с палочкой, будто поправляя технику.

Джинни не знает, как ей поступить: разыграть притворное возмущение или просто прикинуться дурочкой. Сможет ли она всё еще списать это на травму плеча?

— Правду, — настаивает Гарри, будто читая ложь в её мыслях еще до того, как она успевает слететь с губ.

— Нет, — признается она. — Я не стараюсь. — Она провожает взглядом терьера Рона, трусящего мимо них. — Ты правда удивлен?

Он хмурится, но не успевает додумать мысль, как его отвлекает громкий хлопок неподалеку. Джинни ожидает увидеть Симуса, который опять что-то взорвал, но вместо этого рядом с Гарри оказывается маленький домовой эльф, тревожно заламывающий руки.

— Добби?

Требуются драгоценные секунды, чтобы вытянуть из эльфа новости: он то и дело пытается наказать себя и одновременно говорить, но наконец слова срываются с его губ:

— Амбридж идет!

Воцаряется охваченная ужасом тишина. Патронусы один за другим гаснут, и только когда Гарри во всё горло приказывает всем разбегаться, до ребят окончательно доходит смысл происходящего.

Тобиас хватает Джинни за руку, увлекая к выходу, когда Смита вдруг вырывается и бросается вглубь комнаты.

— Смита! — рявкает Джинни. — Уходим!

Смита несется к доске объявлений, нацелив палочку на пергамент, висящий среди вырезок и фотографий. Джинни успевает лишь заметить, как имена в списке расплываются и превращаются в неразборчивое чернильное месиво под броским заголовком «АРМИЯ ДАМБЛДОРА».

— Пошли! — кричит Джинни, выталкивая Смиту вслед за собой в коридор.

Они выходят последними, превращаясь в легкую мишень для Амбридж и её прихвостней.

Тобиас указывает на первую попавшуюся лестницу.

— В совятню! — бросает он.

Они успевают преодолеть лишь половину пути, когда сзади доносится тяжелый топот. Тобиас, вцепившись в локоть Джинни, заставляет её резко остановиться.

— Не успеем, — шипит он, вжимая девчонок в стену как раз в тот момент, когда из-за угла вылетают двое головорезов из Инспекционной дружины. Это слизеринцы, на год младше их самих.

— Эй, — окликает их тот, что повыше. — Вы тут никаких студентов не видели? Ну, чтоб бегали?

Тобиас вскидывает на них скучающий взгляд.

— Нет, — цедит он, и его рука на талии Джинни сжимается чуть крепче. — Но я, знаете ли, не то чтобы по сторонам в это время смотрел, верно?

Парни переводят взгляд на Смиту и Джинни (у обеих волосы все еще всклокочены после бега) и громко, по-лошадиному гогочут. Тобиас медленно и похотливо улыбается. Оба громилы всё еще ржут, разворачиваясь, чтобы бежать дальше.

Как только они скрываются из виду, Джинни со всей силы бьет Тобиаса в плечо. Он вскрикивает, потирая ушибленное место.

— Ай! Это еще за что?

— Блестяще, — Джинни качает головой. — Но мерзко.

Тобиас ухмыляется. В этот момент по коридору разносится торжествующий вопль:

— Я поймал его, профессор! Я поймал Поттера!

Голос Драко не спутать ни с чьим. Джинни делает движение, чтобы броситься на звук, но рука Смиты удерживает её.

— Мы ничего не можем сделать.

Джинни замирает, понимая, что Гарри и сам бы не хотел, чтобы они вмешивались, даже если бы это было им под силу.

Путь назад в подземелья проходит в тишине, наполненной тяжелым предчувствием. Завтра всё будет по-другому.

* * *

На следующее утро Большой зал гудит: внезапное исчезновение Дамблдора и назначение Амбридж на пост директора стали главной темой для обсуждения. Кажется, всё покатилось в тартарары — и всё из-за их маленького восстания.

Все члены АД обмениваются подозрительными взглядами, и на Тобиасе со Смитой эти взгляды задерживаются дольше, чем на ком-либо другом. Кто-то их предал.

Джинни ждет, когда же до этих тупоголовых наконец дойдет, что в зале не хватает лишь одного члена АД — и это вовсе не слизеринец. Чжоу выглядит потерянной из-за пустующего места рядом с собой, которое обычно занимала её подруга Мариэтта, вступившая к ним с явной неохотой.

Лишь на следующий день та появляется в школе с уродливыми красными волдырями, высыпавшими прямо на лице в форме слова «ЯБЕДА». Это выглядит ужасно и в то же время идеально. Джинни не может точно определить свои чувства, кроме одного: теперь она полностью оправдана, а предвзятые подозрения в адрес слизеринцев окончательно рассыпались в прах.

Смита провожает Мариэтту взглядом, когда та проходит мимо, словно в её голове наконец сложился последний кусочек пазла.

— Так вот какое проклятие использовала Гермиона. Впечатляет.

Тобиас презрительно фыркает; его, скорее всего, больше бесит сам факт того, что он едва не попался, чем предательство как таковое.

— Получила по заслугам, если хочешь знать моё мнение.

Джинни бросает взгляд вдоль стола; её внимание привлекает Милисента, сидящая в одиночестве.

— Да, — рассеянно соглашается она.

Джинни ловит на себе мрачный взгляд Гарри через весь зал. Он переводит глаза на сидящих рядом с ней Смиту и Тобиаса, а затем едва заметно кивает. Она думает, что это, пожалуй, единственное признание, которого ей стоит ждать. И этого вполне достаточно.

* * *

Если Амбридж и впрямь полагала, что одним махом покончив с АД и Дамблдором, она решит все свои проблемы, то она не учла двух вещей: Фреда и Джорджа Уизли. В замке едва ли остался хоть один уголок, не испытавший на себе последствий их «террора». Это нагло, вызывающе и безрассудно храбро, и Джинни знает, что братья наслаждаются каждым мгновением.

Вскоре галеон в ее кармане снова теплеет. Но на этот раз ее зовут не на собрание, а на скоординированную диверсию.

Фред, Джордж, Рон, Гарри, Невилл, Луна и насупившаяся Гермиона уже собрались в пустом классе заклинаний, когда на пороге появляется Джинни, ведя за собой Тобиаса и Смиту.

— Что происходит?

Фред приветственно кивает. Лицо его серьезно — так бывает только тогда, когда затевается по-настоящему крупная авантюра.

— Нам нужно отвлечь Амбридж, чтобы Гарри мог попасть в её кабинет.

Все переводят взгляд на Гарри, и Джинни впервые замечает, каким мрачным он выглядит. «Это больше, чем просто шалость», — думает она.

Тобиас выглядит заинтригованным.

— Дерзко, — комментирует он. — Звучит весело.

Джинни улыбается и, поймав короткий кивок Смиты, произносит:

— Считайте, что мы в деле.

Фред и Джордж излагают свой план по превращению одного из коридоров в болото. К тому времени как они заканчивают, энтузиазма у Тобиаса заметно поубавляется.

— Что не так? — спрашивает Рон, и в его голосе сквозит привычная неприязнь.

Тобиас игнорирует его тон.

— План кажется каким-то недоработанным.

Гермиона оживляется и кивает, будто наконец-то рада, что хоть кто-то с ней согласен.

— Вот именно! Лучше вообще этого не делать.

Рон одаряет её сердитым взглядом, после чего снова переключает раздражение на Тобиаса.

— Что, струсил? Боишься попасться?

Если он ожидал, что Тобиас оскорбится, то явно не понимает, с кем говорит. Осторожность — это не глупость; глупость — это подставляться под бессмысленное наказание.

— Рон, не будь кретином, — обрывает его Джинни. — Он просто говорит, что если мы собираемся это провернуть, то нужно всё сделать по уму.

Смита кивает.

— Нет никакой нужды нестись сломя голову и подставляться под удар.

Фред и Джордж смотрят на них так, словно те заговорили на иностранном языке.

— Болото — это хорошее начало, — говорит Джинни, обходя стол. — Нам просто нужно добавить еще несколько препятствий, чтобы никто случайно не наткнулся на Гарри в кабинете или на близнецов, пока они ставят ловушку. — Она постукивает по карте в нескольких ключевых точках. — Нужно отвлечь Пивза, выманить профессоров из коридоров и всё в таком духе.

Гриффиндорцы притихают; единственным звуком в комнате остается тихое, безмятежное мурлыканье Луны под нос.

— На самом деле вам нужен кто-то, в ком чуть больше хитрости, — замечает Тобиас.

— И такта, — добавляет Смита, бросая красноречивый взгляд на кричаще яркие джемперы близнецов.

Джинни едва сдерживает улыбку. Рон всё еще пялится на них, разинув рот, но Фред смотрит на слизеринцев уже по-другому — прищуренным, оценивающим взглядом.

— Предлагаете свои кандидатуры?

Тобиас отвешивает легкий церемонный поклон.

— Почему бы вам просто не позволить нам делать то, что мы умеем лучше всего?

Джордж пристально вглядывается в него.

— Быть скользкими типами?

Джинни скрещивает руки на груди.

— Именно.

Все они прекрасно понимают: единственная причина, по которой они не загремели на отработки после разгрома АД, — это то, что Смита не потеряла голову.

После этого план складывается на удивление легко, хотя Джинни и чувствует, что в нем маловато того безрассудного авантюризма и импровизации, к которым привыкли гриффиндорцы. Но зачем попадаться или подставляться под удар, если этого можно избежать?

Они согласовывают время и уже собираются расходиться, когда Фред закидывает руку Джинни на плечи, придерживая её.

— А ты всегда была самой хитрой из нас, верно? — негромко говорит он ей на ухо.

— Наконец-то до тебя дошло? — отзывается она, хотя сердце в груди колотится как сумасшедшее. Она обхватывает брата за талию и сжимает изо всех сил.

Он смеется, пристраивая подбородок у неё на макушке:

— Моя героиня.

Джинни не знает, плакать ей или смеяться.

Разумеется, всё идет не совсем по плану — с гриффиндорцами по-другому просто не бывает. Гарри удается пробраться в кабинет и выбраться оттуда незамеченным, но Фред и Джордж всё-таки попадаются. Она не уверена, что это не входило в их намерения с самого начала. Чертовы благородные идиоты.

Так или иначе, Джинни едва ли когда-нибудь гордилась тем, что носит фамилию Уизли, сильнее, чем в тот день, когда наблюдала, как её братья на метлах проносятся над Хогвартсом, оставляя за собой каскады взрывающихся фейерверков.

Тобиас толкает её в плечо; на его лице застыл искренний восторг:

— Вот это я понимаю — ушли красиво.

Джинни улыбается.

* * *

Казалось бы, с уходом Фреда и Джорджа, возмутителей спокойствия экстра-класса, в замке всё должно было утихнуть. Но Пивз и оставшиеся члены АД, напротив, прикладывают все силы, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту. И им немало помогает то, что профессора всеми силами стараются смотреть в другую сторону. Похоже, они и сами сыты по горло правлением Амбридж.

И всё же постоянный грохот взрывов, вонь подозрительных зелий и бесконечные розыгрыши со временем начинают утомлять. Джинни вводит в привычку проводить каждое субботнее утро в благословенной тишине своего потайного убежища. Однако этим утром там не так пусто, как обычно. На её любимом месте сидит Гарри, не отрывая взгляда от куска пергамента на коленях.

Он поднимает на неё глаза.

— Ой, — говорит Джинни, решив, что Гарри тоже просто искал уединения. — Извини.

Она уже собирается уйти, но он её останавливает:

— Нет, всё в порядке. — Он указывает на пергамент в своих руках. — Я видел, что ты идешь сюда.

Она хмурится:

— Видел?

Он подзывает её жестом, протягивая пергамент. Ей требуется пара секунд, чтобы разобраться в хитросплетении чернильных линий и крошечных движущихся точках.

— Это же Хогвартс.

Он кивает.

Она находит на карте их убежище и видит две маленькие точки с именами «Джинни Уизли» и «Гарри Поттер». По крайней мере, теперь понятно, как он вообще отыскал это место.

— Неудивительно, что тебе всё сходит с рук, — замечает она.

Гарри издает короткий смешок, который, впрочем, совсем не отражается в его глазах.

Она смотрит на него искоса. Ей не хочется давить, но в его позе и выражении лица сквозит какое-то... тяжелое ожидание.

— Гарри?

Он перелистывает карту на раздел с библиотекой и на мгновение замирает, наблюдая за точками студентов, корпящих над учебниками.

— Я увидел то, чего не должен был видеть, — признается он.

— Да? — переспрашивает Джинни, с трудом отрывая взгляд от близняшек Патил, чьи точки застыли в какой-то странной части библиотечных стеллажей.

Он кивает.

— Именно поэтому мне нужно было попасть в кабинет Амбридж. Чтобы поговорить с Сириусом.

Судя по тому, каким несчастным он выглядит, разговор с Сириусом явно ничего не исправил. Это напоминает ей об их последней беседе наедине тем хмурым утром на площади Гриммо.

Гарри потирает затылок.

— Я видел одно из воспоминаний Снейпа. Школьное. Когда Сириус и мои родители еще учились здесь.

Она не спрашивает, как именно он умудрился «случайно» такое увидеть. Вид у него достаточно виноватый, чтобы заподозрить, что любопытство сыграло здесь не последнюю роль.

— Мой отец издевался над ним, — выпаливает он, будто слова причиняют ему физическую боль. — Все они издевались. Просто ради забавы.

— Над Снейпом? — переспрашивает Джинни, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Гарри кивает.

Она вспоминает, как Снейп и Сириус обменивались ядовитыми колкостями в коридоре на площади Гриммо, и в ушах у неё звучит тихий голос Антонии: «Вещи не всегда таковы, какими кажутся».

— Я знаю, что ты скажешь, — горько бросает Гарри. — Что они были просто детьми.

Джинни хмурится.

— Мы тоже дети.

Он явно застигнут врасплох её ответом; поворачивается и смотрит на неё в упор, приподняв брови.

— Вот именно. Если бы он знал, каково это...

— А он знал?

О Джеймсе Поттере всегда говорили как о «золотом мальчике», и она не понимала, было ли это просто данью уважения к погибшему герою или чем-то, имевшим под собой реальную почву.

Гарри задумывается, прикусив нижнюю губу.

— Нет. Не думаю.

Гарри нечасто рассказывает о том, как он рос, — уж точно не ей. Джинни знает лишь обрывки из рассказов Рона и Гермионы, да то, что родители вскользь упоминали о Дурслях. Джеймс Поттер никогда не смог бы этого осознать. Было время, когда и сама Джинни не смогла бы.

И, возможно, в этом — больше, чем в чем-либо другом — и заключалась правота Антонии.

— Я просто... никогда не думал, что мне станет жаль Снейпа. — Он бросает на неё быстрый взгляд, словно запоздало осознав, что она может испытывать потребность защитить своего декана.

— Да, — отзывается она. — Я тоже.

Она думает о Снейпе: холодном, резком, о его глазах, полных ненависти, когда он придирается к гриффиндорцам. Этого достаточно, чтобы задаться вопросом, откуда на самом деле берется жестокость, но ей кажется, что она и так знает ответ.

— С другой стороны всё всегда выглядит иначе.

— Да, — соглашается Гарри. — Пожалуй, так и есть.

Он всё ещё смотрит на неё с каким-то неохотным уважением. Это не то чтобы смущает, а скорее заставляет её чувствовать, что она этого не заслужила.

Воздаяние.

Джинни отводит глаза, и её внимание снова привлекает разложенный на коленях Гарри пергамент.

— Так эта карта… — произносит она, лихорадочно соображая.

— Да?

— Она, наверное, могла бы подтвердить одну вещь, о которой я гадаю уже довольно давно.

Гарри хмурится, удивленный такой резкой смене темы.

— Возможно.

Она перелистывает карту, пока не находит прилегающие к замку территории, и постукивает пальцем по ряду строений:

— Я слышала, Флитвик проводит в теплицах гораздо больше времени, чем подобает профессору, — говорит она, поигрывая бровями и мастерски копируя Тобиаса в его самые двусмысленные моменты.

Гарри издает внезапный смешок.

— Не замечал, — отвечает он. Он наклоняется ближе, словно собираясь поведать великую тайну, и его плечо прижимается к её плечу. — Но могу тебе сказать, что мадам Пинс порой действительно ночует в библиотеке.

— Я так и знала! — восклицает Джинни.

Они смеются, еще немного болтают о разных людях на карте и в конце концов погружаются в уютную тишину, проводя остаток утра за домашним заданием.

Лишь много позже, по дороге в подземелья, ей приходит в голову, что с этой картой Гарри мог без труда вычислить её расписание по субботним утрам. Что он мог её ждать.

«Просто еще одна загадка Гарри Поттера», — решает она.

* * *

Снег тает, небо проясняется, и очертания замка и его окрестностей снова проступают из-под зимней мглы. Рука окончательно зажила, к ней вернулась прежняя сила, и Джинни с головой уходит в тренировки. В этом году им остался последний матч. Всего лишь против Хаффлпаффа, но достаточно крупная победа почти гарантирует Слизерину Кубок школы по квиддичу. Даже Снейп, кажется, воодушевлен такой перспективой — насколько он вообще способен на воодушевление. На неделе перед матчем он освобождает всю команду от домашних заданий.

Пока студенты работают над очередным составом на зельеварении, Джинни то и дело ловит себя на том, что украдкой наблюдает за ним. Несмотря на всё, что Гарри рассказал ей о прошлом Снейпа, было даже как-то уютно видеть, что их декан остается предсказуемым. И всё же, когда однажды их взгляды встречаются над столом, Джинни всматривается в него чуть пристальнее и с удивлением замечает, что накопленная в ней враждебность немного смягчилась.

— Какие-то проблемы, мисс Уизли? — спрашивает он, и его голос звучит так же сурово, как и всегда.

— Никак нет, сэр, — отвечает она, возвращая всё внимание своему котлу.

Снейп меряет шагами класс и делает резкое замечание Колину по поводу чудовищного цвета его варева.

— Совершенно безнадежно, — заявляет он, опорожняя котел взмахом палочки. — Начинайте заново. И постарайтесь не взорвать нас всех своей некомпетентностью.

Вскоре наступает суббота. Поле для квиддича выглядит великолепно в лучах теплого весеннего солнца.

В ожидании, когда мячи наконец выпустят из ящика, Джинни обводит взглядом сокомандников, проверяя их позиции. Она ловит на себе взгляд Крэбба — выражение его лица не поддается описанию. Он отворачивается первым. Джинни не чувствует того триумфального удовлетворения, на которое рассчитывала. И всё же, по крайней мере, она знает, что в этой игре не будет ни «запоздалых», ни «случайно отбитых» в неё бладжеров.

Это ведь должно что-то значить? Должно же?

Ей страшно от мысли, что это не значит ровным счетом ничего.

Свисток — и они срываются с места.

После напряженной схватки с Гриффиндором и сущих мучений в матче против Когтеврана, Джинни кажется, будто в игре с Хаффлпаффом у неё слишком много времени на размышления. Её собственная игра идет из рук вон плохо, но они всё равно легко побеждают.

В конце концов, новому ловцу Хаффлпаффа слишком тяжело тягаться с призраками прошлого. Драко умудряется совершить почти невозможное — он действительно ловит снитч.

И вот так просто они победили. Гриффиндору теперь нужно обыграть Когтевран с разницей почти в восемьсот очков. Учитывая, как тяжело пришлось Слизерину в игре с «воронами», у обескровленного Гриффиндора нет ни единого шанса.

Взглянув на профессорскую трибуну, Джинни замечает Снейпа, беседующего с МакГонагалл. Вид у него почти самодовольный, будто он только что попросил её заранее приготовиться к передаче кубка. МакГонагалл же выглядит крайне поджарой и недовольной.

В этот момент в Джинни врезается Томпсон, крепко её обнимая, и она изо всех сил пытается забыть обо всем, кроме этой победы.

* * *

Джинни хандрит.

Другого слова не подберешь, как бы ей того ни хотелось. Она сидит в гостиной, прислушиваясь к плеску воды над головой и к редкому, доносящемуся издалека гулу русалочьего рога, чей отзвук резонирует в стенах. Она не думает о том, насколько всё это стало привычным, почти уютным; она сосредоточена на чувстве тяжести в животе, от которого никак не получается избавиться.

Она пытается убедить себя, что всё дело в закончившемся квиддичном сезоне, в разогнанном АД, в уходе Фреда и Джорджа, но в глубине души знает, что причина совсем в другом.

Вчера, возвращаясь в гостиную, Джинни столкнулась в дверях с первокурсником. Мальчик поспешно отпрянул, уступая ей дорогу, но она успела заметить, что на его лице застыл страх. Этот взгляд осел где-то глубоко внутри и никак не желал уходить.

Мысли по спирали возвращаются к Снейпу; она сочувствует ему и одновременно ненавидит себя за это.

Антония пыталась предупредить её тогда, когда Джинни пришла просить помощи в деле с Крэббом, в деле с её «воздаянием». Антония пыталась объяснить ей, что за всё приходится платить. У всего есть цена. Нужно лишь быть готовым её отдать.

Джинни была слишком разгневана, чтобы по-настоящему слушать. Слишком преисполнена праведного негодования. Но вот она здесь — и всё равно платит по счетам.

— Я собираюсь устроить чтения, — раздается над её плечом почти нежный голос Антонии. — Хочешь со мной?

Джинни поднимает на неё взгляд. Она вспоминает, как в прошлый раз совершенно провалила свой шанс в «Салоне», и вынуждена признать, что это её по-настоящему гложет. Там, в этой таинственной комнате, собираются девушки, которые не позволят помыкать собой или диктовать, на что они способны. Джинни понимает, что ей есть чему у них поучиться.

И Антония здесь, дает ей еще один шанс.

Джинни вдруг осознаёт, что Антония — одна из немногих в её жизни, кто позволяет ей совершать собственные ошибки. Кто дает возможность самой понять, как их исправить, и никогда не попрекает ими.

— Да, — отвечает Джинни. Она всё еще чувствует ту тяжесть внутри, но отказывается позволить ей придавить себя к земле. — Я бы очень этого хотела.

* * *

Остаток года проносится как в тумане. Пятикурсники и семикурсники окончательно исчезают под горами домашних заданий и бесконечной подготовкой к СОВ и ЖАБА. Джинни подозревает, что Фред и Джордж позволили себе попасться именно для того, чтобы не возиться с выпускными экзаменами.

Ей не хватает АД, но она всё равно время от времени встречается со Смитой и Тобиасом. Они обмениваются заклинаниями и трюками, о которых Гарри на своих занятиях никогда не рассказывал — теми самыми, которые он, скорее всего, и не одобрил бы. Она передает им то, чему научилась у Антонии.

А по утрам, уходя на уроки, она, как и прежде, проходит мимо Миллисенты, но теперь каждый раз на мгновение задерживается.

— Привет, Миллисента, — говорит Джинни.

Та вскидывает голову, хмурясь и глядя на неё с неизменным подозрением.

— Чего тебе? — почти рявкает она.

Джинни лишь улыбается и идет дальше.

Завтра она попробует снова.

* * *

В июне Гриффиндор сходится в поединке с Когтевраном, и, возможно, именно потому, что им больше нечего терять, Рон держится молодцом. Джинни подозревает, что ему просто не хватало капли уверенности в себе. (Ну и команды получше. Она не любит судить других игроков предвзято, но новые загонщики и ловец Гриффиндора — это просто тихий ужас. Еще один повод порадоваться тому, что Фред и Джордж этого не видят.)

Тем не менее, вырванной зубами победы не хватает, чтобы потеснить Слизерин с первого места, и вот так просто Кубок по квиддичу становится их. Блетчли скачет по гостиной как умалишенный, а Джинни смеется вместе с Томпсоном. Драко предсказуемо вышагивает по подземельям с таким видом, будто вырвал эту победу в одиночку, но Джинни слишком счастлива, чтобы обращать на него внимание. Она уже вовсю грезит о церемонии вручения, представляя Большой зал, украшенный изумрудно-серебряными знаменами.

Правда, мечты приходится ненадолго отложить — на горизонте маячат её собственные годовые экзамены.

Джинни только-только успевает отправить сову отцу, когда Смита вскидывает руку, заставляя её замереть. По коридору эхом разносятся голоса — кажется, это Гермиона и... Амбридж?

Девушки ныряют в нишу за колонной как раз в тот момент, когда мимо проходит Амбридж: держа Гарри и Гермиону под прицелом волшебной палочки, она ведет их в сторону школьного двора.

— Что, чёрт возьми, происходит? — шепчет Джинни Смите.

Ни одна из них не настолько глупа, чтобы в открытую бросать вызов Амбридж, но в голове у Джинни уже вовсю прокручиваются худшие сценарии.

— Нужно кому-то сообщить, — замечает Смита. Она почитывала «Придиру» и прекрасно понимает, какого масштаба неприятности вечно творятся вокруг Гарри Поттера.

Джинни машинально думает об Ордене, о площади Гриммо. Насколько ей известно, именно там сейчас может скрываться Дамблдор.

— В кабинет Амбридж.

Смита переводит на неё взгляд, быстро прикидывая варианты.

— Ты знаешь, с кем связаться?

— Да. Идем.

Они идут по коридору с максимально невозмутимым видом, надеясь не наткнуться на Инспекционную дружину. Как слизеринки, они обычно пользуются кредитом доверия, но сейчас явно происходит нечто масштабное, и на рожон лучше не лезть.

У двери кабинета Джинни пускает в ход Удлинители ушей.

— Судя по звукам, там Драко, Крэбб, Гойл, Монтегю и Панси. И с ними Рон, Луна и Невилл.

— Шансы так себе, — резюмирует Смита.

Джинни хмурится, лихорадочно перебирая в голове варианты. Она прокручивает их один за другим, пытаясь отыскать тот, что несет в себе минимальный риск попасться. Или дать Драко и его прихвостням очередной повод для открытой вражды.

Ну почему Амбридж не догадалась взять с собой кого-нибудь из своей дружины?

Джинни выпрямляется.

— У меня есть идея.

Она направляет палочку прямо в лицо Смите. Та внимательно смотрит на подругу.

— Не могут же они быть настолько тупыми.

— О, — отзывается Джинни, — поверь, ещё как могут. Готова?

Смита кивает. Её лицо и одежда словно расплываются, идут зыбью. Джинни дает себе зарок позже обязательно поблагодарить Антонию за эту науку.

Вскинув руку, Джинни изо всей силы барабанит кулаками в дверь.

— Мальчики! — рявкает она, придавая голосу ту самую специфическую окраску: властную и одновременно приторно-сладкую. — Немедленно выходите сюда!

Дверь едва успевает приоткрыться, как изнутри доносятся звуки удушья, а по стенам начинают рикошетить заклинания. Слышится вскрик Луны.

Смита распахивает дверь настежь; её проклятие выводит из строя Панси прежде, чем та успевает убрать руку с ручки. Джинни быстро оглядывает представшую картину, но работы ей остается немного: она лишь оглушает Гойла, который уже стонет и корчится на полу.

Рон, Невилл и Луна вскидывают палочки, целясь в Джинни и Смиту.

— Эй, полегче! — говорит Джинни. — Это мы.

Смита взмахивает палочкой, и чары, искажавшие их лица, тают.

Невилл выглядит так, будто у него гора с плеч свалилась, а Рон всё ещё растерянно озирается по сторонам.

— Но я же слышал Амбридж...

Джинни улыбается.

— Я наведу здесь порядок! — рявкает она, и, надо признать, имитация выходит просто блестящей.

— Мерлин, Джин, — выдыхает Рон, одновременно напуганный и впечатленный.

— Может, пойдем за Гарри и Гермионой? — спрашивает Луна, невозмутимо переступая через распростертого на полу Драко.

Джинни жестом указывает на камин.

— Разве мы не должны сначала кому-нибудь сообщить? — спрашивает она, пытаясь бросить на брата многозначительный взгляд.

Рон качает головой, торопливо собирая чужие палочки.

— Гарри уже пытался. Там никого нет.

— Да что всё-таки происходит? — требует ответа Джинни; голова у неё идет кругом от стремительно разворачивающихся событий.

Они поспешно выходят в коридор, и Рон, притянув её к себе, приглушенно произносит:

— Гарри думает, что Сириус у них.

Джинни бледнеет, но воздерживается от дальнейших расспросов, и они бегом бросаются к выходу из замка.

На школьном дворе они натыкаются на Гарри и Гермиону, выходящих из Запретного леса; оба выглядят из рук вон плохо. Они с ног до головы перепачканы чем-то, подозрительно напоминающим кровь.

— Как вы... — начинает Гарри, и его взгляд изумленно падает на Джинни и Смиту.

— Джинни и Смита нас вытащили, — поясняет Невилл.

— Рон и сам почти справился, — добавляет Джинни, ободряюще улыбаясь брату.

Рон пожимает плечами.

— Ириски «Гиперъязычки».

— Никогда не берите конфеты у незнакомцев, — серьезно кивает Смита.

Рон внезапно разражается громким хохотом, заставляя всех вздрогнуть.

— Ой, простите, — бормочет он, мгновенно сконфузившись.

Смита едва сдерживает улыбку.

— И куда теперь?

Гарри начинает кипятиться и едва не наносит оскорбление им всем, но в конечном итоге вынужден сдаться.

Они отправляются в Отдел Тайн. Вместе.

* * *

Вспоминая то, что произошло в Отделе Тайн, Джинни видит лишь сплошную, леденящую кровь пелену. Она помнит ужасающее ощущение полета, когда держишься лишь на одной вере в то, что под тобой зверь, которого ты не видишь. Помнит холодные, жесткие маски Пожирателей смерти, звон разлетающегося стекла под её «Редукто», нападение мозгов на Рона (неужели память ей не изменяет?), но ярче всего — падение Смиты. Как Смита падает, падает, падает...

И то, как она больше не встает.

Были Пожиратели и кончик палочки у горла Джинни, а потом, словно вспышка — ворвавшиеся на помощь члены Ордена. Джинни, отброшенная проклятием, врезается в скамьи.

Сириус, падающий так тихо. Едва слышный шепот — и его больше нет.

Гарри, который что-то кричит и куда-то бежит, а потом всё погружается в черноту.

И вот она просыпается в больничном крыле, живая и почти невредимая, снова укрытая в стенах Хогвартса. Будто той безумной ночи никогда и не было — если бы не острая боль в боку и бьющий в нос резкий запах зелий.

Смита.

Джинни резко садится в постели. Сердце колотится где-то в горле, а глаза лихорадочно сканируют больничное крыло. Она видит огненно-рыжую макушку Рона, а рядом — растрепанную копну каштановых волос Гермионы. Наконец в самом дальнем конце зала она находит Смиту. Её глаза открыты, губы шевелятся, хоть Джинни и не слышит слов. Она уже собирается с облегчением откинуться на подушки, когда замечает, что в кресле у постели подруги кто-то сидит.

Тобиас.

Он низко склонил голову над ней, крепко сжимая её ладонь в своей. Бледный и изможденный — можно подумать, он сам участвовал в битве, хотя Джинни точно знает, что его там не было. Что он здесь делает?

Ответ приходит сам собой: Тобиас бережно прижимается губами ко лбу Смиты, и та слабо подается навстречу этому прикосновению.

Мадам Помфри с тихим шорохом задергивает занавеску, скрывая их от чужих глаз.

«Ну вот и всё», — едва успевает подумать Джинни, прежде чем снова провалиться в спасительное забытье, подальше от этой боли.

* * *

Джинни слышит легкое колебание воздуха, похожее на шелест листвы, и поднимает взгляд: Гарри сбрасывает мантию, сжимая в пальцах тот самый потертый кусок пергамента. Увидев его, с виду целого и невредимого, она чувствует, как в груди разливается облегчение. Каким-то чудом, вопреки всему, они все смогли выбраться.

Внутри всё сжимается, когда в памяти всплывает темная арка и пустота за ней.

Почти все.

— Гарри? — произносит она; голос звучит как приглушенное карканье. Судя по тусклому свету и глубокой тишине в больничном крыле, сейчас уже либо поздний вечер, либо снова ночь.

Он, кажется, удивлен тем, что она не спит. Оглянувшись через плечо, он плотно задергивает за собой занавеску.

— Сказали, что с вами всё в порядке, но я...

— Хотел убедиться лично? — договаривает она, пытаясь немного приподняться.

Джинни морщится, когда движение отдается резью в ребрах. О, Мерлин. Шевелиться было плохой идеей.

— Джинни? — спрашивает Гарри, делая шаг в её закуток.

— Я в порядке, — выдыхает она, подавляя вспышку боли в боку.

Он берет металлический кубок с прикроватной тумбочки:

— Ты не допила зелье.

Она кривится:

— На вкус — как грязные ноги.

Уголки его губ вздрагивают.

— Ага. Но от него станет легче, — он протягивает ей кубок.

Она забирает его, но не спешит пить. Ей помнится, что раньше он был теплым, а теперь металл кажется тусклым и холодным под пальцами.

— Как остальные? — спрашивает она, чтобы потянуть время.

Он пристально смотрит на неё.

— Спят.

«Как и полагается тебе», — читается в его взгляде. Мама бы им гордилась.

— Ладно, ладно. Твоя взяла, — сдается она.

Зажав нос, Джинни одним махом заглатывает остывшее склизкое зелье. Гарри забирает пустой кубок и взамен протягивает ей стакан воды. Она выпивает всё до капли, но даже это не может окончательно смыть омерзительный привкус.

Дрожа от отвращения, она возвращает стакан Гарри.

Джинни ожидает, что он уйдет, как только лекарство будет принято, но он медлит, выглядя неловким и потерянным в этом тесном закутке. Возможно, его наконец настигло полное истощение. Он всматривается в складки занавесок в тусклом свете, словно те скрывают в себе какой-то важный ответ.

— Гарри? — зовет она, чувствуя, как спасительное тепло начинает разливаться по ребрам.

Он моргает, снова фокусируя на ней взгляд.

— Могу я спросить… Как ты думаешь… — он осекается.

— Что я думаю? — подталкивает она.

На мгновение кажется, что решимость его покинет, но это же Гарри Поттер — храбрый до безрассудства, каким бы измученным и потрепанным он ни выглядел.

— Смогла бы ты убить? Если бы пришлось?

Джинни чувствует, как внутри всё сжимается, а зелье неприятно подступает к горлу.

— Что?

Гарри качает головой и делает шаг назад, собираясь уйти.

— Забудь, — бросает он.

Она неловко хватается за его рукав, удерживая на месте. В одурманенном зельем мозгу всё прокручивается слишком быстро, поэтому она произносит первое, что приходит на ум — то, что чувствует в самой глубине души, до мозга костей.

— Ты не убийца, Гарри.

Он закрывает глаза, и она не может понять, это ли он надеялся услышать.

Она думает о его сегодняшней ярости, о том, как он сорвался вслед за Беллатрисой, словно дикий зверь. Боится ли он того, что мог бы с ней сделать, представься ему такая возможность?

«Смогла бы ты убить?»

Джинни иногда думает (и это по-настоящему пугает), что она, пожалуй, смогла бы. Её страшит то, кем это её делает. Но Гарри? Нет. В нём она не сомневается ни секунды. Весь этот год она наблюдала за ним, узнавала его — не просто как друга брата, а как человека. Она подмечала, чему именно он решал их учить, а о чем предпочитал умалчивать. И теперь, когда она видела его в деле, в те стремительные, кошмарные мгновения, когда нет времени на размышления или преданность идеалам, он остался верен себе.

Нет, он не убийца.

Её ладонь соскальзывает на его запястье; она чувствует, как зелье окончательно разливается по телу, притупляя боль.

— Мне жаль, — рискует произнести Джинни медленным, тусклым голосом. — Мне очень жаль Сириуса.

Гарри отводит взгляд. Его челюсти сжимаются, он начинает часто моргать, борясь с подступающими слезами.

— Да, — отзывается он совсем охрипшим голосом.

Глаза Джинни закрываются, и тело окутывает сонная невесомость. Она чувствует, как Гарри бережно, почти с чрезмерной осторожностью кладет её безвольную руку обратно на край постели.

— Джинни? — шепчет он тихо-тихо.

— М-м?

— Как думаешь... можно я просто... посижу здесь немного?

Она едва заметно кивает, прижимаясь щекой к подушке.

Джинни засыпает под мерный храп Рона и с ощущением того, что Гарри здесь, совсем рядом.

* * *

На следующий день их всех выписывают из больничного крыла. Замок кишит шепотками, предчувствием скорых перемен и кажется совсем чужим — и в то же время остаётся прежним Хогвартсом.

Джинни и Смита сидят вдвоем на диване в гостиной.

— Ну что? — спрашивает Джинни.

— Ну да, — соглашается Смита, и её щеки заливает румянец.

Они обе переводят взгляд на Тобиаса, который сидит на другом конце комнаты с остальными мальчишками их года.

Теперь всё будет по-другому.

* * *

Погрузка на Хогвартс-экспресс — это, как обычно, сущий бедлам, который на сей раз осложняется категорическим отказом Тобиаса позволить Смите поднимать хоть что-то тяжелее собственной палочки. Особенно её неподъемный сундук. Все трое прекрасно владеют «Локомотором», но с тех пор, как Смита получила ранение в Отделе Тайн, Тобиас пребывает в каком-то особенно упрямом, раздражающем настроении. Он упорно пытается в одиночку затащить в вагон и свой, и её багаж. Джинни пробует вмешаться, но тут словно из ниоткуда возникает Невилл и молча подхватывает сундук с другой стороны.

Тобиас зверски хмурится, но помощь принимает.

В его причудливо устроенном мозгу почему-то намертво поселилась мысль, что в случившемся со Смитой — в той опасности, которой она себя подвергла, — виноват АД. Джинни лишь гадает, какую долю в этой злости занимает глухая досада от того, что его самого там не было.

Она благодарно улыбается Невиллу за Тобиаса, который даже не удосуживается кивнуть в ответ.

Проходя по вагону, они минуют купе, битком набитое ребятами из АД. Невилл открывает дверь и неловко машет им на прощание:

— Увидимся, Джинни. Смита. Тобиас.

Тобиас лишь сухо кивает, Смита едва заметно улыбается. Они идут дальше по узкому коридору; пальцы Смиты крепко зажаты в ладони Тобиаса.

— Хорошего лета, Невилл, — говорит Джинни, бросив последний взгляд на друзей из АД.

Изнутри купе Гарри вскидывает голову, но кажется, будто его взгляд проходит сквозь неё, словно он бесконечно далёк от шума платформы и всего, что его окружает.

«Смогла бы ты убить? Если бы пришлось?»

Джинни пробирает мгновенная дрожь.

Развернувшись спиной к гриффиндорцам, она идет дальше, вслед за Смитой и Тобиасом — туда, к слизеринским вагонам. Оставляя АД, Амбридж и Отдел Тайн далеко позади.

Она не оглядывается.

Дополнительные предупреждения ко всему пятому курсу: смерть канонического персонажа, изображения незначительного насилия, психологические и обычные травмы, ПТСР.

Возвращение домой, в «Нору», напоминает путешествие во времени: от неё снова ждут прежней покорности, хотя она видела и делала то, чего уже не отменишь. Джинни больше не маленькая девочка, как бы заманчиво ни было в это поиграть. И Долорес Амбридж вместе с той кошмарной ночью в Отделе Тайн подчас кажутся далеко не самым страшным из её опыта.

Здесь в каком-то смысле даже хуже, чем на уроках Амбридж: она снова лишена палочки и возможности колдовать, только теперь она знает — знает на собственной шкуре, — что творится там, снаружи.

Родители либо не понимают этого, либо просто отказываются верить. Будто домашние хлопоты могут иметь хоть какое-то значение, когда гибнут люди, когда все выбирают сторону, а в безопасности нельзя чувствовать себя даже в Хогвартсе.

Спрятаться в толпе братьев тоже больше не выходит. Теперь в доме остались только мама, папа, Рон и она — в таком плотном кольце родительской опеки она ещё никогда не оказывалась.

Рон разгуливает по опустевшему дому так, словно ничего не изменилось, и это при том, что багровые шрамы на его руках твердят об обратном. Ей безумно хочется спросить: как у него это получается? Как он может вести себя так, будто мир остался прежним, будто они всё еще дети? Его раздражает мамина гиперопека, как и всегда, но всё, на что его хватает — это закатить глаза или улизнуть во двор, лишь бы лишний раз с ней не сталкиваться.

Зато Джинни буквально искрит от внутреннего жара. Язык то и дело опережает слизеринскую выдержку, и она позволяет себе то, на что никогда не отважилась бы в школе. Отца почти не бывает дома, а Рон достаточно умен, чтобы не попадаться под горячую руку. На её пути остается только мама — такая непохожая на Антонию, Смиту или Бербидж. Она хлопочет по своему маленькому домику, словно всё это имеет хоть какой-то смысл. Будто идеальное печенье и вязание могли помочь Джинни в Министерстве или подготовить её к осознанию того, что такие люди, как Амбридж, существуют на самом деле.

Вот почему каждый ответ Джинни теперь брызжет сарказмом, а каждая колкость бьет с беспощадной точностью. Она видит, как мать пытается делать вид, будто эта внезапная натянутость между ними её не задевает, но эти попытки лишь сильнее злят.

Она в бешенстве от матери — и даже самой себе не может объяснить почему.

Проходит всего неделя — и буря достигает точки кипения. Джинни даже толком не помнит, что именно она сказала; в памяти остался лишь взгляд матери и последовавшая за этим тягостная, мертвая тишина за столом.

— Джинни, — произносит мама, и в её голосе сквозит спокойствие, которое в тысячу раз страшнее привычного крика. — Я бы попросила тебя выйти из-за стола.

Джинни бросает яростный взгляд на недоеденную порцию, едва подавляя желание смахнуть тарелку на пол. Лицо отца окаменело; он смотрит не на неё, а на маму. Джинни кажется, что под столом он крепко сжимает её руку.

Рон смотрит на неё так, словно перед ним чужой человек.

Не проронив ни слова, Джинни встает и выходит на крыльцо. Она мечется взад-вперед по скрипучим доскам, а дыхание вырывается из груди так шумно, будто она только что пробежала марафон. Её так и подмывает с размаху ударить кулаком в столб, подпирающий навес.

«Того и гляди, вся эта нелепая махина рухнет», — зло думает она, будто на самом деле не любит каждый изношенный, знакомый до боли дюйм этого дома. Что, чёрт возьми, с ней не так?

Именно папа в конце концов выходит к ней; он мягко усаживает её на ступени и берет за руку. Он игнорирует её попытку вырваться и не дает сорваться на какую-нибудь глупость вроде: «Мне почти пятнадцать, пап». Больше не ребенок. Но ведет себя сейчас именно так.

Сокурсники по Слизерину облили бы её презрением за такую несдержанность.

Лишь когда она затихает и они проводят в неподвижности бог знает сколько времени, папа начинает негромко рассказывать о девочке по имени Молли Пруэтт. О девочке с огнем в душе, со стальным характером и таким Жалящим сглазом, который никто не мог забыть. О девушке, перед которой были открыты все пути, которая могла стать кем угодно. О женщине, которая прошла через одну войну лишь для того, чтобы увидеть, как она возвращается снова.

Джинни чувствует, как на глаза наворачиваются злые слезы.

Папа наклоняется ближе, словно доверяет ей великую тайну:

— Есть разница между тем, чтобы не иметь силы, и тем, чтобы добровольно выбрать её не использовать.

Джинни закрывает глаза, заставляя себя не сжимать его ладонь слишком крепко, когда он убирает руку.

Папа оставляет её на крыльце наедине с этими мыслями, пока солнце медленно сползает за деревья, окаймляющие пастбище.

Спустя несколько часов, когда она крадучись возвращается в дом, на столе её ждет тарелка с едой, укрытая идеально наложенными согревающими чарами.

Джинни садится и ест.

Следующие два дня она проводит, неотрывно наблюдая за матерью. Она следит за тем, как та выполняет привычные, кажущиеся будничными дела: за взмахом руки при каждом коротком заклинании, за напряжением мышц и скрытой силой в резком движении запястья. Джинни пытается представить себя посторонним человеком и бросает второй, третий, пятидесятый взгляд на Молли Пруэтт Уизли.

Она вдруг понимает, что неприметность — это тоже своего рода сила, и овладеть ею ничуть не легче, чем любой другой.

Выдохнув, Джинни выходит вслед за матерью в заросший сад.

И они вместе принимаются развешивать белье.

* * *

— Английская кухня, — говорит Флёр, и её безупречный точеный носик брезгливо морщится, — она такая… тяжелая.

Сидя напротив, Джинни гадает: не мерещится ли ей скрежет маминых зубов? Папа оставляет замечание без комментариев, а Рон смотрит на Флёр так же, как и всегда, будто на солнце: глаза уже жжет, но отвести взгляд он не в силах. С тех пор как Рон почти постоянно пребывает в состоянии благовейно-немого созерцания, в доме стало гораздо тише.

С другого конца стола на Флёр свирепо косится Гермиона.

Джинни же больше всего хочется просто пожать плечами. Её не задевает бестактность Флёр — это лишь один укол из сотен с тех пор, как Билл привёл её сюда, одарив на прощание поцелуем и своей беспечной улыбкой разрушителя заклятий.

Папа делает неуклюжую попытку оживить беседу и заводит путаную историю о магловском пожарном гидранте, который заколдовали гоняться за собаками. Эту историю он уже рассказывал им вчера.

Флёр вздыхает, и её вилка вяло звякает о тарелку.

* * *

И вот лето окончательно воцаряется в «Норе». Погода в этом году куда милосерднее, но это не значит, что поводов для дискомфорта стало меньше. Приезд Флёр всего через несколько дней после того, как Джинни с мамой заключили хрупкое негласное перемирие, лишь добавил новый слой напряжения в и без того взрывоопасную атмосферу. Джинни не то чтобы в восторге от того, что мама постоянно на взводе, но каждый раз, когда та оказывается на грани срыва из-за очередной бестактности Флёр, капризная часть её натуры так и подмывает усмехнуться и самым язвительным тоном указать на иронию судьбы.

Но она сдерживается. Потому что она, чёрт возьми, старается.

Разумеется, этим летом очень многое дается куда труднее, чем должно бы.

Закусив губу, Джинни сверлит взглядом лист пергамента перед собой. Пока что на нем красуется лишь «Дорогая Смита», а ниже — только пустая кремовая гладь. Она понятия не имеет, куда подевались все её слова.

Решительно настроившись, она подбирает брошенное перо. Оно замирает в воздухе на мгновение дольше необходимого, и крупная капля чернил срывается вниз, прямо на поверхность листа. Джинни смотрит на кляксу и лишь спустя несколько тягучих секунд осознает, что ждет, когда чернила впитаются и исчезнут сами собой.

Она смахивает блестящую каплю большим пальцем, размазывая её по пергаменту; чернила высыхают, оставляя грязный темный след. Так-то лучше.

Это просто письмо.

Смита снова оказалась в Мунго после внезапного рецидива. Судя по всему, проклятие, задевшее её в Отделе Тайн, было куда серьезнее, чем казалось поначалу. С ней всё будет в порядке — по крайней мере, так Смита уверяла в своем последнем письме. Джинни напоминает себе об этом раз по десять на дню. Смите просто нужно какое-то время принимать курс сильнодействующих зелий. И, возможно, продолжать их прием чуть реже, но дольше.

Например, всю оставшуюся жизнь.

Перо Джинни давит на бумагу, и чернильное пятно становится всё больше и больше.

— Я её ненавижу, — объявляет Гермиона, врываясь в комнату. Дверь за её спиной закрывается с гулким хлопком.

Джинни поднимает взгляд, даже не утруждая себя вопросом «кого?». Гермиона ощетинивается на каждое слово и жест Флёр с той самой минуты, как родители высадили её здесь сегодня утром. Совсем как мама. Но «ненависть» — слово сильное.

— Почему? — спрашивает Джинни.

Гермиона пронзает её таким взглядом, будто Джинни окончательно лишилась рассудка.

Что ж, возможно, так оно и есть. Просто Флёр не действует ей на нервы так, как всем остальным. Честно говоря, в ней есть что-то знакомое. В иные дни даже более знакомое, чем сама Гермиона.

Гермиона, готовясь ко сну, раздраженно бормочет себе под нос о вейлах, волосах и «этих несносных француженках».

— Потому что она красивая? — предполагает Джинни, вспоминая, что гневные взгляды Гермионы за ужином распределялись поровну между Флёр и Роном. Глупым, одурманенным Роном.

По тому, как ещё сильнее нахмурилась Гермиона, Джинни понимает, что попала в яблочко.

— Она вообще-то это не выбирала, — напоминает ей Джинни.

Гермиона фыркает:

— Но и нам забыть об этом не дает, верно?

Джинни не утруждает себя ответом. Для такой умной девушки Гермиона порой бывает непрошибаемее самого толстого фолианта в библиотеке.

Повернувшись к испорченному пергаменту, Джинни комкает его и со вздохом отшвыривает в сторону.

* * *

Когда Джинни спускается к завтраку на следующее утро, Гарри уже сидит за столом. Она давно привыкла к тому, что друзья Рона неизбежно материализуются в их доме; это почти как иметь братьев-тройняшек — и даже втроем они доставляют куда меньше хлопот, чем близнецы.

Флёр сидит рядом с ним: сияя, она весело щебечет о Габриэль, попутно намазывая маслом тост для Гарри. Мама стоит в паре шагов позади с таким видом, будто её глубоко оскорбили в лучших чувствах, не дав намазать этот несчастный тост самой.

На мгновение забывшись, Джинни прыскает от смеха, и взгляды всех присутствующих тут же скрещиваются на ней.

— Доброе утро, — говорит Джинни, усаживаясь напротив Флёр. — Привет, Гарри.

На секунду он замирает, удивленно глядя на неё. «Наверное, всё ещё не отошел от чар Флёр с самого утра», — думает она.

— Привет, Джинни, — произносит он, и его взгляд тут же ускользает в сторону.

Джинни хмурится, замечая, как поникли его плечи и какой натянутой кажется улыбка, которую он снова адресует Флёр. «Сириус», — думает она, и мысли против воли возвращаются в ту странную комнату, к шепоту, теням и Смите, рухнувшей на пол.

С ней всё будет в порядке.

У Джинни сильно колотится сердце, в ушах нарастает глухой шум. Мама ставит перед ней тарелку, заставляя переключить внимание. Джинни с благодарностью сосредотачивается на тостах и яичнице, заставляя себя медленно выдохнуть.

— Спасибо, мам, — говорит она; собственный голос всё еще кажется каким-то чужим.

Мама, впрочем, ничего не замечает; её лоб разглаживается, а хмурый взгляд смягчается от непривычной вежливости дочери. Хотя настороженность никуда не исчезает — между ними было сказано слишком много злых слов.

— Пожалуйста, дорогая.

Джинни кивает и, оторвав взгляд от тарелки, обнаруживает, что Гарри наблюдает за ней.

Прежде чем она успевает что-то сказать, по лестнице с грохотом скатывается Рон, а за ним по пятам следует Гермиона.

— Гарри, дружище! Ты когда приехал?

Они обнимаются, хлопая друг друга по спинам так сильно, будто проверяют, кто первый поморщится от боли. Гермиона следует примеру Рона; её объятия более сдержанные, но не менее пылкие. Когда она отстраняется, Джинни замечает, как пристально та всматривается в лицо Гарри, оценивая его настроение и самочувствие.

— Позже, — приглушенно бросает Гарри друзьям прежде, чем те успевают засыпать его вопросами.

Они едят в тяжелой тишине, пока Гарри вскользь не упоминает, что сегодня должны прислать результаты СОВ. В ту же секунду Гермиона заполняет всё пространство своим непрекращающимся, паническим беспокойством.

Как и следовало ожидать, вскоре прилетают почтовые совы, и вся троица справляется вполне успешно. Результаты Гермионы едва ли не превосходят оценки обоих мальчишек вместе взятых, но это ни для кого не становится сюрпризом. В мгновение ока, возбужденно переговариваясь, все трое исчезают наверху.

Флёр, про которую за столом совсем забыли, провожает их долгим взглядом.

Джинни вспоминает о своем скомканном, неоконченном письме.

— Не хочешь прогуляться до деревни? — спрашивает она у Флёр.

Мама бросает на Джинни такой благодарный взгляд, будто дочь только что самоотверженно бросилась под проклятие ради спасения семьи. Джинни плотно сжимает губы, удерживая на привязи рвущееся на волю едкое замечание.

— Пожалуй, — фыркает Флёр, грациозно поднимаясь из-за стола. — Здесь всё равно больше нечем заняться.

— Отлично, — бросает Джинни.

Челюсти слегка ноют от того, с какой силой она сдерживает гнев. Ей просто позарез нужно выбраться из дома хоть на какое-то время.

Снаружи Джинни дышит полной грудью, чувствуя, как напряжение наконец покидает тело. Она прибавляет шагу, оставляя «Нору» позади. Утро выдается прекрасное: солнце только-только начинает разгонять прохладные тени. Флёр не отстает ни на шаг и идет молча, хотя Джинни хочется верить, что та тоже испытывает облегчение от того, что оказалась на свежем воздухе.

Спустя какое-то время Джинни замедляет ход, давая им обеим возможность осмотреться. Она ведет рукой по верхушкам высокой травы, окаймляющей тропинку, ощущая ладонью её колкую щекотку.

— Неужели здесь совсем нечем заняться? — вздыхает Флёр. — Кроме как смотреть на коров и без конца пить чай?

Джинни ловит себя на мысли: будь Флёр чуть менее элегантной, она бы сейчас капризно пнула придорожный камень.

— Да, в общем-то, нечем, — отвечает она.

На самом деле дел здесь полно, но Джинни подозревает, что за этими капризами кроется нечто большее, чем простая скука. Она не знает почему, но Флёр кажется ей заманчивой головоломкой. Куда менее опасной, чем мама или Смита…

Джинни плотно сжимает губы, обрывая эту мысль.

Вместо ответа Флёр снова погружается в почти обиженное молчание, словно её досадует, что завязать спор так и не удалось.

— Расскажи о своем доме, — просит Джинни после еще нескольких минут тишины.

— О моем доме? — эхом отзывается Флёр резковатым тоном.

Джинни гадает, не мерещится ли ей эта едва уловимая нотка настороженности. Будто Флёр во всём ищет подвох.

— О месте, где ты выросла, — Джинни обводит рукой пейзаж вокруг, указывая на холмы, пастбища и пахнущие сеном дали. — Там было так же?

— О, нет, — качает головой Флёр, и её серебряные волосы ослепительно сияют на солнце. — Мой дом… он мягкий, зеленый и весь в цветах, высаженных ровными, аккуратными рядами. Там течет ленивая, широкая зеленая река в тени каштанов, и деревенские дети летом плавают на лодках. Через всю деревню тянется одна длинная улочка с лавками по обеим сторонам, а по выходным рынок выплескивается прямо на мостовую. Мы покупаем изысканные сладости, сидим у воды, и Габриэль показывает на птиц — она знает названия их всех.

Флёр резко замолкает, будто ей что-то сдавило горло или она вдруг осознала, как много и как быстро успела рассказать.

Джинни всё ещё переваривает услышанное, бережно перебирая в мыслях каждую деталь.

— Это звучит… — Знакомо. Уютно. Совсем не одиноко. — Прелестно, — наконец решает она. — Я бы хотела когда-нибудь это увидеть.

Флёр поворачивается к ней, вскинув бровь, словно подозревает, что Джинни поддакивает ей просто из вежливости. Или, что куда вероятнее, считает, будто Джинни всё равно не способна оценить такую красоту по-настоящему. И в то же время Джинни помнит, как Флёр вела себя с Гарри этим утром: её щебет больше походил на попытку уцепиться за спасательный круг.

Джинни делает долгую паузу, чтобы посмотреть на Флёр — по-настоящему посмотреть на неё. Не на ослепительный блеск волос или совершенство черт лица, а пытаясь отыскать хоть какой-то признак той девушки, что скрывается под этой броней. К чести Флёр, она выдерживает взгляд, и под её отчужденностью Джинни угадывает нечто похожее на облегчение.

Джинни задается вопросом: много ли людей вообще пытаются разглядеть саму Флёр, а не только чарующую вейлу? Любит ли Билл её именно за это?

Впервые Джинни осознает, насколько Флёр на самом деле отважна — хотя бы потому, что она здесь. Приехать в чужую страну, влюбиться, а потом позволить ему оставить себя в сельской глуши наедине с огромной, чужой семьей. Джинни допускает мысль, что стратегия «заставить их себя не любить первой» может казаться куда безопаснее, чем просто сидеть и ждать, пока они сами решат тебя отвергнуть.

Нет, всё это не просто защитная игра. Пусть страх или одиночество и искажают её слова, но такова она, Флёр. И Билл её любит. Джинни решает, что одного этого уже более чем достаточно, чтобы остальные постарались узнать её чуть лучше и принять.

— Я рада, что ты приехала, — произносит Джинни.

Флёр выглядит слишком удивленной, чтобы съязвить в ответ.

Джинни отворачивается и продолжает путь по тропинке.

Флёр нагоняет её через пару шагов и легонько теребит кончик её рыжего хвоста.

— Твои волосы, — говорит она, и в её голосе слышится легкая одышка от быстрой ходьбы. — На самом деле, они могли бы быть очень красивыми, если им немного помочь.

За этим мнимым оскорблением Джинни наконец улавливает главное. В том, как пальцы Флёр бережно перебирают медную прядь, читается простое и щемящее: «Я скучаю по сестре».

Джинни поворачивается к ней и улыбается:

— У меня никогда не было сестры.

Флёр понимающе кивает, словно это всё объясняет.

* * *

— Мам, — окликает Джинни на следующее утро после завтрака, становясь рядом с ней у раковины. — Ты знаешь какие-нибудь французские рецепты?

Руки матери напрягаются; она поворачивается к Джинни с искренним возмущением на лице:

— Так теперь я должна ей ещё и потакать?

Джинни выдерживает паузу, давая привычному приливу раздражения утихнуть. Затем она мягко касается руки матери и произносит негромко, лишь с легким оттенком укоризны:

— Мам, она просто тоскует по дому.

Мама несколько раз моргает, и в конце концов её природное сострадание берет верх — она лишь плотно сжимает губы.

— Кажется, где-то у меня был рецепт вишисуаза, — говорит она, задумчиво барабаня пальцами по столешнице. — Не гарантирую, конечно, что для неё это будет «достаточно хорошо».

— Может, и нет, — соглашается Джинни. — Но попробовать стоит.

Мама долго смотрит на неё, словно пытается понять, как этот порыв вяжется со всеми странными переменами в поведении Джинни этим летом.

Джинни прикусывает щеку изнутри, подавляя готовое сорваться колкое замечание. «Дай маме хотя бы половину того шанса, который ты дала Флёр», — напоминает она себе.

— Помочь тебе с готовкой?

Мама кивает.

Позже тем же вечером за обеденным столом все, кажется, затаили дыхание, пока Флёр пробует мамин суп. Один лишь Гарри озирается по сторонам с таким видом, будто не совсем понимает, что вообще происходит.

— Вышло не совсем так, как надо, — произносит наконец Флёр.

Мама заметно напрягается, а глаза Рона округляются: он словно сидит в первом ряду на главном поединке года. Однако мама находит в себе силы перевести дыхание, и в конце концов её плечи опускаются.

— Возможно, ты могла бы поделиться со мной другими рецептами? — спрашивает она; в её голосе нет особого тепла, но он уже не звучит так натянуто.

Флёр небрежно пожимает плечами:

— Пожалуй.

Джинни гадает: неужели она единственная за этим столом заметила, что Флёр съела всё до последней капли?

* * *

Когда растешь в тесном доме с шестью братьями, волей-неволей учишься выискивать и беспощадно оберегать любую возможность побыть в одиночестве. И хотя сейчас в «Норе» далеко не так людно, как в прошлые годы, Джинни всё равно каждое утро встает ни свет ни заря просто ради шанса подышать и прийти в себя. Ноги неизменно приносят её к загону, а в руках — старая метла из сарая.

Ничто не помогает ей так обрести равновесие, как время, проведенное в воздухе.

Деревья вокруг загона вымахали высокими и пушистыми почти до десяти метров, надежно укрывая её от случайных взглядов маглов. С обоих концов сооружены примитивные кольца — они стоят здесь сколько Джинни себя помнит. До стандартов настоящего квиддичного поля им далеко, но для тренировок вполне хватает.

Рон никогда не любил вставать рано, так что обычно всё пространство принадлежит ей одной. Однако спустя неделю после приезда Гарри тоже начинает выходить к загону со своей метлой — примерно через полчаса после Джинни. Выглядит он наконец-то отдохнувшим и сытым, и Джинни невольно задается вопросом: что же за люди эти его родственники-маглы и как они обходятся с ним каждое лето? А может, он просто начинает понемногу оправляться после гибели Сириуса.

Джинни не знает и не берется спрашивать. Она слишком остро чувствует, как Гарри смотрит на неё в последнее время, словно на дикого зверя, от которого ждешь, что он вот-вот сорвется и нападет. Глядя на него, почти веришь, что того ночного разговора в больничном крыле никогда и не было.

Если они и разговаривают, то только о квиддиче: какие упражнения эффективнее, в чем преимущества тех или иных приемов.

Это тот язык, который оба они понимают лучше всего.

* * *

— Что ты сделала с волосами?! — вскрикивает мама, когда на следующее утро Джинни появляется к завтраку.

Джинни касается своих укороченных локонов. Флёр сдержала слово: она предложила убрать лишнюю длину и добавить мягких, градуированных слоев. Джинни раньше и не подозревала, какую тяжесть ей приходилось таскать на себе всё это время.

— Думала, это и так очевидно, — бросает Джинни, напрочь забыв о своем обещании не огрызаться. Но честное слово, это всего лишь волосы. Она и не знала, что на такое тоже нужно спрашивать разрешение.

— Но они были такими чудесными, длинными! Как ты могла… — Мама начинает по-настоящему заводиться, и посуда в раковине принимается дребезжать.

— А по-моему, тебе очень идет, Джинни, — вклинивается Гермиона подчеркнуто высоким голосом.

Рон корчится, набив рот сосисками, когда Гермиона чувствительно пихает его локтем в бок.

— Ага, — давится он. — Реально круто.

Как будто его вообще хоть секунду заботила прическа сестры.

Джинни закатывает глаза:

— Флёр помогла мне вчера вечером. И мне очень нравится.

Она садится за стол с таким видом, будто на этом вопрос окончательно закрыт.

Мама недовольно хмыкает и отворачивается к плите. Что до Гермионы, то она мгновенно теряет весь свой энтузиазм по поводу новой стрижки, едва услышав, что к делу приложила руку Флёр.

«Мерлин, — в сердцах думает Джинни, — ну и люди меня окружают».

Она поворачивается к сидящему рядом Гарри.

— А ты что скажешь? — спрашивает она, всё ещё кипя от раздражения. — Раз уж тут у каждого, судя по всему, имеется свое ценное мнение.

Гарри поднимает взгляд от тарелки с выражением, граничащим с чистым ужасом: перспектива оказаться втянутым в семейную драму его явно не прельщает. Джинни, может, и стало бы его жалко, не будь она в таком скверном настроении.

— Это, э-э… — запинается он. — Ми…

— Только попробуй сказать «мило», — отрезает Джинни.

Гарри в панике озирается по сторонам, ища поддержки, но Рон лишь безучастно пожимает плечами. Рон может быть кем угодно, но он точно не настолько глуп, чтобы лезть в самое пекло.

Джинни подпирает подбородок рукой, начиная получать истинное удовольствие от его замешательства.

— Моя мама считает, что мне не следовало стричься.

Лицо Гарри напрягается, словно он очень усиленно и очень быстро соображает.

— Ну… это ведь твои волосы, верно? — наконец выдает он и тут же бросает опасливый взгляд на миссис Уизли, будто пытаясь решить, кто из них двоих в гневе страшнее.

Джинни расплывается в сияющей улыбке:

— Надо же, именно так. Спасибо, Гарри.

Он с шумом выдыхает, словно только что увернулся от прескверного заклятия.

Мама с размаху ставит тарелку перед Джинни:

— Ты своего добилась. А теперь оставь бедного мальчика в покое и ешь свой завтрак.

— Есть, мэм, — отвечает Джинни, шутливо прижимая отдавай ей честь.

Уходя, мама что-то недовольно бормочет себе под нос.

Сидящий рядом Гарри, кажется, пытается слиться с мебелью, при этом умудряясь с поразительной скоростью закидывать в себя еду.

Джинни вздыхает и тянется мимо него к масленке:

— Извини за это.

Он качает головой, пододвигая масло ближе к её тарелке:

— Всё нормально.

Она улыбается:

— Издержки жизни в «Норе». Тебе приходится иметь дело с Уизли и всем нашим безумием.

Гарри оглядывает шумную кухню, и в его глазах на мгновение проскальзывает какая-то затаенная мысль.

— Невелика цена.

Джинни принимается за еду, решив, что за этими словами скрываются пласты, которые ей ни за что не вскрыть, да она и не уверена, что хочет пробовать.

— Тебе обязательно так есть? — ворчит Гермиона на Рона, и последовавшая за этим перепалка легко и привычно заполняет тишину за столом.

— А мне и правда нравится, — негромко произносит Гарри спустя какое-то время, неловко откашлявшись в кулак. — Твоя стрижка.

Джинни удивленно вскидывает брови:

— Да?

Он кивает, мельком оглядывая её прическу.

— Она какая-то… — он неопределенно машет рукой в воздухе. — Летящая.

— Летящая? — переспрашивает Джинни, героически пытаясь не расхохотаться.

Его лицо тут же заливает легкий румянец.

— Ну, как будто ты только что закончила играть в квиддич или типа того, — он хмурится, видимо, осознав, что это сравнение может прозвучать как сомнительный комплимент.

Она проявляет милосердие и широко ему улыбается:

— Куда лучше, чем «мило».

В этот момент с лестницы спускается Флёр. Завидев Джинни, она всплескивает руками.

— Так прелестно! — воркует она.

Её пальцы оказываются в волосах Джинни еще до того, как Флёр успевает сесть; она бесцеремонно тянет рыжие пряди то в одну, то в другую сторону.

— Но ты причесала их абсолютно неправильно. Мне придется показать тебе снова, иначе ты будешь выглядеть как пугало!

* * *

Прошло две недели с тех пор, как Джинни получила последнее письмо от Смиты, а она всё ещё бьётся над ответом.

Почти на автомате она начинает с вопроса о самочувствии, о том, идёт ли Смита на поправку, но внутри глухо ворочается чувство вины, и строчки выходят какими-то фальшивыми.

«Я не должна была тащить тебя с собой в ту ночь. Мне вообще не стоило приводить тебя в АД».

«Я должна была хоть что-то сделать…»

Она комкает пергамент и выбрасывает его в корзину.

Джинни пробует другой подход, решив описать Флёр, но та, кажется, вообще не поддается никаким описаниям. Набрасывает пару абзацев о Роне, Гермионе и Гарри, но, закончив, тут же сжигает бумагу.

Смита никогда не бывала в «Салоне», а квиддич её никогда особо не интересовал, так что мысли Джинни об этих сторонах её жизни отпадают сами собой. О Тобиасе спрашивать тоже не очень-то хочется.

Визиты членов Ордена с их всё более мрачными рассказами об исчезновениях маглов и странных нападениях вряд ли подходят для письма девушке, чахнущей на больничной койке.

Том всегда любил свои игры.

Она убеждает себя, что в наши дни нельзя знать наверняка, кто именно читает чужую переписку, и втягивает чернила с пергамента обратно в перо.

Она подумывает о том, чтобы написать про гнев, который привезла с собой из Хогвартса. Про то, как в одно мгновение всё вроде бы хорошо — она смеется, она спокойна, — а в следующее всё это вдруг неожиданно вскипает внутри тяжелой волной. Этот гнев по-прежнему почти всегда направлен на маму. Стоит той что-то сказать или даже просто сделать, как Джинни захлестывает сокрушительное раздражение.

Джинни честно старается — мягкое папино порицание всегда звучит где-то на задворках её сознания. По крайней мере, она держит рот на замке и изо всех сил пытается просто делать то, что ей велят, сводя к минимуму топанье ногами и закатывание глаз. Но это тяжело, даже несмотря на прошлогоднюю практику контроля эмоций. Здесь, дома, куда труднее оставаться «ледником» — в месте, где она когда-то была ребенком. Тем самым наивным ребенком, который ничего не знал и вел из-за этого совершенно безоблачную жизнь.

Поэтому теперь она только и твердит на автомате: «Да, мам». Это лучше, чем крики и глухая боль в маминых глазах, от которой Джинни только сильнее закипала, но моменты напряжения, от которых никуда не деться, всё равно случаются.

Она пытается написать об этом Смите, но каждый раз, перечитывая написанное, сгорает от стыда из-за того, насколько сильно походит на заносчивого, капризного ребенка.

Еще одно письмо так и остается неоконченным.

* * *

Как-то раз в начале очередного дня Рону взбредает в голову, что им непременно нужно сыграть в квиддич двое на двое. Единственная проблема заключается в том, что их всего трое. Очевидным решением кажется привлечь к игре Гермиону. Рон донимает её всё утро, становясь всё назойливее по мере того, как она пытается отнекиваться.

— Да не заставляй ты Гермиону, — вздыхает Джинни.

Рон наконец отвлекается от попыток всучить Гермионе запасную метлу из старого сарая. Джинни гадает: неужели он и впрямь настолько непрошибаем, что не видит паники на лице Гермионы при одной только мысли о полете?

— Вы с близнецами постоянно играли втроем, — напоминает ему Джинни.

Кончики ушей Рона мгновенно краснеют. Джинни втайне усмехается, прекрасно зная, что их «игра» с близнецами обычно сводилась к довольно жестокой забаве под названием «отбери мяч у младшего».

Гарри выглядит озадаченным.

— А ты разве не играла с ними, Джинни?

Она мысленно отмечает, что он даже не спрашивает, почему с ними никогда не играл Перси.

— Конечно нет, — пренебрежительно бросает Рон. — Мы и понятия не имели, что она вообще на что-то способна. — Тут он хмурится и подозрительно косится на сестру: — Если подумать, как тебе вообще удалось так натренироваться?

Джинни лишь загадочно улыбается. Братья и не подозревают, что лет с шести она регулярно воровала их метлы из сарая и тайно практиковалась в одиночку.

— Слизеринцы своих секретов не выдают, — хмыкает она, слегка щелкнув себя пальцем по кончику носа.

Рон закатывает глаза и ворчит под нос что-то беззлобно-нецензурное, но куда больше Джинни удивляет реакция Гарри. Она снова ловит на себе его нечитаемый, пристальный взгляд. Но на этот раз в нём нет прежней тревоги или настороженности, а скорее странное облегчение. Словно он искренне рад услышать, что она умеет держать язык за зубами.

Джинни моргает, невольно возвращаясь мыслями к их прошлогодним разговорам, к его надломленному голосу: «Смогла бы ты убить, если бы пришлось?» Она осознает, что, возможно, хранит куда больше его секретов, чем ей казалось раньше.

— Гермиона! — снова зовет Рон, тряся метлой. — Нам нужен четвертый!

— Погоди, — бросает Джинни, направляясь обратно к дому. — У меня есть идея получше.

Недолгие поиски приводят её в палисадник, где Флёр сидит в тени яблони с книгой в руках.

— Как у тебя дела с полетами?

Флёр с интересом поднимает взгляд.

— Настолько хорошо, насколько мне это нужно, — отвечает она, и её губы изгибаются в лукавой улыбке.

Джинни указывает большим пальцем через плечо.

— Хочешь помочь мне выставить мальчишек дураками?

Флёр смеется:

— Разве это так трудно?

Флёр не то чтобы мастерски владеет метлой, но она хитра и немного беспощадна — именно этого Джинни и ждала от участницы Турнира Трех Волшебников. Флёр мудро выбирает тактику: она влетает в поле зрения Рона под самыми неожиданными углами, заставляя его неметь и впадать в ступор ровно на то время, которое нужно Джинни, чтобы проскочить мимо с квоффлом. Гарри, кажется, оказывается более крепким орешком, но один на один они идут почти вровень. Просто у Джинни бросок точнее и ей куда привычнее забивать мячи, зато он быстр и совершает непредсказуемые маневры, которые раз за разом застают её врасплох.

Матч заканчивается безнадежной ничьей; все четверо, запыхавшиеся и смеющиеся, валятся прямо на траву.

— Пожалуй, — нехотя признает Флёр, — здесь всё-таки не совсем ужасно.

Джинни смеется, глядя в глубокое синее летнее небо.

* * *

Лето входит в привычную колею, и какое-то время кажется, будто вернулись те самые золотые дни прошлых лет. Словно тени Тома, Амбридж и гибели Сириуса просто не могут до них дотянуться.

Джинни оставляет попытки написать Смите. Кажется, описать происходящее в письме просто невозможно, а всё, что остаётся — это погода. Опускаться до такого она отказывается.

Всё наладится, когда они обе вернутся в Хогвартс. Джинни в этом уверена.

В одно воскресное утро, уже на исходе лета, «Нора» снова полна людей. Приезжает Билл навестить Флёр, как он делает почти каждые выходные; на этот раз он привозит новости о том, что их новое жилье почти готово к переезду. Близнецы тоже заглядывают на воскресный бранч. Несмотря на слишком длинные волосы Билла и то, как Флёр виснет у него на руке, мама, кажется, вполне довольна тем, что в доме снова такая толпа.

Они только заканчивают завтракать, когда в кухню влетает четверка хогвартских сов со школьными письмами, привязанными к лапкам.

Маленькая серая сова с белой мордочкой и желтыми глазами опускается прямо в тарелку Джинни. Та скармливает ей немного яйца, прежде чем развязать послание. Она вскрывает конверт под краем стола, уже чувствуя вес чего-то лишнего внутри, но всё ещё не смея надеяться.

Мама замечает её замешательство и практически вскрикивает:

— Значок старосты?!

Джинни даже не пытается объяснить, что большинство слизеринцев активно избегают этой должности и лишние хлопоты ей сейчас ни к чему. Вместо этого она делает вдох и разжимает ладонь.

На её ладони покоится золотой значок капитана команды по квиддичу.

Мама весьма убедительно скрывает промелькнувшее разочарование, подходит и крепко обнимает Джинни:

— Как чудесно, дорогая. Четверо старост и два капитана в одной семье!

Гарри, сидящий напротив, поднимает свой, точно такой же капитанский значок.

Джордж и Фред переводят взгляд с Гарри на Джинни:

— Мы просто обязаны попасть на этот первый матч.

* * *

На следующий день они все вместе отправляются в Косой переулок, вопреки опасениям мамы, что там теперь небезопасно. Исчезновение Олливандера многих выбило из колеи. Джинни просто рада, что у неё уже есть палочка, и гадает, как в этом году будут выкручиваться первокурсники.

Даже зная обо всём из рассказов, никто из них не оказывается готов к тому, как люди будут торопливо перебегать из лавки в лавку, и к виду обугленной черной дыры на месте магазина палочек. В кафе Фортескью темно и пусто.

По негласному соглашению они стараются как можно скорее купить учебники и припасы в заметно опустевших магазинах.

Проходя мимо «Всё для квиддича», Джинни задерживает взгляд на выставленных в витрине новеньких метлах — изящных и баснословно дорогих. Капитанский значок — более чем весомый повод обзавестись, наконец, собственной метлой.

— Зайдем? — спрашивает мама, запустив руку в карман мантии, словно взвешивая содержимое кошелька.

— Вообще-то, — произносит Джинни, удивляя саму себя не меньше остальных, — в школе есть одна метла, которая мне вполне подходит.

— Мы можем себе это позволить, милая, — мягко говорит мама, стараясь скрыть неловкость.

Гарри демонстративно отходит на несколько шагов в сторону — он всегда так делает, когда заходит речь о деньгах.

— Я знаю, — отвечает Джинни, и она действительно знает. Знает, что они будут экономить на всём, выкраивать каждый сикль и в итоге купят её. Но дело совсем не в этом. — Просто для меня очень важно получить именно ту метлу. Можно мы выкупим её у школы?

Мама всё ещё хмуро и непонимающе смотрит на неё.

— Пожалуйста, — просит Джинни, проглатывая всё остальное, что вертится на языке.

Ей совсем не хочется объяснять, что та школьная метла — своего рода напоминание. О том, какую цену приходится платить за величие, и о путях, на которые она больше не хочет возвращаться. Однажды она уже позволила роскошной метле ослепить себя.

Больше — никогда.

К счастью, мама больше не расспрашивает и в конце концов кивает в знак согласия.

— Я напишу мадам Трюк.

Джинни улыбается, берет маму за руки и крепко их сжимает:

— Спасибо.

— Лишь бы ты была счастлива, дорогая, — отвечает мама с тем самым взглядом «моя-дочь-совершенно-непостижима-и-не-слушает-голос-разума», который этим летом стал привычным делом.

И только Рон прямо называет её чокнутой. В ответ Джинни лишь одаривает его приторно-сладкой улыбкой, от которой Рон заметно бледнеет.

Направляясь к магазину близнецов, они проходят дальше, в сторону «Гринготтса». В этой части улицы жизнь кипит куда активнее: Джинни замечает несколько знакомых лиц, включая одну высокую фигуру, которая знакома ей лучше остальных.

— Антония? — окликает Джинни, останавливаясь, чтобы подойти к ней.

Девушка оборачивается, и её глубокого изумрудного цвета мантия плавно колышется у самых щиколоток.

— Джинни, — улыбается она.

Антония бросает быстрый взгляд на семью Джинни, продолжающую путь по переулку, и если её взор и задерживается на секунду на Гарри — том самом «Избранном», о котором без умолку трубят газеты, то Джинни этого не замечает.

— Хорошо проводишь лето?

Джинни пожимает плечами:

— Более или менее.

Антония смеется, будто в точности понимает, что именно скрывается за этим «менее».

— Джинни? — зовет мама, наконец заметив пропажу младшей дочери.

Пока остальные члены семьи гурьбой вваливаются в яркий магазин близнецов, мама возвращается, чтобы забрать её.

— Мам, это Антония. Она…

Джинни мнется. Антония стала столь важной частью её жизни в последние годы, но Джинни всё еще не уверена, имеет ли право называть её просто «подругой». Скорее наставницей, но разве мама поймет, что это значит?

Антония не теряет ни секунды: она протягивает маме руку и вежливо улыбается.

— Мы учимся на одном факультете.

— О, — отзывается мама, и Джинни буквально слышит, как в её голове с гулким щелчком проносится: *«Слизеринка»*. Она неловко берет Антонию за руку и пожимает её. — Очень приятно познакомиться. Мне нечасто доводится встречать друзей Джинни.

В этой фразе слишком много «тонких мест», по которым можно больно ударить: и то, что у Джинни в принципе не так много друзей, и то, что для Молли они словно пришельцы с другой планеты, и то, что сама Джинни сознательно скрывает от матери огромную часть своей жизни.

Джинни прочищает горло:

— Закупаешься к школе? — спрашивает она, пытаясь сгладить неизбежную мамину неловкость.

Антония качает головой.

— Просто сделала небольшой перерыв в работе. У моей семьи книжная лавка.

— Да? — машинально откликается Джинни, оглядываясь в сторону «Флориш и Блоттс».

Антония снова едва заметно качает головой:

— В Лютном переулке.

— О, — вырывается у Джинни прежде, чем она успевает прикусить язык; в её голосе звучит слишком явное удивление.

— Что ж, — произносит Антония, слегка поджимая губы. — Мне пора возвращаться. Увидимся через пару недель?

Джинни провожает её взглядом, пока та не скрывается в сумраке Лютного переулка, и снова чувствует себя так, словно с треском провалила какой-то важный экзамен.

— Идем же, — говорит мама, увлекая Джинни обратно к ослепительно яркому, шумному магазину близнецов.

«Всевозможные волшебные вредилки» — это как если бы вам в глаза залили концентрированный шум.

Это потрясающе.

Фред и Джордж уже ждут их у входа вместе с Роном, Гермионой и Гарри. Они важно сопровождают их по магазину, то и дело останавливаясь, чтобы похвастаться тем или иным товаром.

— Наша новая линия «Чудо-ведьма», — заявляет Джордж, когда они приближаются к секции, оформленной в вызывающе розовых тонах.

— Утончённо, — замечает Джинни.

Толпы девчонок визжат над карликовыми пушистиками и флаконами с любовными зельями. Джинни замечает, что Гермиона и сама выглядит чересчур заинтригованной.

— Это просто очень интересная магия! — тут же оправдывается та, ловя её взгляд.

Джинни закатывает глаза и бредет дальше. Она проходит по длинным, забитым народом рядам, время от времени останавливаясь, чтобы поздороваться со школьными знакомыми — в основном бывшими участниками АД. Ни Смиты, ни Тобиаса нигде не видно.

Она старается отвлечься от мрачных мыслей, изучая бесконечные полки с изобретениями братьев. Джинни подумывает, не прихватить ли еще пару Удлинителей ушей — вещь в хозяйстве всегда полезная. Некоторое время она разглядывает Шляпы-невидимки, прикидывая, как их можно использовать для маскировки. Но, с другой стороны, вовремя наложенное заклятие сработает не хуже и привлечет куда меньше внимания. Впрочем, незаметность — это явно не то, в чём её братья знают толк.

Ближе к задней стене магазина обнаруживается небольшой отдел, где заметно тише.

— Это что, магловские фокусы? — спрашивает Джинни, когда один из близнецов заходит следом за ней.

— Ага, — отвечает Фред. — Продаются не ахти, но своя ниша у них есть. В основном для таких чудаков, как наш папа.

Джинни улыбается, вспоминая еще одного «чудака», который был бы от них в полном восторге. Она выбирает магический набор «Мирафорус».

Она лезет в карман за бережно отложенными сиклями, но Фред просто отмахивается.

— Подарок на день рождения, авансом, — говорит он, когда она пытается протестовать.

Джинни целует его в щеку и называет добряком. Он лишь хохочет и берет с неё обещание сказать Рону, что он содрал с неё полную стоимость, до последнего кната.

Джинни искренне рада, что у близнецов всё получается — они занимаются тем, что по-настоящему любят. Магазин кажется оазисом света, смеха и красок в мире, который стремительно погружается во тьму. Она сама не знает, восхищаться ли их стойкостью или начинать всерьез за них бояться.

Так или иначе, перед самым уходом она крепко обнимает обоих братьев. Уже дома Джинни обнаруживает, что её карманы подозрительно потяжелели от «Забастовочных завтраков» и конфет весьма опасного вида. Она расценивает это как знак веры братьев в её изворотливость и как напоминание о том, что Филчу в этом году не стоит слишком уж расслабляться.

Ну а если за ужином Рон внезапно превращается в огромную канарейку — что ж, Джинни здесь совершенно ни при чем.

Школьные письма и поход в Косой переулок — всегда верный знак того, что лето подходит к концу. Всё вокруг едва заметно меняется: они готовятся к возвращению к учебе, к встречам с друзьями и к возможности, наконец, вырваться из-под неусыпного родительского надзора.

Но Джинни чувствует, что в «Норе» сдвинулось нечто большее, чем просто время года. Всё окончательно и бесповоротно сделалось странным.

Джинни слишком наблюдательна, чтобы не заметить: Рон, Гермиона и Гарри исчезли из магазина близнецов на такой долгий срок, который никак не спишешь на жалкую отговорку «мы просто заблудились среди полок». К тому же, Рон и Гермиона снова принимаются обмениваться теми самыми, ни разу не двусмысленными, тревожными взглядами всякий раз, когда Гарри отворачивается. Что же до самого Гарри, в его глазах застыло какое-то лихорадочное выражение, которое Джинни совсем не нравится.

Впрочем, если честно, она редко понимает, что эта троица замышляет на самом деле, да и своих проблем у неё хватает. Например, как объяснить Смите, почему она так и не написала.

Всё становится только хуже, когда наступает время отправляться на «Хогвартс-экспресс». Министерские машины, чопорные авроры — и всё это явно вращается вокруг Гарри, чье раздражение растет с каждой минутой. Джинни ловит себя на мысли: если ей самой было так непросто превращаться из личности в школе в ребенка дома, то каково же ему? Каково это — провести длинное лето в «Норе» обычным человеком, а потом внезапно вновь стать Избранным, которого опекают и душат заботой до тех пор, пока его и без того натянутые нервы не начинают сдавать.

Джинни старается действовать четко и по возможности не путаться под ногами, хотя и находит секунду, чтобы подставить Рону подножку. Тот валится прямо в грязь — поделом, нечего пялиться на Флёр с видом восторженного идиота. Она обменивается кривой усмешкой с Флёр над распластавшимся телом брата.

Флёр смеется и обещает писать.

Разумеется, само упоминание писем вновь запускает в голове Джинни спираль тягостных мыслей; в животе сворачивается тугой, неприятный узел. Ей одновременно и не терпится увидеть Смиту, и до смерти этого не хочется.

Благодаря особому статусу их поездки, на платформу они прибывают рано. Джинни проходит поезд из конца в конец, но Смиты нигде нет. В итоге она устраивается в купе с Кэролайн и Асторией. Они лениво обмениваются дежурными любезностями, к которым Джинни почти не прислушивается.

Поезд вот-вот должен тронуться, когда Джинни наконец замечает Смиту в коридоре. Она вскакивает, махая рукой, чтобы привлечь внимание. Смита кивает и толкает дверь купе. Она едва успевает сделать шаг внутрь, как следом появляется Тобиас, и его рука тут же ложится на её локоть.

— Привет, — произносит Джинни, и её голос предательски дрожит.

Так близко Джинни отчетливо видит, насколько Смита бледна; под глазами у неё залегли глубокие темные тени. «Она еще и похудела», — с тревогой отмечает про себя Джинни.

Смита одаривает её слабой, мимолетной улыбкой:

— Привет.

Какое-то время уходит на то, чтобы неловко устроиться в тесном пространстве купе. В итоге Джинни оказывается рядом с Кэролайн, прямо напротив Смиты и Тобиаса. Места так мало, что она отчетливо слышит, как Тобиас склоняется к Смите и негромко шепчет: «Тебе удобно?»

Смита бросает на него такой взгляд, что Джинни спешит поспешно уставиться в окно.

— Как прошло лето? — спрашивает Джинни, когда поезд наконец трогается с места. Она отчаянно ищет тему для разговора и тут же жалеет о сорвавшихся с языка словах. Она ведь прекрасно знает, как прошло лето Смиты: зелья, больничные палаты и бесконечная болезнь.

Тобиас тут же вступает в разговор, пускаясь в оживленный рассказ о своем лете, где на каждую крупицу правды явно приходится по три порции вранья. Астория и Кэролайн лишь закатывают глаза и, склонив головы друг к другу, принимаются обсуждать собственные дела.

— А ты? — спрашивает он, когда тема его мнимых подвигов наконец исчерпывается.

Джинни медлит, чувствуя, как внутри напирает миллион вещей, которые нужно бы высказать.

— О, ну вы же знаете. В основном тренировки по квиддичу, бесконечная работа по дому и невеста брата.

Смита с интересом поднимает взгляд:

— Один из твоих братьев женится?

Джинни кивает и уже собирается пуститься в объяснения по поводу Флёр, когда в дверях купе возникает испуганный второкурсник.

— Джинни Уизли? — спрашивает он дрожащим голосом.

— Да? — отзывается Джинни, глядя на него с нетерпением. Ей совсем не нравится, что её прерывают как раз в тот момент, когда неловкость начала понемногу отступать.

Глаза мальчика расширяются от страха. Он практически впихивает ей в руки записку и пулей вылетает в коридор.

— Приятно видеть, что ты всё еще наводишь ужас на маленьких детей, — ухмыляется Тобиас.

Джинни показывает ему короткий нецензурный жест и разворачивает записку.

«Мисс Уизли,

Не окажете ли вы мне любезность и не присоединитесь ли ко мне на ланч в купе «C»?

Искренне ваш,

Профессор Г. Э. Ф. Слизнорт».

Джинни с раздражением смотрит на аккуратные строчки. У неё едва хватило времени, чтобы просто преодолеть первую неловкость, не говоря уже о том, чтобы попытаться объяснить Смите хоть что-то по-настоящему важное. С другой стороны, ей всё равно не очень-то хотелось делать это в присутствии Тобиаса.

Он прицепился к ней как клещ и ни на шаг не отходит.

— Что там? — спрашивает Смита.

Джинни молча протягивает ей записку.

Тобиас бесцеремонно читает прямо через её плечо и издает долгий свист:

— Ого, выбиваетесь в люди, мисс Уизли?

— Должно быть, это новый учитель Защиты от Темных искусств, — предполагает Смита, возвращая записку.

Джинни пожимает плечами, хмуро разглядывая плотную бумагу:

— Но зачем я ему понадобилась?

— Есть только один способ это выяснить, — замечает Тобиас.

Джинни вздыхает, понимая, что спорить глупо. К тому же, не то чтобы она может просто так взять и проигнорировать приглашение профессора.

— Полагаю, вернусь после ланча.

Она смотрит на Смиту, отчаянно пытаясь передать взглядом... хоть что-то, но Смита лишь смотрит в ответ со своим вечным, бесконечным спокойствием.

В коридоре по пути она проходит мимо купе Антонии, где сидят еще несколько девушек из «Салона». Джинни машет им рукой, но Антония в ответ одаривает её довольно прохладным кивком.

В общем и целом, поездка начинается просто «потрясающе».

Возле купе Слизнорта (и как только ему удалось заполучить в личное пользование целую секцию?) Джинни натыкается на Гарри и Невилла.

— Привет, Невилл, — улыбается она. — Хорошо провел лето?

Он оказывается первым человеком за весь сегодняшний день, который выглядит так, будто искренне рад её видеть.

— Привет, Джинни. Да, всё нормально. А ты как?

Она пожимает плечами:

— Да как обычно. Приходилось терпеть вот этого типа, — она кивает в сторону Гарри.

Гарри лишь демонстративно закатывает глаза.

Бросив взгляд вниз, она замечает точно такие же записки в их руках. С облегчением понимая, что она здесь не одна, Джинни приподнимает свою, чтобы они видели.

— Есть идеи, что всё это значит?

Гарри кивает:

— Судя по всему, профессор Слизнорт любит… коллекционировать перспективных учеников.

Она скептически вскидывает бровь — подобное описание ей совсем не по душе. Слишком уж это похоже на то, как ловят редких жуков и пришпиливают их крылья к коллекционной доске.

— Не уверен, зачем тогда он позвал меня, — негромко произносит Невилл.

Гарри хмурится: его явно задевает вечное самоуничижение Невилла.

Джинни тут же берет Невилла под руку.

— Ну, очевидно, это просто значит, что он сообразительнее нашего прошлого профессора по Защите.

Невилл смущенно улыбается:

— Ну, это как раз не так уж трудно.

Джинни оценивающе смеется.

— Идем, — говорит она, увлекая Невилла за собой к двери купе. — Может, мы хотя бы прилично поедим за все эти мучения.

Они входят внутрь и обнаруживают, что всё пространство купе задрапировано роскошными тканями и обставлено мягкими креслами. Сам Слизнорт выглядит именно так, как его и описывал Гарри — человеком, который знает толк в комфорте и удовольствиях жизни. Он буквально сияет, радушно приглашая их садиться.

Одного беглого взгляда Джинни по комнате достаточно, чтобы понять: она здесь единственная девушка. Это изрядно её удивляет, учитывая, сколько подлинного таланта и амбиций она привыкла видеть в «Салоне».

Несмотря на все её ободряющие слова Невиллу, вкус профессора Слизнорта на «перспективных учеников» оказывается весьма сомнительным. Здесь уже сидят самовлюбленный Кормак Маклагген и скользкий Блейз Забини. Последний взирает на вошедшую Джинни с тем же холодным пренебрежением, которое она сама питает к нему, хотя весь свой основной яд он, кажется, приберегает для Невилла и Гарри.

Единственный балл в пользу Слизнорта можно начислить за то, что он выглядит явно раздосадованным: Маркус Белби, несмотря на все свои примечательные семейные связи, на поверку оказывается непроходимым тупицей. Что ж, возможно, новый профессор всё-таки не безнадежен.

По мере того как допрос Слизнорта продвигается от ученика к ученику, становится предельно ясно: у каждого здесь присутствующего есть знаменитые или влиятельные родственники, включая Невилла. А Гарри... ну, он просто Гарри. Избранный. К тому времени, как Слизнорт наконец переключает внимание на неё, Джинни уже всерьез задается вопросом, какого черта она здесь делает.

— А вы, мисс Уизли, — произносит он, одаривая её улыбкой, которая вполне могла бы сойти за дружелюбную, не будь она столь хищной. — Судя по тому, что я слышал, вы метите стать новой Гвеног Джонс! — Он наклоняется чуть ближе, похлопывая её по тыльной стороне ладони. — Буду счастлив познакомить вас лично. Знаете ли, мне присылают бесплатные билеты на каждый её матч.

Джинни уже совсем не уверена, что бесплатное угощение стоило подобных мучений.

К счастью, ланч длится недолго: ученикам пора возвращаться в свои купе и переодеваться в школьные мантии перед прибытием.

— Да-да, — приговаривает Слизнорт, радушно выпроваживая их за дверь. — Скоро я разошлю вам письма с приглашением на наш первый ужин!

Впрочем, то, как избирательно он прощается с гостями, подсказывает Джинни, что, по крайней мере, терпеть общество Белби ей больше не придется.

Кормак продолжает донимать Гарри хвастливыми рассказами о квиддиче, пока они шумной цепочкой идут по коридору. Невилл и Джинни следуют чуть позади.

Сперва они добираются до купе Гарри и Невилла. Внутри обнаруживается Луна, увлеченно читающая журнал.

— Привет, Луна, — говорит Джинни.

— Ты подстриглась, — замечает Луна вместо приветствия. — Надеюсь, ты была осторожна с тем, куда делись обрезки волос.

— Конечно, — улыбается Джинни, прекрасно понимая, что Луна, скорее всего, имеет в виду не только банальный риск приготовления Оборотного зелья.

Луна удовлетворенно кивает и вновь возвращается к чтению.

Гарри всё еще стоит в дверях, его внимание приковано к чему-то дальше по коридору. Джинни выглядывает как раз вовремя, чтобы заметить, как Блейз исчезает в дверях следующего вагона.

Гарри медленно засовывает руки в карманы.

— Я просто... — произносит он, явно витая в собственных мыслях. Его взгляд падает на Джинни так, будто он на мгновение вообще забыл о её существовании. — Провожу Джинни до её купе. — Он кивает сам себе, словно это объяснение звучит совершенно логично.

На самом деле в этом нет ни капли логики.

Но Невилла это, судя по всему, ничуть не смущает: он просто дружелюбно машет рукой и заходит внутрь, оставляя их в коридоре наедине.

— Идем, — говорит Гарри, порывисто беря Джинни за руку. — Сюда.

— Вообще-то я в состоянии запомнить, где находится мое собственное купе, Гарри, — отрезает она, высвобождая ладонь.

— Точно, — он выглядит сконфуженным, но решимости в нем не убавляется. — Пошли. Не стоит опаздывать.

Он припускает по коридору быстрым шагом. Джинни едва удерживается от вопроса, не лишился ли он окончательно своего чертова рассудка, и ускоряется, чтобы не отставать.

В следующих нескольких купе сидят в основном когтевранцы, но постепенно их сменяют слизеринцы. Когда они приближаются к купе, где обосновались Блейз, Драко и их привычные прихлебатели, Гарри заметно замедляет шаг.

— Я думала, ты провожаешь меня? — негромко замечает Джинни.

Пазл в её голове наконец складывается воедино. Ей совсем не нравится, что он пытается использовать её как удобную ширму, чтобы шпионить за Малфоем.

Гарри моргает, растерянно глядя на неё:

— А, ну да. Конечно.

Лжец из него, признаться, просто никудышный.

Надо отдать ему должное: он всё-таки доходит с ней до следующего вагона, где Смита и Тобиас всё так же сидят, словно приклеенные друг к другу.

— Пришли, — бросает Гарри, коротко хлопает её по плечу и тут же разворачивается, уходя в обратном направлении. Он скрывается за дверью вагона, так и не удостоив её на прощание ни взглядом, ни единым словом.

«Мальчишки», — думает она, качая головой.

Собравшись с духом и сделав глубокий вдох, она заходит обратно в купе.

* * *

Остаток пути проходит в том же духе: Тобиас вовсю выставляет себя дураком, а Джинни тщетно пытается нащупать хоть одну стоящую тему для разговора. Когда поезд наконец останавливается у платформы Хогсмида, она чувствует почти физическое облегчение.

Выходя из вагона, она мимоходом бросает взгляд в окно и замечает Драко — тот сидит в купе в полном одиночестве. Это само по себе странно, учитывая, что он практически никогда не расстается со своей свитой. Он поднимает голову, и их взгляды на мгновение встречаются. Его рука невольно тянется к собственному предплечью — к тому самому месту, где много лет назад он оставил на её коже чернильный след.

Джинни ждет, когда он заметит золотой капитанский значок на её мантии, ждет хоть какой-то привычной реакции — вспышки злости или ядовитого раздражения, но он просто отводит глаза с таким видом, будто ему сейчас глубоко не до неё.

Его безразличие, пожалуй, лучшее, на что она вообще может рассчитывать в данный момент. Она разворачивается и уходит прочь.

Снаружи охрана у ворот замка заметно усилена; вдоль ограды безмолвно маячат фигуры дементоров. Пальцы Джинни крепче сжимают палочку в кармане мантии. Пусть теперь она и умеет вызывать телесного Патронуса, она бы дорого отдала за то, чтобы больше никогда в жизни не видеть дементоров.

Но самое большое потрясение ждет её чуть впереди, когда она направляется к каретам, тщетно оглядываясь в поисках затерявшихся в толпе Смиты и Тобиаса.

«Неведение — своего рода блаженство», — отрешенно думает она, не в силах оторвать взгляда от жутких скелетообразных фигур фестралов, запряженных в кареты.

Рядом бесшумно возникает Луна.

— Идем, — негромко говорит она, мягко увлекая Джинни к экипажу. — На самом деле они очень милые.

Даже если это и так, Джинни бы всё равно предпочла, чтобы они и дальше оставались для неё невидимыми.

* * *

Праздничный пир проходит в привычном хаосе: Распределение, радостные воссоединения и бесконечные горы еды.

Гарри заметно опаздывает. В основном это бросается в глаза потому, что, когда он наконец входит в зал, его мантия и лицо залиты кровью. Джинни прищуривается, слыша, как на другом конце стола Драко над чем-то вовсю насмехается, то и дело выкрикивая имя Гарри.

«Проводить её до купе», как же, черта с два. Она ловит взгляд Гарри и красноречиво скрещивает руки на груди, демонстрируя крайнее неодобрение. Честно говоря, что бы с ним ни случилось, кажется, он это как минимум частично заслужил.

Гарри лишь хмурится и поспешно отводит глаза.

Дальше пир идет без особых происшествий. Единственный по-настоящему интересный момент наступает, когда Дамблдор представляет Слизнорта как нового преподавателя Зельеварения. Не Защиты от Темных искусств. Эту должность, наконец, занял Северус Снейп. Там, за преподавательским столом, Снейп выглядит так, будто для него Рождество наступило на полгода раньше, что уже само по себе зрелище пугающее во многих смыслах.

— Это будет интересно, — комментирует Тобиас, увлеченно прожевывая кусок пирога с патокой.

Вне всяких сомнений.

* * *

Радостное оживление от встреч сопровождает их до самой гостиной; всё пространство заполнено голосами, шутками и суетой распаковки вещей. Лишь поздно ночью шум наконец стихает, и другие девочки в спальне умолкают.

Джинни чувствует: вот он, её шанс — наконец-то.

Она присаживается на край кровати Смиты, испытывая невероятное облегчение от того, что у них появилась хотя бы минута, чтобы поговорить наедине. Пришло время попытаться всё объяснить и найти оправдание за отсутствие писем.

Но не успевает Джинни сесть, как Смита резко поднимается.

— Мне нужно в больничное крыло, — говорит она.

Джинни в смятении поднимает на неё взгляд:

— Что?

Смита бесстрастно смотрит в ответ:

— Принять зелье.

Джинни кривится, невольно задаваясь вопросом: наступит ли когда-нибудь день, когда она перестанет чувствовать себя виноватой?

— Оу. Ладно.

Смита одаривает её натянутой улыбкой.

— Хочешь, я пойду с тобой? — выпаливает Джинни, порывисто вскакивая на ноги.

— Нет, это может затянуться. — Уже в дверях Смита медлит и оборачивается к ней: — Но спасибо, что предложила.

Джинни перебирается на свою кровать. Она лежит, уставившись в старый, до боли знакомый полог, и убеждает себя, что прождет хоть до самого утра, если потребуется.

Но сон берет своё, и она засыпает задолго до того, как Смита возвращается в спальню.

* * *

Уроки начинаются на следующее же утро, и открывает их Защита от Темных искусств. Им выпадает сомнительная честь стать первыми свидетелями того, как профессор Снейп преподает предмет, о котором, по слухам, он грезил годами. Новый курс, новый кабинет, но Джинни всё равно не ждет каких-то великих преображений.

Однако Снейп внезапно пускается в страстную речь о природе Темных искусств — о тонкостях, необходимых для того, чтобы обходить и подрывать направленные против тебя атаки. Не то чтобы он вел себя иначе на Зельеварении, но здесь его одержимость предметом становится почти осязаемой. У Джинни даже мелькает абсурдная мысль: кажется, она впервые видит настоящего Снейпа.

А затем он берет и портит всё окончательно, произнося самые пугающие слова, какие только можно услышать на уроке: «Уберите всё, кроме перьев».

Многие явно надеялись, что в этом году на занятиях они наконец-то займутся чем-то стоящим и практическим.

Снейп медленно идет вдоль рядов, чеканя каждый шаг.

— Ваше образование в области Защиты от Темных искусств до сих пор было, мягко говоря, бессистемным. Вас обременяли обществом труса, монстра и предателя, не считая прочих.

Джинни невольно задумывается, к какой именно категории он относит Амбридж.

— Нагнать упущенное — задача почти невыполнимая, но я отношусь к ней со всей серьезностью. И вы будете делать так же. — Он замирает, обводя класс взглядом, который ясно дает понять, что поблажек не будет.

— Сэр, а вы не боитесь проклятия? — раздается чей-то голос с задних парт.

Снейп лишь вскидывает бровь. Он реагирует на этот выпад на удивление холодно, но не спешит наказывать дерзкого ученика. Впрочем, удивляться тут нечему, если вспомнить, что в этой комнате — одни слизеринцы. В отличие от Зельеварения, уроки Защиты они больше не делят с Гриффиндором. Раньше Джинни и не задумывалась, насколько сильно это может изменить саму атмосферу в классе.

Снейп обходит свой стол и замирает перед притихшим классом.

— Честно говоря, меня куда больше беспокоит то, что вы все с треском провалите свои СОВ и выставите меня дураком. Именно поэтому мы начнем с того, что выясним, что вы на самом деле знаете, а чего — нет.

Судя по его лицу, он заранее уверен, что второго окажется значительно больше.

Он достает внушительную стопку пергамента. Письменный тест, который он раздает, оказывается самым длинным из всех, что Джинни видела в своей жизни. По классу прокатывается коллективный стон. Снейпа это ничуть не трогает.

— У вас ровно один час.

Джинни бросает быстрый взгляд на Смиту, надеясь разделить с ней этот момент общего страдания, но та смотрит в другую сторону — туда, где Тобиас с нарочито презрительной миной изучает свой лист.

Джинни вздыхает и утыкается в вопросы.

Первые три страницы не вызывают у неё никаких затруднений. Дальше встречаются темы, которые она узнает, но отчетливо понимает, что это материал явно не уровня СОВ. Джинни медлит, раздумывая, какой частью своих знаний стоит делиться — не хватало еще, чтобы кто-то начал расспрашивать, где именно она этому научилась.

Закусив кончик пера в раздумьях, она невольно вскидывает голову и натыкается на прямой взгляд Снейпа. Он наблюдает за ней, и делает это с таким видом, словно читает её мысли.

Джинни встряхивает головой, мысленно посмеиваясь над собственной разыгравшейся фантазией, и вновь утыкается в пергамент.

* * *

Остаток дня тянется для Джинни бесконечной чередой уроков, включая наводящую беспросветную тоску Историю магии. Казалось, профессор Бинс читал свои лекции всё лето напролет, даже не заметив, что в кабинете никого нет. После обеда наступает сдвоенное Зельеварение, на котором Слизнорт наглядно доказывает, что его страсть к покровительству любимчикам не ограничивается закрытыми ужинами. Профессор вовсю рассыпается в любезностях перед Джинни, а в остальное время рыщет глазами по классу в поисках новых скрытых талантов. Впрочем, как и другие преподаватели, он нагружает их домашним заданием, которого хватило бы на месяц вперед.

Идет всего лишь первый день, а Джинни уже готова уснуть прямо в пудинге.

На ужине она намеренно высматривает Томпсона. Она не собирается держать его в неведении так, как когда-то Блетчли поступил с ней. К тому же ей понадобится его помощь. (И это лишь самую малость связано с тем, что, войдя в Большой зал, она невольно замирает при виде Тобиаса: тот заботливо наполняет тарелку Смиты, будто она немощная.)

Джинни с тяжелым вздохом опускается на скамью напротив Томпсона.

— Неужели столько домашних заданий в первый же день — это вообще законно?

Он поднимает взгляд от тарелки:

— Год СОВ — это просто убийство, — сочувственно откликается он.

— Представляю, что на ЖАБА всё еще хуже, — замечает она, бросая на него испытующий взгляд. При всей её способности «читать» его на поле, здесь, вне игры, она порой совершенно не понимает, что у него на уме.

Он лишь флегматично пожимает плечами:

— Что есть, то есть.

Джинни пристально смотрит на него еще мгновение, прежде чем осознать, что она не получит нужного ответа, если не спросит прямо.

— Но на квиддич-то у тебя время найдется?

Он медлит, и в его глазах на миг мелькает нечто нечитаемое.

— Конечно. Если для меня найдется место.

Джинни выдыхает, чувствуя, как наконец расслабляются плечи.

— Хорошо.

Ей понадобится хотя бы один надежный человек на её стороне, если она хочет справиться с ролью капитана. Драко и его прихлебатели, вне всяких сомнений, сделают всё, чтобы жизнь не казалась ей сахаром. Джинни подтягивает к себе блюда и принимается за еду.

После ужина Смиты и след простыл. Тобиаса тоже нигде не было видно — ни в Большом зале, ни в гостиной.

Сменив тактику, Джинни принялась сканировать гостиную в поисках знакомых лиц, но никого из членов «Салона» не было. Она покосилась на вход в их закрытый клуб, гадая, должна ли она постучать или сделать что-то в этом роде, и будут ли ей там вообще рады. Она бывала в «Салоне» всего несколько раз, и то неизменно в компании Антонии.

Пристроившись в кресле, откуда открывался отличный вид на вход, Джинни стала ждать. Минут через пятнадцать через гостиную проследовала Миллисента. Вариант не самый идеальный, но, с другой стороны, в последнее время Джинни очень старалась быть с ней дружелюбнее.

— Привет, Миллисента, — говорит она, пристраиваясь рядом.

Та едва слышно бурчит что-то в ответ — и это уже явный прогресс по сравнению с неприкрытой подозрительностью и враждебностью, которую подобное приветствие вызывало в прошлом году.

— Как прошло лето?

Миллисента одаривает Джинни взглядом, который, кажется, специально призван напомнить: они не подруги, и её лето — не её ума дело.

«Ну да, точно», — думает Джинни.

Миллисента толкает дверь, и Джинни, погруженная в свои мысли, даже не успевает заметить, сделала ли та что-то особенное, чтобы её открыть. Проклятье.

— Ты спускаешься? — спрашивает Миллисента, оглядываясь на Джинни с таким видом, будто та окончательно лишилась рассудка.

— Оу. Да. Конечно, — выпаливает Джинни и торопливо следует за ней вниз.

Все на месте, за исключением пары девушек, выпустившихся прошлой весной. И, кажется, никто не удивлен её появлению. Антония поднимает взгляд от дивана, и Джинни упрямо вздергивает подбородок, отказываясь выглядеть незваной гостьей, ожидающей, когда её выставят за дверь.

Уголок рта Антонии дергается в ироничном, понимающем жесте, после чего она снова возвращается к книге. Джинни выдыхает и направляется поздороваться с близнецами Кэрроу.

К тому времени как она возвращается в спальню, полог вокруг кровати Смиты уже плотно задернут, и в комнате царит тишина.

* * *

На следующее утро Джинни, проспав, едва не пропускает завтрак. Бриджит и Хелене было явно плевать — они и не подумали её разбудить. Впрочем, ничего удивительного, учитывая, что Джинни никогда не числилась у них в любимицах. Оставалась еще Смита, но осознание того, что подруге приходится вставать ни свет ни заря ради визита в больничное крыло, лишь добавляло горечи.

В итоге, когда Джинни наконец опускается на свое место рядом с Тобиасом на магловедении, вид у неё, мягко говоря, далеко не самый жизнерадостный.

Она хмуро оглядывается по сторонам.

— А где Смита?

Тобиас бросает на неё странный, почти изучающий взгляд.

— Ей пришлось бросить магловедение ради Ухода за магическими существами, помнишь?

— Ах да, точно, — отзывается Джинни, стараясь, чтобы это не прозвучало так, будто она слышит об этом впервые. На самом же деле Смита не обмолвилась об этом ни единым словом.

Тобиас прищуривается, явно собираясь что-то добавить, но Джинни поспешно отворачивается, делая вид, что усердно ищет что-то в сумке. Уловка была шита белыми нитками, но она просто не хотела слушать его объяснения. Она не должна была узнавать такие вещи о лучшей подруге от кого-то третьего.

Весь оставшийся урок они не разговаривают.

Следующим предметом в расписании значатся Чары. Джинни, не раздумывая, направляется прямиком к Луне и садится рядом с ней. Она даже не смотрит в сторону Смиты и Тобиаса.

* * *

Если в жизни Джинни и было что-то, на что она всегда могла положиться, чтобы прийти в себя, так это квиддич. Всё время, свободное от уроков или «Салона», она до последней минуты вкладывает в организацию отборочных испытаний.

Во вторую субботу семестра Джинни стоит на поле, а перед ней — почти десяток претендентов. Она настолько поглощена отработкой маневров и пристальным наблюдением за каждым игроком в воздухе, что напрочь забывает о волнении. Однако она замечает отсутствие определенных лиц и понимает, что не она одна это заметила.

В этом году Драко даже не смотрел в её сторону, если не считать того странного момента в поезде. Похоже, он нашел себе занятие поважнее. И это окончательно подтверждается, когда он не является на отборочные; даже его привычка лениво околачиваться на поле внезапно сошла на нет.

Джинни готовилась к встрече с Крэббом и Гойлом, полагая, что вполне способна дать им честный шанс проявить себя. Но в итоге ей так и не приходится подвергать свою беспристрастность проверке: дружки Драко, судя по всему, тоже решили, что у них есть дела поинтереснее.

«Это вовсе не облегчение», — убеждает она себя. Честно говоря, времени на размышления почти нет: теперь ей предстоит с нуля собрать целую команду, и это одновременно освобождает и пугает. Единственный игрок из старого состава, который у неё остался, — это Томпсон.

К счастью, она уже знает, кто должен стать третьим охотником, и отборочные лишь подтверждают догадку. В прошлом году Вейзи сильно прибавил — настолько, что уже сейчас кажется лучше Уоррингтона. Единственный, кто еще подает надежды как охотник, — это Уркхарт. Джинни полагает, что по некоторым меркам он мог бы даже превзойти Томпсона. Он быстрее, это факт, но при этом он — заносчивый индюк, а квиддич — игра командная, а не сольное выступление. Томпсон уже знает все тактические схемы, а ей нужен хоть кто-то, кто понимает, что делает.

Наблюдая за ними в связке, Джинни убеждается, что Мартин и Гилберт по-прежнему остаются самыми перспективными кандидатами на место вратаря. В итоге Мартину удается отбить на пару мячей больше, в то время как Гилберт явно не справляется с нервами. Еще одно решение, которое дается на удивление легко.

Выбор загонщиков оказывается задачей куда более сложной. Обычно на этой позиции хочется видеть слаженную пару, но далеко не каждой команде везет иметь своих Фреда и Джорджа. Даже Крэбб и Гойл были похожи на две стороны одной медали — очень массивной и не слишком сообразительной. Большинство же нынешних претендентов физически мало чем отличаются друг от друга.

Она присматривается к Тристаму Бассентвейту, крепко сбитому шестикурснику. Он немного смахивает на громилу, но без тени злобы, ожидаемой от человека с таким телосложением. Тристам носится по полю с каким-то сосредоточенным, неистовым восторгом, а сила и точность его удара выглядят многообещающе. Опыт подсказывает Джинни, что стоит взять Бассентвейта, а затем подобрать ему в пару кого-то максимально похожего.

Однако роль загонщика — это не только габариты и беспощадность. Они должны работать как единый механизм, предугадывая маневры друг друга, и это не всегда означает быть одного поля ягодой. В книге, которую Тобиас подарил ей в прошлом году, она читала о синергии противоположностей. О приеме «тезис и антитезис».

Джинни то и дело возвращается мыслями к невысокому третьекурснику Грэму Причарду. У него тот самый твердый, «кремневый» взгляд, который ей так нравится. Тихий и сдержанный, он мог бы стать идеальным противовесом шумному Бассентвейту. Грэм младше, у него меньше опыта, но, возможно, именно поэтому он еще не успел закостенеть в привычных схемах. На бумаге такая пара выглядит нелепо. Это риск — безусловно, просчитанный, но Джинни никогда не искала легких путей.

К тому времени как отборочные заканчиваются и она распускает игроков, Джинни всё еще продолжает взвешивать варианты. Она бредет в Большой зал на обед вместе со всеми, но ни на миг не расстается с маленьким блокнотом, лихорадочно записывая в него приходящие на ум мысли и идеи.

После обеда она возвращается на поле, чтобы понаблюдать за отборами Когтеврана. Другие капитаны утром внимательно следили за её испытаниями, так что вполне логично было точно знать, с чем придется столкнуться в ответ.

Устроившись на трибунах, она перелистывает записи, чувствуя, как решение в голове наконец обретает четкую форму.

Спустя какое-то время появляется Гарри. Он держится с преувеличенной небрежностью, засунув руки глубоко в карманы.

— Малфой в этом году не играет, да? — спрашивает он нарочито будничным тоном. Гарри явно пытается показать, что ему совершенно плевать, хотя на самом деле очевидно обратное.

Джинни отрывается от записей. Это их первый разговор с того самого инцидента в поезде, и первое, о чем он хочет её спросить — это Драко?

— Пришел проводить меня до гостиной?

Гарри кривится:

— Нет.

Она прикладывает руку к груди, картинно хлопая ресницами:

— Но что, если я заблужусь?

Он на мгновение закрывает глаза, сжимая переносицу пальцами.

— Ладно. Я понял твой намек.

— Вот и славно, — фыркает она, возвращаясь к блокноту.

Гарри переминается с ноги на ногу, словно пытаясь определить степень собственной нежеланности. Он повел себя как идиот, это бесспорно, но как сестра Рона она более чем привыкла к тому, что мальчишки порой бывают идиотами.

— Ой, да сядь ты уже, — с раздражением бросает она. От того, что приходится смотреть на него снизу вверх, у неё уже затекла шея.

— Что?

Она закатывает глаза.

— Ты же здесь, чтобы посмотреть отборочные, верно?

— А, — выдыхает он, плюхаясь рядом. — Ну да.

Джинни великодушно подавляет смешок.

— Ваши отборочные в следующую субботу, — говорит она, понимая, что он явно хочет о чем-то поговорить, но слишком нелеп, чтобы просто начать разговор.

— Да, — отвечает он с явным облегчением.

Джинни возвращается к записям, что-то черкая на полях.

— Думаешь, Рон пройдет?

Гарри вздыхает:

— Надеюсь.

Это непросто. Чисто технически Уркхарт, возможно, и сильнее Томпсона, но собирать команду с чистого листа — задача почти неподъемная. Осознание того, что есть хотя бы один человек, которому не нужно ничего объяснять, приносит Джинни огромное облегчение.

— Похоже, у тебя избыток охотников, есть из кого выбирать, — замечает Гарри, будто действительно понимая её дилемму.

Она кивает.

— Можешь забрать себе Уркхарта, — шутит она.

Он наклоняется ближе, заглядывая в блокнот. Джинни приходится подавить острое желание прикрыть записи ладонью. Видит Мерлин, совсем скоро эти имена и так станут достоянием всей школы.

— Сибазаки, значит? — произносит он, заприметив её выбор ловца.

Джинни мгновенно ощетинивается.

— Я знаю, что это не самый очевидный вариант.

— Да уж, — соглашается Гарри, и его губы кривятся в ироничной усмешке. — Я очень надеялся, что ты её проглядишь.

Ей не должно быть дела до мнения Гарри, но почему-то это кажется странно утешительным — знать, что кто-то другой тоже разглядел потенциал в малютке Рейко Сибазаки.

— Что, испугался конкуренции? — поддразнивает она.

Гарри улыбается, качая головой.

— Будем честны: кто угодно стал бы шагом вперед по сравнению с Малфоем. — Тут он внезапно хмурится, словно ему в голову вновь забрела какая-то навязчивая мысль.

— Кстати, я не знаю, — говорит Джинни, опережая его вопрос.

Гарри вопросительно смотрит на неё.

— Почему Драко не играет, — поясняет она.

— А, — выдыхает он, и в его взгляде появляется жесткость, которая Джинни совсем не нравится.

— А почему это вообще так важно? — спрашивает она, скорее из любопытства. Она ведь не слепая и прекрасно знает, что Драко и Гарри всегда питали друг к другу взаимную ненависть. Но Гарри сейчас выглядит каким-то чрезмерно одержимым.

Гарри долго смотрит на неё, приоткрыв рот, но тут же смыкает губы, словно в последний момент передумав откровенничать.

— Полагаю, это и впрямь неважно, — наконец произносит он.

Джинни почти уверена, что он лжет.

Тем временем на поле начинаются сами отборочные. Они молча наблюдают, как игроки в синей форме выполняют упражнения, и вполголоса обсуждают достоинства тех или иных претендентов.

— Чжоу по-прежнему остается очевидным выбором, — замечает Джинни.

Гарри ничего не отвечает, но его лицо кривится в какой-то странной гримасе.

Один из потенциальных загонщиков едва не вышибает себе мозги собственной же битой, и Джинни невольно морщится.

— Ну, это явно идеальный кандидат, — иронизирует Гарри.

Джинни фыркает.

— Нашу жизнь он бы точно облегчил, тут не поспоришь.

По мере того как испытания продолжаются, становится предельно ясно, что в этом году команда Когтеврана будет делать ставку на скорость. Джинни и Гарри переглядываются, оба понимая, что их командам придется изрядно попотеть.

* * *

На следующей неделе Снейп с превеликим удовольствием сообщает им, насколько плачевны результаты их тестов. Его нимало не заботит, что к этой проверке они не успели подготовиться или что она шла сразу после долгого лета без занятий. Вместо этого он вводит сжатый корректирующий курс и обещает еще один тест в конце месяца.

— И к результатам этого я уже не буду столь благосклонен, — предупреждает он.

Как и почти все остальные, Джинни получает за тест «неуд», хотя в некоторых местах она и допускала ошибки намеренно. Тем не менее Снейп каким-то образом понимает, что Джинни, Смита и Тобиас ушли далеко вперед от остального класса. Он никогда не выделяет их открыто, но и не выглядит удивленным, когда им удается заклинание, на котором стопорятся все остальные.

Однажды, во время хаотичного практического занятия, Снейп бесшумно подходит к ней.

— Я слышал, вы способны вызвать Патронуса, — произносит он, и Джинни с пугающей ясностью осознает, что ему прекрасно известно о её участии в АД.

— Не телесного, сэр, — отвечает она, понимая, что лгать бессмысленно. — У меня так и не получилось добиться чего-то большего.

— Вот как, — тянет он, и уголок его рта едва заметно дергается. Он переходит к следующему ученику прежде, чем она успевает совершить глупость и спросить, что именно ему там показалось.

Зельеварение тоже преподносит сюрпризы, но совсем иного рода. Смита всегда была способной, но её нынешняя легкость в обращении с котлом — это нечто большее. И замечает это не только Джинни: Слизнорт то и дело подходит к ним, чтобы заглянуть в её сияющее варево.

Смита моргает с каким-то отсутствующим видом.

— Джинни научила меня всему, что я знаю, — врет она и даже не краснеет.

Джинни в изумлении поворачивается к ней, но Смита лишь невинно хлопает глазами в ответ.

— Значит, не только квиддичный феномен, мисс Уизли? — восклицает Слизнорт, едва ли не прихлопывая в ладоши от восторга.

Джинни выдавливает натянутую улыбку, понимая: что бы она сейчас ни сказала, это ничего не изменит. Слизнорт обожает находить подтверждения тому, что его «коллекция» безупречна.

— Уж лучше ты, чем я, — бормочет Смита под нос, как только профессор переходит к следующему столу.

— Ты слишком много общаешься с Тобиасом, — ворчит Джинни.

Смита бросает на неё взгляд, который невозможно истолковать однозначно, и снова отворачивается к своему котлу.

* * *

В субботу утром Джинни наблюдает за отборочными Гриффиндора. Первая зацепка, указывающая на то, что что-то идет не так, — это невероятное количество людей, собравшихся на поле. На её собственных испытаниях в Слизерине была вполне приличная явка в шестнадцать человек.

Здесь же, на гриффиндорских отборочных, собралось не меньше сорока.

Гарри выходит на поле и в замешательстве замирает, завидев толпу. Джинни осознает, в чем дело, почти в то же мгновение, когда это доходит до самого Гарри: его щеки вспыхивают густым румянцем — гремучей смесью смущения и гнева. Это настоящий сумасшедший дом, полный хихикающих девчонок и людей, которых Избранный интересует куда больше, чем квиддич.

Похоже, Гарри совершенно не готов к подобному: он тщетно пытается взять толпу под контроль. В какой-то момент он бросает взгляд в её сторону — на его лице читается неприкрытая паника, и Джинни просто не может сдержать смех.

Ему требуется немало времени, чтобы спровадить девчонок, которые даже не учатся на Гриффиндоре, — он выпроваживает их обратно на трибуны. Джинни слышит за спиной не один шепоток о любовных зельях и Избранном и лишь закатывает глаза.

Остальная часть отборочных проходит без особых происшествий, если не считать того, что Кормак Маклагген ведет себя странно: теряет концентрацию и пропускает в кольца элементарный мяч. Впрочем, это приносит облегчение — значит, Рон сохраняет за собой место вратаря. Джинни искренне рада и за брата, и за Гарри.

После обеда начинаются отборочные Хаффлпаффа. Гарри снова подсаживается к ней, с опаской поглядывая на девчонок, всё еще дежурящих на трибунах у них за спиной.

— Тебе стоит внимательнее следить за тем, кто ошивается рядом с твоим тыквенным соком, — участливо советует Джинни.

Гарри лишь тяжело вздыхает.

Уже поздно, когда Джинни наконец добирается до замка. Наспех закинув в себя немного еды, она отправляется в библиотеку, чтобы покончить с одним из эссе. Когда она наконец доползает до спальни, там уже темно и тихо. Она замирает у кровати Смиты, но не слышит ничего, кроме ровного, спокойного дыхания.

Джинни поворачивается к собственной постели.

К концу третьей недели Слизнорт устраивает свой первый званый ужин для тех, кого в школе уже окрестили «Клубом Слизней». Джинни это название претит сразу по нескольким причинам.

И всё же она чувствует, что не может ответить отказом. Поэтому, когда пробивает назначенный час, она внутренне готовится к вечеру неловкостей и без опозданий является к кабинету Слизнорта. Как и следовало ожидать, комнаты профессора просторны и до отказа набиты уютной мебелью, полками с фотографиями и изысканными вещицами — всё это напоминает один огромный выставочный зал. С одной стороны стоит длинный стол, сервированный накрахмаленными льняными скатертями, свечами и фарфором.

Первой она замечает Гермиону. Джинни ничуть не удивлена её присутствию: Слизнорт просто не мог не заметить умнейшую ведьму своего времени, когда та работает у него под самым носом. Даже он не настолько тугодум.

Гермиона выглядит крайне воодушевленной при виде подруги.

— Как я рада, что ты пришла! Терпеть не могу являться на такие встречи одна.

— А где Гарри? — спрашивает Джинни. Слизнорт, должно быть, просто убит тем, что его главный «бриллиант в короне» отсутствует.

Гермиона лишь качает головой:

— На отработке у профессора Снейпа.

Джинни вскидывает бровь, но Гермиона лишь досадливо отмахивается:

— Всё никак не научится держать язык за зубами в его присутствии.

Джинни невольно фыркает. Обводя взглядом комнату, она замечает отсутствие ещё нескольких человек из той компании в поезде. Белби — это не сюрприз, а вот Невилл — совсем другое дело.

— Невилла тоже нет? — спрашивает Джинни.

Гермиона снова качает головой:

— Думаю, в этот раз его не пригласили.

Джинни кривится. Она знает, как сильно Невилл может нервничать под давлением. Под социальным давлением, разумеется, а не под настоящим. Она слишком хорошо помнит, как стойко он держался в Отделе тайн, но Слизнорт, очевидно, был не в состоянии увидеть разницу.

Дверь вновь открывается, и Джинни с удивлением видит входящую Антонию в сопровождении высокого парня в мантии Когтеврана. Не то чтобы Антония не заслуживала места в этом клубе (Джинни всегда считала как раз наоборот), просто подобные посиделки казались совсем не в её вкусе.

Тут появляется Слизнорт, подталкивая к ним четверокурсницу из Когтеврана.

— Мисс Уизли, мисс Грейнджер, как мило, что вы пришли! Вы уже знакомы с Мелиндой Боббин?

Мелинда Боббин, как выясняется, очаровательна примерно так же, как гиппогриф за секунду до того, как решит тебя сожрать. Джинни задерживается рядом с ней лишь на время, необходимое для соблюдения приличий, а затем осторожно обходит когтевранку по широкой дуге, направляясь к Антонии.

— Умный ход, — замечает симпатичный когтевранец, стоящий рядом с ней.

Джинни озадаченно вскидывает брови.

— Я о Мелинде, — поясняет он. — Она блестяще безжалостна.

Он произносит это как чистейший комплимент. Что в когтевранцах нельзя не уважать, так это их нежелание прикидываться дурачками.

— А ты — нет? — спрашивает она, находя в его манере нечто необъяснимо обезоруживающее.

Он одаривает её лукавой улыбкой, которая делает его еще более привлекательным.

— Я безжалостно блестящ. Это, знаешь ли, совсем другое дело.

Джинни не до конца уверена, не подтрунивает ли он над ней.

Он протягивает руку:

— Лукас.

Джинни пожимает её в ответ:

— Джинни.

Он кивает.

— Да. «Маленький проект» Антонии, — произносит он с легкой усмешкой.

Безмятежное выражение лица Антонии остается непоколебимым.

— В этом и заключается твоя главная проблема, Лукас. Ты всё на свете воспринимаешь как проект.

Он лишь беззаботно пожимает плечами.

— Не уверен, что это можно назвать проблемой. Что есть жизнь, если не бесконечный эксперимент?

Антония одаривает его той самой снисходительной улыбкой, которую Джинни редко видела у неё по отношению к кому-либо другому.

— Некоторые из нас называют это просто дружбой.

В этот момент раздается мелодичный звон, созывающий всех к трапезе, и гости начинают неспешно занимать свои места за столом.

* * *

Джинни не то чтобы чувствует облегчение от того, что Крэбб и Гойл не явились на отборочные. Будь они лучшими кандидатами, она бы сработалась и с ними — в конце концов, она умеет ставить интересы команды выше личных симпатий. Но они решили не приходить, а её новые загонщики ничуть не хуже, так что она не придает этому особого значения.

Вот только эти два громилы начинают распускать слухи: мол, они проигнорировали испытания лишь потому, что не хотят играть в заведомо проигрышной команде. А с Джинни в роли капитана — кем еще они могут быть, кроме как неудачниками?

Это глупо и по-детски; большинству и так прекрасно известно, на что Джинни способна в воздухе. Но это не мешает ядовитым словам просачиваться ей под кожу. Да, она отличный охотник, но что она на самом деле знает о капитанстве?

Первая тренировка проходит, мягко говоря, не блестяще. Что ж, ладно — в конце концов команда новая. Но вторая, третья и четвертая оказываются ничуть не лучше.

Джинни срывается на Рейко. Называет Вейзи идиотом. Они просто не срабатываются.

Томпсон выглядит так, будто очень хочет что-то сказать, и, конечно же, он задерживается после тренировки.

— Ты пугаешь Рейко, — обвиняет он её, словно готов смириться с тем, что она никудышный капитан, но не с тем, что она расстраивает Рейко.

— С Рейко всё в порядке, — бросает она.

Он качает головой:

— Ты действительно этого не видишь, да?

— Не вижу чего?

— Насколько ты внушаешь ужас.

Она начинает смеяться, решив, что он над ней подтрунивает, но потом видит его лицо и понимает, что он серьезен.

— О чем ты, во имя Мерлина, говоришь?

— Я говорю о Джинни Уизли, — произносит он тоном, исполненным бесконечного терпения. — Наследница Слизерина, капитан команды по квиддичу, хитрая и безжалостная девушка из «Салона».

Джинни машинально качает головой. О фиаско с Тайной комнатой наверняка уже никто не помнит. Полно людей были капитанами по квиддичу, и их при этом не боялись. А что касается «Салона»... Теодора была устрашающей. Антония — тоже, по-своему. Но Джинни на них совсем не похожа. Она просто неуклюжая девчонка, которая редко понимает, что вообще творит. Неужели Томпсон этого не видит?

Он продолжает пристально смотреть на неё, словно ожидая, когда она сама во всём разберется.

— Что-то ты не выглядишь напуганным, — бросает она пренебрежительно, пытаясь показать, насколько он заблуждается.

Его губы сжимаются в гримасе, подозрительно похожей на разочарование.

— Значит, ты смотришь недостаточно внимательно.

Прежде чем она успевает ответить, он разворачивается и уходит.

Джинни остается стоять посреди поля, остро ощущая раздраженную вибрацию метлы в руке — та будто вторит гулу чувств, нарастающему внутри. Вскочив на древко, она свечой взмывает в небо.

Она летает долго, жестко и безрассудно, пока пот не начинает заливать шею, а пальцы — неметь от того, как сильно она сжимает рукоять.

Бросив взгляд вниз, она замечает одинокую фигуру, стоящую посреди поля и наблюдающую за её полетом. Сделав последний крутой, стремительный круг вокруг трибун, Джинни закладывает вираж и приземляется на траву.

Она делает глубокий вдох, пытаясь обуздать всё ещё бушующие мысли, прежде чем подойти к Гарри.

— Прости, — говорит она, приближаясь, и выдавливает извиняющуюся улыбку, утирая лицо рукавом. — Должно быть, уже наступило твое время для тренировки.

Гарри лишь отмахивается от её беспокойства:

— Я просто пришёл пораньше.

Она кивает, понимая, что он, скорее всего, просто вежлив. Ну, или напуган — если Томпсон, конечно, прав.

— Я уже ухожу, не буду тебе мешать.

Гарри хмурится и неловко протягивает руку, словно хочет её остановить.

— Ты в порядке?

Она собирается ответить «да», просто солгать и пройти мимо, но внезапно замирает, и признание срывается с губ прежде, чем она успевает его осознать:

— Я всё порчу.

Гарри выглядит столь же удивлённым этой откровенностью, как и она сама. Однако в его глазах нет ни тени презрения; он не отмахивается от её тревоги как от глупости. Напротив, смотрит пристально, серьезно и спрашивает:

— Ты про квиддич?

Она кивает.

— Капитанство. Я просто… я безнадежна. Кто-то совершил очень большую ошибку.

Гарри решительно качает головой:

— Ты всегда была блестящим игроком.

Она отвечает ему лишь слабой улыбкой:

— Это не значит, что я хоть что-то смыслю в том, как вести за собой людей.

Он кивает, словно признавая её правоту.

— Сомневаюсь, что кто-то смыслит в этом поначалу, — говорит он. — Я вот тоже понятия не имею, что делаю.

— Доводил уже своих игроков до слез? — спрашивает она.

В его глазах мелькает искреннее удивление.

— Нет. Но Рон один раз был близок к этому.

Она одаривает его безрадостной усмешкой.

— Что всё-таки происходит? — спрашивает он так, будто ему действительно не всё равно, а не просто из вежливости.

— Они все отличные игроки. Просто всё это… — Она беспомощно жестикулирует.

— Не склеивается?

Она кивает:

— Да.

Гарри ободряюще улыбается:

— Еще только начало года, к тому же у тебя почти полностью новый состав.

Она снова кивает, понимая, что это голые факты. Весь вопрос в том, что ей с ними делать. Она кусает ноготь, прокручивая ситуацию в голове, кажется, в миллионный раз.

— Уверена, Флинт вообще не взял бы Бассентвейта и Грэма. И я знаю, что Блетчли, скорее всего, сделал бы…

— Прекрати, — обрывает её Гарри.

Она удивленно поворачивается к нему. На сей раз он вовсе не выглядит робким или растерянным; он подается вперед, энергично жестикулируя.

— Тебе нельзя так делать. Нельзя тратить всё время на мысли о том, как поступили бы Флинт или Блетчли. Ты — не они.

Она вздыхает. Разве не в этом-то и вся проблема?

— Слушай, я знаю, это трудно. Я и сам порой ловлю себя на таких мыслях. Но сейчас капитан — я, а не они. И я никогда не смогу быть ими так же хорошо, как были они. Зато я могу быть собой лучше, чем кто-либо другой. — Он хмурится, словно прокручивая в голове собственные слова. — Если в этом вообще есть какой-то смысл.

Джинни хочется улыбнуться его путаному объяснению, но она сдерживается — слишком уж правильным оно кажется.

— Я должна делать то, что сделала бы Джинни, — произносит она, чувствуя, как внутри что-то наконец встает на свои места.

— Именно, — подтверждает он с сияющей улыбкой, явно довольный тем, что она его поняла. — Тебя выбрали капитаном. Так и делай всё по-своему.

— А если у меня нет этого «своего» способа?

Он подбадривающе похлопывает её по руке.

— Если кто и сможет его найти, Джинни, то только ты.

Она до странности тронута его уверенностью.

— Ты уверен, что тебе стоит вот так помогать врагу? — шутит она. Ему ведь было бы куда выгоднее позволить ей с позором провалиться.

Его улыбка гаснет, и на мгновение он замирает, пристально глядя ей в глаза.

— Ты мне не враг.

Они смотрят друг на друга, и Джинни пронзает нелепая мысль: как бы внимательно она ни присматривалась, Гарри вовсе не выглядит напуганным. Она легонько толкает его кулаком в плечо.

— Может и нет, но в первом же матче я всё равно тебя раздавлю.

Гарри моргает, но быстро берет себя в руки и широко улыбается:

— В твоих мечтах.

— Эй! — гремит кто-то у них за спиной. Они оборачиваются и видят Рона, шагающего по полю. — Никаких разговоров с врагом!

Гарри и Джинни переглядываются и в один голос прыскают от смеха.

— Над чем это вы, двое придурков, ржёте? — подозрительно спрашивает Рон.

— Да так, над твоим лицом, — небрежно бросает Джинни.

В ответ Рон награждает её весьма красноречивым жестом. Джинни качает головой и снова поворачивается к Гарри.

— Спасибо, — говорит она тихо.

Он лишь пожимает плечами:

— В любое время.

Она перехватывает метлу поудобнее и уже собирается уйти с поля, но вдруг замирает.

— Рон?

— А? — откликается тот, оглянувшись через плечо.

— Я внушаю ужас?

Рон даже глазом не моргнул.

— Ещё как.

По какой-то совершенно необъяснимой причине именно это заставляет её искренне улыбнуться.

* * *

Решив во что бы то ни стало исправить ситуацию, Джинни начинает с Рейко. Она по-прежнему не знает, как быть хорошим капитаном, но для начала стоит хотя бы признать, что нынешняя тактика не работает. А тактика заключалась в основном в том, чтобы делать вид, будто она точно знает, что творит, и ни в коем случае не показывать слабость.

Джинни гадает: а вдруг капля искренности окажется тем самым ключом к успеху?

Заметив младшекурсницу в гостиной, Джинни направляется прямо к ней.

— Рейко?

И точно: когда та резко оборачивается, в её глазах отчетливо читается страх.

— Да? — отзывается она, и всё её тело словно вытягивается в струнку по стойке «смирно».

Джинни подавляет подступившее раздражение, сохраняя на лице нейтральное выражение.

— У тебя есть немного времени?

Глаза Рейко расширяются:

— Прямо сейчас?

— Да, — подтверждает Джинни. — Если ты не против.

Рейко поспешно кивает и вскакивает на ноги.

— Конечно. Мне взять метлу?

Джинни качает головой.

— Я подумала, мы могли бы просто прогуляться до озера.

От этого предложения Рейко, кажется, становится еще больше не по себе.

— О... хорошо.

Они идут в полном молчании, пока Джинни выводит её из замка. Она лихорадочно пытается подобрать слова, выстраивая в голове план разговора. Рейко сдаётся первой, не выдержав гнетущей тишины.

— Я знаю, что прогрессирую не так быстро, как тебе хотелось бы! — выпаливает она, заламывая руки. — Но если бы мне дали всего один шанс...

Джинни вытягивает руку, останавливая её, и хмурится, видя неприкрытую панику на лице девочки.

— Рейко. О чём ты вообще?

— Ты ведь выгоняешь меня из команды, да? — спрашивает та с самым несчастным видом.

Джинни вздыхает, чувствуя себя полной идиоткой: она и не подумала, как Рейко может истолковать эту внезапную попытку поговорить по душам.

— Нет, Рейко. Я не выгоняю тебя из команды.

— О, — девочка выглядит совершенно сбитой с толку. — Тогда зачем всё это?

Джинни качает головой и снова шагает к озеру.

— Видимо, я облажалась с этим разговором так же мастерски, как и со всем остальным.

Рейко переходит на трусцу, чтобы не отставать, и смотрит на Джинни так, будто у той только что выросла вторая голова.

— В каком смысле?

— Слушай. Я никогда раньше не была капитаном и, честно говоря, понятия не имею, что делаю. Кажется, я вымещала свою неуверенность на тебе, и это было чертовски несправедливо. Я привела тебя сюда, чтобы извиниться, — говорит Джинни. — Надеюсь, ты сможешь меня простить.

Рейко выглядит почти в ужасе от таких слов.

— Но это же я постоянно косячу!

Джинни едва сдерживается, чтобы не поморщиться.

— Нет, это не так. Ты учишься. На тебя свалилось слишком много и сразу, и для новичка ты справляешься отлично.

— Правда? — спрашивает Рейко, и в её голосе слышится щемящая надежда.

— Правда, — подтверждает Джинни, мысленно пообещав себе говорить об этом почаще. Она просто не привыкла задумываться о том, какой эффект её слова производят на окружающих. Но, возможно, в этом и заключается львиная доля капитанства.

Спустившись к самой кромке воды, Джинни поворачивается к Рейко и смотрит ей прямо в глаза.

— Я надеялась… Может, мы могли бы учиться вместе?

Рейко какое-то время пристально смотрит на неё в ответ, а затем решительно кивает.

— Да. Думаю, у нас получится.

Это только начало.

* * *

Дверь кабинета Трансфигурации распахивается с грохотом, и в коридор шумным потоком высыпают шестикурсники. Джинни переходит на место поудобнее, чтобы всё видеть, но при этом старается не слишком мозолить глаза. Первым она замечает брата — его рыжую макушку легко узнать в любой толпе. Он о чем-то горячо спорит с Гермионой, а Гарри плетется чуть позади.

Гарри бросает взгляд в её сторону и, заметив Джинни, слегка улыбается. Она ловит его взгляд и едва заметно кивает на дверь за своей спиной — немой вопрос. Его глаза чуть расширяются, он озирается по сторонам, но всё же кивает в ответ. Джинни задерживается ровно настолько, чтобы увидеть, как он что-то быстро говорит Рону и Гермионе, а затем скрывается в пустом классе следом за ней.

— Джинни? — зовет он, переступая порог и оглядывая комнату.

— Я здесь, — отзывается она.

— Всё в порядке? — спрашивает он с легким беспокойством.

Она небрежно отмахивается:

— Да. Всё нормально.

— Ладно.

Он выглядит немного сбитым с толку, и она не может его в этом винить. Не то чтобы она часто искала с ним встречи — если вообще когда-либо это делала.

— Слушай, — начинает Джинни, собираясь с духом. — Я знаю, что не имею никакого права просить тебя об этом, так что ты вполне можешь мне отказать.

Гарри вскидывает бровь:

— Отказать в чем?

Она начинает мерить шагами пространство перед доской, пытаясь упорядочить мысли.

— Дело в том, что я хорошая охотница. Я потратила кучу времени на изучение этой позиции. Из-за этого я вполне уверенно чувствую себя и в роли вратаря. Да и в работе загонщиков тоже, более-менее разбираюсь, — она кривится. — Но вот в чем загвоздка… Я практически ничего не смыслю в позиции ловца.

Она замирает и поворачивается к нему.

— И я подумала… Гарри.

Он всё еще выглядит немного озадаченным, но уже куда более расслабленным; на губах играет легкая улыбка.

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе разобраться в тонкостях игры ловца.

— Да, — подтверждает она. — Я подумала, может, ты мог бы посоветовать какую-нибудь книгу или, скажем, пару знаменитых матчей для разбора.

— Книгу? — переспрашивает он так, будто это самая безумная вещь, которую он когда-либо слышал.

— Ну да, знаешь, такая штука, где страницы с текстом переплетены вместе? — Она изображает руками раскрывающийся фолиант.

Гарри игнорирует её сарказм — верный признак того, что он проводит слишком много времени в компании семейства Уизли.

— Я никогда не изучал это вот так, по учебникам, — признается он.

Джинни хмурится:

— Серьезно?

Он качает головой, будто такая мысль даже не приходила ему в голову.

— Вуд просто дал мне несколько основных наводок в самом начале. Всё остальное… просто инстинкты, наверное.

— Оу, — тянет Джинни, не зная, как на это реагировать. — Тогда прости, что побеспокоила.

— Но, может, я могу помочь как-то иначе?

— Это как? — спрашивает она. Инстинктами ведь не поделишься.

Он на мгновение задумывается.

— Ну, я мог бы ответить на любые твои вопросы. Или лично поговорить с Рейко.

Гарри ведет себя очень предупредительно. Почти слишком.

— С чего бы тебе это делать? — спрашивает она, подозрительно прищурившись.

Он выглядит искренне позабавленным.

— Ты что, пытаешься меня отговорить?

— Нет, — тянет она. — Просто…

— Что?

Она шумно выдыхает.

— Это вообще-то не в твоих интересах.

Он смотрит на неё так, будто эта мысль даже не посещала его голову.

— Разве?

Она красноречиво закатывает глаза.

— Одно дело — не быть врагами, Гарри. И совсем другое — игнорировать тот факт, что через несколько недель нам играть друг против друга.

Гарри лишь беззаботно пожимает плечами.

— Рон говорит, что у меня пунктик на помощи людям. — Он произносит это так, словно его совершенно не смущает собственная альтруистичность, даже если она идет ему во вред.

— В иные дни, — говорит Джинни, качая головой, — вы, гриффиндорцы, для меня абсолютно непостижимы.

Гарри смеется:

— Поверь мне, это взаимно.

Она в ответ показывает ему язык, но не дает сбить себя с толку.

— Так о чем мы договариваемся? Пара советов?

— Конечно, — отвечает он. — Почему бы нам всем как-нибудь не встретиться на поле?

Это выходит далеко за рамки того, на что Джинни смела рассчитывать.

— Серьезно?

Он снова пожимает плечами.

— Может, в четверг перед завтраком?

В такую рань на поле точно никого не будет. Тот факт, что Гарри всё же не до конца игнорирует последствия своих поступков, заставляет Джинни чувствовать себя чуть менее неловко.

— Ладно, — соглашается она.

— Отлично, — говорит он, уже направляясь к выходу. — Мне пора, пока Рон с Гермионой не решили, что я окончательно заблудился в трех соснах.

— Конечно, — бросает Джинни.

Она провожает его взглядом, всё еще не в силах отделаться от липкого чувства, будто она каким-то образом им пользуется.

— Гарри! — окликает она его, лихорадочно соображая на ходу.

Он замирает в дверях и оборачивается.

— Да?

— Передай Демельзе, что ей стоит почитать «Искусство войны» Сунь-цзы. У меня есть экземпляр, если она захочет одолжить. — Кэти Белл, возможно, и была более опытным охотником Гриффиндора, но именно у Демельзы Джинни видела настоящий потенциал. — И скажи ей, чтобы перестала заваливаться на плечо перед броском. Это делает её маневр слишком очевидным.

Секундное удивление Гарри сменяется сосредоточенностью и задумчивостью — выражением, при котором Джинни, честно говоря, чувствует себя куда уютнее. Он серьезно кивает.

— Я обязательно передам. Увидимся в четверг?

— Да, — бросает она, глядя ему вслед.

Теперь осталось только убедить Рейко.

* * *

Вытащить Рейко из постели и привести на поле ни свет ни заря оказывается самой простой частью задачи. Девчонка до неприличия готова есть, дышать и спать квиддичем — и это еще одна черта, которая Джинни в ней импонирует. Настоящие трудности начинаются в тот момент, когда Рейко видит, кто именно ждет их на траве с метлой в руках.

— Почему здесь Гарри Поттер? — спрашивает она, и в её голосе тут же прорезается враждебность, будто она поймала его на шпионаже.

— Я сама его попросила, — отвечает Джинни.

Глаза Рейко округляются так, словно Джинни только что объявила о намерении сразиться с троллем голыми руками.

— Во имя Мерлина, зачем тебе это понадобилось?

Джинни призывает на помощь всё своё терпение и указывает на очевидное:

— Он действительно чертовски отличный ловец.

Рейко скрещивает руки на груди.

— Рада за него.

— Рейко, — в голосе Джинни звучит мягкий укор. — Если ты хочешь стать великим ловцом, это твой шанс. Одной мне тебе не помочь.

Рейко продолжает хмуриться, не сводя взгляда с фигуры вдалеке.

— Откуда нам знать, что он не решит мне подгадить? Ну, знаешь, давать вредные советы?

Джинни невольно улыбается.

— Он же гриффиндорец, — напоминает она. — Ему, скорее всего, даже в голову не придет врать.

По крайней мере, он точно не стал бы соглашаться на эту встречу, если бы задумал неладное.

— Логично, — признает Рейко, наконец немного остывая.

— Идём. Он делает мне большое одолжение, так что слушай внимательно и веди себя прилично.

Рейко кивает, но по виду всё еще напоминает человека, которого ведут прямиком на эшафот.

Честно говоря, Джинни и сама не до конца понимает, почему Гарри на это подписался. Но, наблюдая за тем, как он общается с Рейко и с каким азартом говорит о деле, которое обожает, она невольно вспоминает АД. Интересно, скучает ли он по тем временам так же, как она?

Гарри оказывается потрясающим учителем. Он терпелив, в его тоне нет ни капли высокомерия, и даже Рейко, пусть и нехотя, готова признать, что за эти полчаса она узнала много нового и полезного.

— Спасибо, Гарри, — говорит Рейко, когда они заканчивают, и вежливо пожимает ему руку.

— Не за что, — улыбается он в ответ.

Рейко направляется к замку, но замирает, заметив, что Джинни не спешит следом.

— Я догоню, — машет ей рукой та.

— Ладно, — отзывается Рейко, переводя заинтригованный взгляд с одного на другого. — Увидимся.

Когда Рейко скрывается из виду, Джинни поворачивается к Гарри.

— Это было… правда здорово. Спасибо огромное, что пришёл.

Гарри уставился себе под ноги, внезапно выглядя ужасно неловко.

— Без проблем, — бормочет он.

Она касается его руки:

— Серьёзно. Для меня это очень много значит.

Поддавшись внезапному порыву, Джинни подаётся вперед и быстро целует его в щеку. Тут же отстраняется, смущённо улыбаясь.

— До встречи.

Она уже собирается уходить, но чужая рука на локте заставляет её остановиться.

— Джинни.

— Да? — оборачивается она. На лице Гарри застыло странное выражение, от которого ей необъяснимо хочется заерзать на месте. Она заставляет себя стоять смирно и ждать.

Он сглатывает, его пальцы соскальзывают с её руки, и выражение лица меняется так резко, будто той мимолётной тени на нём никогда и не было.

— Может, я тоже как-нибудь заскочу к тебе посоветоваться насчёт Демельзы?

Джинни заставляет себя не хмуриться от явного замешательства и вместо этого выдавливает нейтральную улыбку.

— Конечно. В любое время.

Гарри прячет руки в карманы.

— Отлично.

— Пока, — бросает Джинни, стараясь отделаться от чувства, что она не просто идет к замку, а позорно бежит с поля боя.

* * *

К началу октября тренировки наконец-то начинают приносить плоды, и Джинни — не единственная, кто это замечает.

Томпсон пристраивается рядом, когда они уходят с поля, и слегка подталкивает её локтем.

— Рад, что ты наконец-то это поняла.

Она бросает на него короткий взгляд.

— Поняла что?

— Что ты чертовски хороша в квиддиче и идеально подходишь на роль капитана.

Джинни всё еще не до конца в этом уверена, но она честно старается. Гарри оказался прав: куда лучше искать собственный путь, чем гнаться за невыполнимой целью и пытаться стать бледной копией своих предшественников. Если уж ей суждено провалиться, она хочет сделать это, оставаясь самой собой.

Томпсон продолжает изучать её лицо, качая головой, будто читает мысли.

— Просто ты иногда слишком глубоко уходишь в себя.

Бросив эту фразу, он направляется к замку, оставляя её смотреть ему вслед.

По вечерам Джинни берет в привычку ловить Кэролайн и Асторию на выходе из Большого зала после ужина. Стоит приложить немного усилий, и Астория с радостью пускается в рассуждения о музыке, но Кэролайн по-прежнему хранит молчание. Глядя на неё, Джинни невольно задается вопросом: куда исчезла та восторженная первокурсница, что смотрела на неё как на героя квиддича?

Вернувшись в гостиную, Джинни следует за ними вниз, в «Салон», где и проводит остаток вечера. Когда она не занята разговорами с девочками, она почти одержимо штудирует стратегию, изучая книги обо всех игровых позициях и уделяя особое внимание ловцам, чтобы закрепить то, что узнала от Гарри. Обычно к тому времени, как она поднимается к себе, общая гостиная уже пустеет, а в спальне царит сонная тишина.

— Знаешь, — замечает как-то вечером Антония, — «Салон» для каждого значит что-то своё, но большинство не используют его просто как место, где можно спрятаться.

Джинни отрывается от книги.

— Я не...

Антония обрывает её красноречивым взглядом. «Обманывай себя сколько влезет, — безмолвно говорит он, — но не считай меня дурой».

Джинни вздыхает и устало откидывается на спинку кресла. Есть причина, по которой она проводит здесь всё своё время в последние дни.

И квиддич тут совершенно ни при чём.

* * *

На уроках Заклинаний, как обычно, царит едва управляемый хаос: кабинет полнится громким возмущенным карканьем — и это при том, что класс, по идее, должен осваивать невербальные чары.

Джинни смотрит в окно. Листья уже начинают желтеть. Она думает о том, что прошло четыре недели, а у неё так и не состоялось ни одного серьезного разговора со Смитой. Джинни бросает взгляд через всю комнату туда, где Смита сидит в компании Тобиаса и Терри Бута.

— У тебя бывало такое: ты точно знаешь, что где-то облажалась, но понятия не имеешь, как всё исправить? — спрашивает Джинни.

Напротив неё Луна плавно взмахивает палочкой, и ворона перед ними немеет на полуслове. Птица возмущенно топает лапой и пробует снова: клюв широко раскрыт, шея напряжена, но ни звука не выходит. Джинни прекрасно её понимает.

Луна так долго сохраняет сосредоточенность на задании, что Джинни уже решает — ответа не будет. Но тут Луна как-то по-совиному моргает, переводя взгляд на подругу.

— Если ты уже знаешь, в чем твоя ошибка, почему бы просто её не исправить?

Еще один легкий взмах палочки — и заклятие спадает. Ворона тут же разражается в адрес Джинни таким яростным криком, будто в чем-то её обвиняет.

— Ой, да заткнись ты, — бормочет та.

* * *

Джинни требуется еще три дня, чтобы наконец набраться храбрости. Но в воскресенье утром она решительно подходит к Смите прямо во время завтрака.

— Прогуляешься со мной до озера?

Смита выглядит удивленной; её вилка застывает на полпути ко рту.

— Только вдвоем, — уточняет Джинни, бросая выразительный взгляд на Тобиаса, когда тот уже собирается вставить слово. Тот мгновенно умолкает, выглядя скорее настороженным, чем обиженным.

Смита всё еще задумчиво разглядывает свой недоеденный завтрак.

— Пожалуйста, — добавляет Джинни. Раз уж она зашла так далеко, ей уже плевать, насколько жалко это звучит.

— Хорошо, — соглашается Смита, аккуратно складывая салфетку втрое. — Через двадцать минут?

Джинни кивает:

— Буду ждать тебя у главного входа.

Меньше чем через полчаса они уже вместе спускаются к озеру, и всё это оказывается даже более неловким, чем Джинни себе представляла. Собрав волю в кулак, она понимает, что есть только один способ во всём разобраться.

— Чем ты вообще занималась всё это время? — выпаливает Джинни.

Смита пожимает плечами, и на мгновение Джинни кажется, что та просто отмахнется каким-нибудь расплывчатым ответом про горы домашки. Но вместо этого Смита делает глубокий вдох и выпаливает:

— Я помогаю мадам Помфри.

Фраза звучит так, будто она слишком долго рвалась наружу. Это совсем не то, что Джинни ожидала услышать.

— Что?

Смита кивает, и её щеки слегка розовеют.

— Я провела много времени в больнице Святого Мунго этим летом.

Джинни более чем осведомлена об этом; в груди снова рождается то самое чувство вины.

Смита продолжает, и её речь набирает обороты:

— Я многому научилась. Сначала просто хотела понимать, что со мной происходит, а потом — уже от скуки. Но я сама удивилась тому, насколько всё это интересно, — она качает головой, будто находит саму себя немного нелепой. — У меня такое чувство, будто я наконец-то нашла свое призвание, понимаешь?

Пожалуй, это самая длинная тирада, которую Джинни когда-либо слышала от подруги, и само по себе это говорит о многом.

До этого момента Джинни не видела ничего, кроме следов болезни на лице Смиты. Как она могла проглядеть этот очевидный свет в её глазах? То, какой живой она выглядит теперь? Неужели она так сваляла дурака, решив, что всё дело в Тобиасе?

Смита никогда не была плохой ученицей, но и особо выдающейся — тоже. Скорее, она была довольно безразлична к учёбе, за исключением тех немногих случаев, когда предмет отвечал её интересам. Но теперь Джинни видит ту самую искру, которая выдает истинную страсть.

Это многое объясняет: и отказ от магловедения, и то, где Смита пропадает всё свободное время, и её внезапные успехи в зельеварении. Джинни замирает и поворачивается к Смите, глядя ей прямо в глаза.

— Я хотела тебе сказать, — тихо произносит Смита.

Джинни знает, что так и не дала ей шанса.

— Мне так жаль, что я ни разу не написала тебе летом.

Смита отводит взгляд.

— Почему не написала?

Джинни качает головой.

— Я просто не знала, что сказать. — Она понимает, что Смита заслуживает хотя бы честности. — Я не могла найти слов, чтобы выразить, как мне жаль.

Смита хмурится:

— Жаль? За что?

— За проклятие! — выкрикивает Джинни. В ней вскипает всё сразу: копившаяся неделями беспомощность, злость и этот бесконечный, выворачивающий душу страх. — За то, что не остановила его! За то, что вообще втянула тебя во всё это! За всё!

Смита на фоне этой вспышки кажется лишь спокойнее.

— То, что случилось в Отделе тайн, не было твоей виной, Джинни.

— Как ты можешь так говорить?

— Да очень просто, — отвечает она, и по тому, как каменеет её челюсть, Джинни понимает, что Смита злится. — Я никогда не делаю того, чего сама не хочу, Джиневра Уизли. И мне вполне хватает мозгов, чтобы осознавать риски своего выбора и учиться жить с его последствиями.

Джинни едва не отшатывается. Она чувствует себя так, будто получила пощёчину осознанием, которое оказывается куда уродливее страхов, от которых она пыталась убежать.

— Мерлин, — выдыхает она. — Я ведь умудрилась всё это вывернуть так, будто дело только во мне, да?

Не в том, через что прошла Смита, не в том, что всё это значило для неё самой, а в том, как это отразилось на Джинни и как она не могла с этим справиться.

Смита долго и пристально смотрит на неё.

— Похоже, так оно и есть.

Джинни отходит на несколько шагов, снова не зная, как извиниться за свою слепоту. Несколько минут она неподвижно смотрит на гладь озера, прежде чем решиться вернуться.

— Рассказывай всё, — просит она.

В итоге они устраиваются под раскидистым деревом у самой воды и проговаривают почти час, пока наконец не погружаются в уютное молчание. Они обсудили всё: обучение на колдомедика, квиддич, семьи, болезнь и «Салон». Вообще всё.

За исключением одного.

— А как дела с Тобиасом? — наконец спрашивает Джинни, понимая, что это тот самый дракон в комнате, вокруг которого они обе всё это время ходили на цыпочках.

Смита снова краснеет.

— Хорошо.

— Да? — с легким прищуром уточняет Джинни.

— Да, — подтверждает Смита. — Действительно хорошо.

Джинни наблюдает за лицом подруги, подмечая каждую мелочь, которая выдает её очевидное счастье.

— Я рада.

Смита внимательно смотрит на неё:

— Правда?

Джинни крепко сжимает её ладонь.

— Да, Смита. Правда.

Они смотрят друг на друга, и Джинни понимает, что обе они осознают, насколько отношения с Тобиасом всё изменили. Теперь это просто станет частью их новой реальности, к которой придется привыкнуть.

Джинни улыбается:

— Только не позволяй ему заговорить тебе зубы, чтобы ты делала за него домашку.

— Джинни, — укоризненно тянет Смита. — Могла бы и догадаться. Это я заговорила ему зубы, чтобы он делал мою.

Они одновременно смеются, сталкиваясь плечами и откидываясь на шершавый ствол дерева.

— Раз в месяц, — произносит Джинни, и в её голосе внезапно прорезается сталь. — Как минимум раз в месяц мы будем выбираться сюда вдвоем. И плевать, насколько мы будем заняты или какое безумие будет твориться вокруг.

— Раз в месяц, — торжественно обещает Смита, сжимая пальцы подруги в ответ.

Этого будет достаточно.

* * *

Отношения со Смитой не возвращаются в прежнее русло по щелчку пальцев, но теперь, когда между ними не осталось недомолвок, всё становится по крайней мере проще. Разумеется, это приводит к тому, что, когда Смита предлагает превратить первую вылазку в Хогсмид в некое подобие двойного свидания с одним из друзей Тобиаса, у Джинни просто не хватает духу отказать.

Именно так она оказывается в кафе мадам Паддифут, сидя плечом к плечу с Кираном Харпером.

Мало того что заведение выглядит так, будто его завалило рвотой из розовых кружев, так еще и подозрения Джинни насчет спутника подтверждаются в полной мере. Киран Харпер — идиот.

Джинни, честно говоря, не понимает, зачем он вообще согласился на это свидание. Он явно до сих пор затаил обиду из-за того, что не попал в основной состав ловцом, и чем больше он говорит, тем сильнее Джинни убеждается в правильности своего выбора. И пока его руки то и дело норовят коснуться её под аккомпанемент какой-то чуши, это убеждение перерастает в уверенность.

Напротив них Смита и Тобиас ведут тихую, непринужденную беседу, оставляя Джинни один на один с навязчивым вниманием Харпера и практически без надежды на спасение.

На что только не пойдешь ради дружбы.

Спустя час этого мучительного фиаско Джинни поднимает глаза и замечает, что Тобиас наблюдает за ними с выражением, граничащим с ликованием. Её начинает посещать смутное подозрение.

И именно в этот момент Тобиас отодвигается от стола.

— А не прогуляться ли нам на улице?

Снаружи Смита отводит Джинни в сторону. Она выглядит такой счастливой и сияющей, что, когда она осведомляется: «Ну как, хорошо проводишь время?», у Джинни просто не поворачивается язык сказать правду. Она улыбается и нагло врет:

— Конечно. Это была отличная идея.

Она почти уверена, что слышит, как Тобиас фыркает, неумело маскируя смешок под чихание в рукав.

Затем Смита и Тобиас их бросают. Джинни остается один на один с Харпером посреди улицы, мечтая оказаться в любой другой точке земного шара. Она пытается сначала деликатно, а затем всё более недвусмысленно от него отделаться, но парень, похоже, слишком туп, чтобы понимать намёки.

В толпе она замечает Томпсона, идущего с какой-то когтевранкой. Когда он оказывается достаточно близко, Джинни ловит его взгляд и одними губами, почти в отчаянии, умоляет: «Помоги мне».

И Томпсон — человек, которому она безоговорочно доверяет прикрывать свою спину на поле — лишь ухмыляется и бросает её на произвол судьбы.

Придурок.

Избавиться от Харпера удаётся только после долгого и изнурительного пути обратно к замку, и то лишь после того, как он пытается «съесть её лицо». (У Джинни не хватает благородства назвать это убожество поцелуем.)

Она не совсем понимает, что именно возомнил себе Харпер и какой долг он решил с неё взыскать — то ли за свидание, то ли за то, что она не взяла его ловцом, но теперь у него появился ещё один повод затаить обиду: мощные сглазы Джинни и её полное отсутствие страха перед их использованием.

Она перешагивает через его распростёртое тело и с высоко поднятой головой направляется в Большой зал на ужин.

В зале уже гудят, но вовсе не из-за её стычки с Харпером: по столам расползаются пугающие слухи о том, что Кэти Белл подцепила какое-то тёмное проклятие от артефакта по дороге к замку. Джинни бросает взгляд на стол Гриффиндора и замечает мрачного Гарри — он что-то разгоряченно шепчет упрямой Гермионе.

Впрочем, внимание Гарри приковано вовсе не к подруге. Он сверлит тяжелым взглядом Драко.

Наконец появляются Смита и Тобиас, оба слегка раскрасневшиеся. Джинни из деликатности игнорирует их вид и быстро вводит друзей в курс последних новостей.

— Кому могло понадобиться проклинать Кэти? — недоумевает Смита.

Помимо воли Джинни вспоминает все те жестокие выходки, что предшествовали прошлогоднему матчу против Гриффиндора. Но она тут же отгоняет эту мысль. Её нынешняя команда — другая. Они могут быть амбициозными и хитрыми, но они не безжалостны. Никто не станет пытаться убить человека из-за квиддича. Здесь явно затевается что-то куда более серьезное.

После десерта Смита оставляет их и убегает в больничное крыло. Тобиас бросает на Джинни быстрый взгляд и выдает какую-то нелепую отговорку о том, что ему срочно нужно в библиотеку. Она лишь понимающе улыбается в ответ, делая вид, будто верит. Будто ей не ясно, что он попросту пытается от неё сбежать.

Дав ему небольшую фору, Джинни следует за ним в коридор. Он, разумеется, держит путь вовсе не в сторону библиотеки. Проводив его до нужного поворота и решив, что это место ничуть не хуже любого другого, Джинни прикладывает его сглазом подножки прямо в спину и с удовлетворением наблюдает, как тот летит на пол бесформенной кучей.

— Ну ты и придурок, — произносит она, вырастая над ним.

Проходящие мимо ученики посматривают на них с мимолётным интересом, но никто не спешит Тобиасу на выручку. Они не настолько глупы.

Джинни угрожающе наставляет на него палочку:

— Поверить не могу, что ты так со мной поступил.

— Понятия не имею, о чем ты, — отзывается Тобиас. Это прозвучало бы куда убедительнее, если бы он не согнулся пополам — скорее от смеха, чем от боли.

— Ты ведь даже не дружишь с этим ничтожеством, так? — обвиняет она.

Он лишь качает головой и медленно сползает по стене, обхватив живот руками в приступе беспомощного хохота.

— С Харпером? Мерлин, нет конечно. Он же дебил.

Как ни старается Джинни сохранять праведный гнев, крыть ей нечем.

— Тут ты прав, — соглашается она, наконец опуская палочку. — Притом редкостный.

От этого признания Тобиас заходится смехом еще сильнее. Представив на мгновение, как всё это фиаско выглядело со стороны, Джинни сдается и тоже начинает хохотать. Она сползает по стене и садится рядом с ним прямо на холодные камни.

— Мерлин, — выдыхает она, когда к ней наконец возвращается подобие самообладания.

— Для справки, — произносит Тобиас, вытирая выступившие слезы, — ты это полностью заслужила.

— Да, — признает Джинни. — Пожалуй, ты прав.

Он удовлетворенно кивает.

Она подталкивает его локтем в бок:

— Но это не значит, что тебе не стоит оглядываться по сторонам в ближайшее время.

Тобиасу удается выглядеть одновременно испуганным и крайне довольным собой.

Джинни тяжело вздыхает.

— В следующий раз мог бы хотя бы выбрать кого-то, кто понимает, что руки распускать не стоит?

Улыбка мгновенно сползает с лица Тобиаса.

— Что этот мелкий пи...

— Я и сама справилась, — обрывает она, отмахиваясь от его запоздалого негодования. В конце концов, не его же лапали. — Просто надеюсь, что ты со Смитой ведешь себя как… ну, я хотела сказать «джентльмен», но, пожалуй, имела в виду просто «нормальный человек».

Его улыбка окончательно гаснет, уступая место серьезности, какой Джинни никогда у него не видела. Они долго смотрят друг на друга, и в этом затянувшемся молчании повисает всё то, что между ними не принято облекать в слова.

Джинни отводит взгляд первой.

— Я уже говорила Смите, но должна сказать и тебе. Я правда рада за вас.

— Это хорошо, — отвечает он без тени иронии. — Но даже если бы ты не была рада...

Она понимающе кивает:

— Это все равно не имеет ко мне никакого отношения.

— Верно. Не имеет.

Они еще какое-то время сидят плечом к плеч, пока Джинни наконец не прогоняет его.

— Иди уже. Найди Смиту и поцелуйтесь там — или чем вы, дети, нынче занимаетесь.

Она и сама не знает, почему ждала, что Тобиас смутится. Вместо этого он шутливо отдает ей честь, словно выполняя прямой приказ, и уносится прочь почти вприпрыжку.

Придурок.

К тому моменту, как Джинни посещает несколько встреч «Клуба Слизней», ей приходится признать, что всё не так уж плохо. Она знакомится с Гвеног Джонс и обзаводится приятелями с других факультетов, с которыми в иных обстоятельствах никогда бы не пересеклась.

Не поймите её превратно — она прекрасно понимает, почему Гарри избегает этих ужинов как огня. Она не настолько глупа, чтобы не видеть истинных мотивов Слизнорта, его манипуляций и страсти к «коллекционированию». Но в то же время в этой комнате собираются многие из лучших и талантливейших учеников. Если АД её чему-то и научила, так это тому, что слишком многие позволяют цветам факультета мешать им выходить за рамки.

Несмотря на это, она удивляется, увидев на следующей встрече Гестию и Флору.

— Привет, — говорит Джинни, подходя к ним.

— Привет, Джинни, — отзывается Флора.

— Что вы здесь забыли?

Не то чтобы им тут было не место, но до сих пор близняшкам блестяще удавалось избегать участи стать частью коллекции. Джинни ни на секунду не сомневается: они бы не пришли сюда против воли.

— Нам нужны кое-какие специфические ингредиенты для финальной стадии нашего проекта, — поясняет Гестия. — Слизнорт кажется кратчайшим путем к цели.

Джинни невольно улыбается: ей чертовски нравится мысль о том, что, пока Слизнорт использует учеников, многие из них отвечают ему тем же.

— Звучит как отличный план.

— А ты? — спрашивает Флора, подцепляя закуску с подноса.

Джинни хмурится:

— Прости?

Та смотрит на неё со снисходительным терпением.

— Ты-то сама почему здесь?

Джинни глубоко вздыхает.

— Честно? Я пока сама до конца не разобралась.

Близнецы понимающе кивают, будто этот ответ объясняет абсолютно всё.

В этот момент Джинни замечает входящую в комнату Антонию, и ей становится даже неловко от того, что она впервые всерьез об этом задумалась.

— Как думаете, почему Антония здесь? — До сих пор Джинни полагала, что всё дело в тяге к зрелищам. Антония обожает быть в самом центре событий.

Близнецы переглядываются.

— Мы думали, это очевидно.

Джинни вздыхает.

— Похоже, именно с очевидными вещами у меня всегда самые большие трудности.

Флора сочувственно улыбается и похлопывает её по руке.

— Мы знаем.

* * *

Время будто ускоряется по мере приближения первого матча. Джинни приходится бороться с порывом сорваться на крик или впасть в панику при одной мысли об игре и о команде, которую она собирала буквально по кусочкам. Ей очень, очень не хочется их подвести.

Утром в день матча она замечает, что Рон выглядит натурально зеленым, и не может его винить. Сама Джинни не задерживается на завтраке, а уходит в раздевалку, чтобы провести несколько минут в тишине наедине с собой.

Первым появляется Томпсон. Вместо того чтобы нарушить молчание или попытаться подбодрить её пафосной речью, он просто садится рядом и ждет.

— Ладно, — говорит она спустя несколько минут. — Погнали.

Томпсон толкает её кулаком в плечо — в точности так, как когда-то делали Блетчли и Флинт. Она бросает на него свирепый взгляд, который наверняка портит её же невольная улыбка.

Всё остальное превращается в смазанное пятно: переодевание в форму, разминка, последние наставления игрокам. На поле она делает шаг вперед и пожимает Гарри руку. Ни один из них не улыбается, но она чувствует, как крепко он сжимает её ладонь.

— Удачи, — говорит он.

Ей удается каким-то чудом одарить его воодушевляющим взглядом.

— Тебе она пригодится больше.

Всего на мгновение Гарри замирает от неожиданности, а затем смеется. Она улыбается в ответ, и в следующую секунду они расходятся в разные стороны, вскакивая на метлы.

Раздается свисток судьи, и они взмывают ввысь.

Снитч оказывается на редкость быстрым, и это играет на руку Гриффиндору. В то же время охотники Слизерина на голову превосходят соперников. Потеря Кэти накануне матча стала для гриффиндорцев тяжелым ударом: теперь у них в строю три новичка. Счет быстро подтверждает это — Слизерин уверенно вырывается вперед. Джинни могла бы порадоваться, если бы не отдавала себе отчет в том, что Рейко, какой бы талантливой она ни была, всё еще неопытна, а Гарри — бесспорно один из лучших ловцов за последние годы.

К счастью, снитч оказывается не только быстрым, но и на редкость упрямым. Первые полчаса его вообще никто не видит. А когда Гарри, похоже, всё-таки нападает на след, Рейко исполняет настолько правдоподобный финт, что он на мгновение теряет уверенность — и этого мига снитчу хватает, чтобы снова бесследно исчезнуть.

Джинни выкрикивает слова похвалы, проносясь мимо к кольцам и замечая, что Вейзи уже занял идеальную позицию впереди. Ей даже не нужно искать глазами Томпсона — они играют вместе достаточно долго, чтобы достичь того самого комфортного симбиоза.

Удивительно, но Рон блокирует их атаки очень достойно, особенно если вспомнить его мертвенную бледность за завтраком. На его счету несколько абсолютно блестящих сейвов, но матч затягивается на второй час, и в его защите начинают появляться бреши. Их становится достаточно, чтобы в следующий раз, когда Гарри замечает снитч, он был вынужден намеренно его упустить из-за слишком большого разрыва в счёте.

Толпа на трибунах затихает — не столько от скуки, сколько от изнеможения. Время от времени Джинни слышит голос Маклаггена: в перерывах между объявлением счёта он продолжает ядовито критиковать Гарри и гриффиндорскую сборную. МакГонагалл, похоже, уже оставила попытки его урезонить.

Начинается долгая, изматывающая битва за преимущество. Гриффиндорцы бросают все силы на то, чтобы сократить разрыв до того минимума, когда поимка снитча принесет им победу. Каждый раз, когда им удается подобраться к этой отметке, Джинни чувствует бешеный прилив адреналина и делает невозможное, чтобы забить снова, краем глаза неотрывно следя за Гарри и Рейко.

Наконец Гриффиндору удается забросить серию мячей. Как только победа становится для них реальной, Гарри внезапно уходит в крутое пике. Толпа, мгновенно стряхнув оцепенение, вскакивает на ноги; над полем стоит оглушительный рев.

— Проклятье! — бросает Джинни, несясь к кольцам параллельно с Вейзи. Тот в эффектном пасе перебрасывает квоффл ей.

За мгновение до того, как пальцы Гарри смыкаются на снитче, Джинни делает последний отчаянный бросок, надеясь вырвать фору. Но Рон каким-то чудом умудряется отбить мяч, едва не свалившись при этом с метлы.

И вот так — игра окончена. Гриффиндор победил.

Джинни до ужаса хочется швырнуть метлу на землю и выругаться, но Рейко выглядит настолько раздавленной, что последнее, что ей сейчас нужно — это видеть разочарование своего капитана. Глубоко вздохнув, Джинни задвигает собственные эмоции на задний план.

Она жестом подзывает к себе мрачную, вконец измотанную команду, столпившуюся на поле.

— Это тяжелое поражение, ребята, — честно говорит она. — Думаю, каждый из нас сейчас может вспомнить не один момент, который стоило отыграть лучше. И мы будем над этим работать. Поверьте мне на слово.

Загонщики морщатся при одной мысли о предстоящих тренировках, а Мартин устало закрывает лицо ладонью.

— Но, — продолжает Джинни, — мы только что выдержали один из самых долгих матчей за последние годы против очень сильного соперника. И мы чертовски много чего сделали правильно.

Она находит время, чтобы отметить вклад каждого: безупречный ложный маневр Рейко против Гарри, потрясающий сейв Мартина, идеально направленные бладджеры и выверенное командное построение.

— Ладно. Кто хочет горячий душ, горячую еду и проспать неделю?

Несмотря на грязь, пыль и крайнюю степень усталости, команда согласно кивает.

Когда игроки начинают расходиться, смешиваясь с толпой болельщиков, Джинни успевает заметить, как Гарри подходит к Рейко. Он говорит ей что-то, от чего та сначала теряется, а затем искренне смеется. Он рукой изображает крутое пике, и Рейко активно кивает, явно соглашаясь.

Джинни замечает Рона и, подойдя со спины, с шутливым раздражением толкает его, со смехом требуя ответа: кому это он продал душу ради того последнего спасения колец?

Его лицо тут же заливается пугающим багровым оттенком, но прежде чем Джинни успевает хоть что-то выпытать, их настигает толпа гриффиндорских фанатов. Ликующая масса подхватывает Рона и уносит прочь, во весь голос распевая: «Уизли — наш король».

Фред и Джордж возникают рядом с ней словно из ниоткуда, наблюдая за тем, как поток студентов устремляется к замку.

— Ну и матч, — резюмирует Фред.

Джинни требуется пара мгновений, чтобы осознать, что Фред с ног до головы разодет в золотое и красное, а на Джордже всё вплоть до волос переливается серебром и зеленью.

Должно быть, она стоит и смотрит на них с совершенно ошарашенным видом, потому что Фред невозмутимо замечает:

— Нечего отдавать кому-то предпочтение.

Джордж торжественно кивает:

— К тому же, зеленый мне к лицу.

Джинни часто моргает, изо всех сил сдерживая слезы, существование которых она ни за что бы не признала.

— Придурки вы этакие.

Джордж тепло улыбается:

— Мы тебя тоже любим, сестренка.

* * *

Неделя после матча — это всегда время некоторого спада, но у Джинни более чем достаточно домашних заданий, чтобы не терять концентрации. СОВ официально становятся самым нелюбимым занятием в её жизни. Когда она не в «Салоне», она в библиотеке.

Субботнее утро застает её в тайном укромном уголке: Джинни пытается выгадать несколько мгновений покоя, чтобы прояснить мысли перед последней тренировкой перед рождественскими каникулами. Она планирует подкинуть команде немало пищи для размышлений.

Она сидит там уже почти час, когда у входа раздаются шаги. Есть только один человек, который мог сюда прийти, поэтому Джинни даже не утруждает себя тем, чтобы оторваться от книги.

— Пришел позлорадствовать? — ворчит она, когда Гарри подходит ближе.

Краем глаза она видит, как он замирает от неожиданности, и не может сдержать улыбку. Он быстро понимает, что она шутит, и заметно расслабляется.

— Вы определенно заставили нас попотеть.

Джинни страдальчески вздыхает:

— Кто-то же должен держать вас в тонусе.

Он весело фыркает. Она поднимает на него взгляд, и выражение её лица меняется, становясь серьезным.

— Мне жаль, что так вышло с Кэти. Потерять такого игрока накануне матча — это серьезный удар.

Гарри пожимает плечами, но внезапно промелькнувшая в его глазах жесткость идет вразрез с небрежным тоном.

— Уж точно не помогло.

— Ну и ладно, — отзывается Джинни с таким видом, будто это поражение не было сокрушительным ударом, который она будет разбирать по косточкам еще не одну неделю. — Значит, в следующем году я разделаюсь с тобой в два раза жестче, чтобы наверстать упущенное.

— С нетерпением этого жду, — отвечает он.

Джинни смеется, видя, что он говорит это совершенно искренне. Он действительно самый странный парень на свете. Она складывает руки на книге, окончательно отвлекаясь от чтения.

— Так в чем дело? — спрашивает она, понимая, что он пришел не просто так.

Он скидывает сумку с плеча.

— Ты ведь не против, если я позанимаюсь здесь немного?

— Дай угадаю, — говорит Джинни, бросая на него понимающий взгляд. — Рон и Лаванда?

— О боже, да, — выдыхает он, опускаясь на низкую мраморную скамью рядом.

— Это просто омерзительно, — резюмирует она, вспоминая утреннее зрелище: Лаванда, примостившаяся у Рона на коленях в самой неподходящей позе. — И не только потому, что это мой невыносимый брат.

Гарри ерзает, словно не желая говорить ничего предосудительного, хотя по его лицу видно, что втайне он полностью согласен. Он достает из сумки потрепанный учебник по зельеварению.

Джинни снова опускает взгляд в свою книгу, задумчиво теребя край страницы.

— Как Гермиона?

Гарри тяжело выдыхает.

— Она… — Он замолкает, словно не в силах подобрать верное слово. — Примерно так, как и следовало ожидать.

Джинни понимающе кивает.

— Она правда натравила на него стаю бешеных воронов? — спрашивает она. Слухи в Хогвартсе жили своей жизнью, но в мастерстве Гермионы она не сомневалась ни секунды.

— Скорее, небольшую стайку певчих птичек, — поправляет Гарри. — Но с очень острыми маленькими клювами.

Джинни вздыхает.

— Бедный Рон. Ну какой же он дурак.

— Как думаешь, он в конце концов сам до этого додумается? — спрашивает Гарри.

Джинни слегка улыбается, слишком хорошо помня их прошлые разговоры о её непутевом братце.

— Рано или поздно — да. Хотя успеет ли он это осознать до того, как лишится глаза — большой вопрос.

Она хмурится, вспоминая чересчур пылкие объятия Лаванды.

— Или до того, как просто задохнется.

Гарри согласно фыркает, рассеянно перелистывая страницы учебника, густо исписанные пометками. Мадам Пинс хватил бы удар, увидь она такое кощунство над книгой.

— Хорошо, что у Гермионы есть ты, Гарри, — мягко произносит Джинни, протянув руку и на миг сжав его предплечье.

Он отвечает лишь короткой улыбкой.

— И это вовсе не значит, что у тебя самого нет права время от времени от всех прятаться, — добавляет она.

— Слава богу, — с чувством отзывается он.

Некоторое время они занимаются в тишине. Точнее, занимается Джинни, а Гарри, судя по всему, поровну делит внимание между учебником по зельеварению и короткими взглядами в её сторону. Джинни искренне надеется, что он не считает их незаметными. Она уже собирается напрямую спросить, в чем дело, когда он наконец открывает рот.

— Как у тебя дела?

Джинни поднимает глаза.

— Дела? — переспрашивает она, замечая, что кончики его ушей едва заметно покраснели.

— Ну да, — Гарри упрямо кивает. — Происходит что-нибудь интересное в Слизерине в последнее время?

Она долго смотрит на него, не понимая, с чего вдруг возник этот вопрос. И, честно говоря, даже не зная, с чего начать. Слизерин никогда не был темой для их бесед.

— Ты же знаешь, как это бывает, — осторожно произносит она. — Всё по-старому.

— Да? — переспрашивает он, и его голос звучит подозрительно заинтересованно.

Джинни пожимает плечами.

— Люди ведут себя как идиоты — чаще всего именно в этом всё и заключается.

Снова повисает тишина, но на этот раз странно неловкая. Решив сменить курс, Джинни подбрасывает ему новую тему:

— Ты слышал про Смиту и Тобиаса?

Гарри хмурится; по его лицу видно, что он явно ждал не этого.

— А что с ними?

— Они… встречаются, — говорит она, не найдя слова точнее.

На мгновение он замирает, озадаченный, а затем его брови медленно ползут вверх.

— Оу, — тянет он. — Нет, не слышал.

— Ну да. В конце концов, не все считают нужным ежеминутно лобызаться на людях, — едко замечает Джинни.

Гарри понимающе морщится.

— И ты… в порядке?

— Я? — переспрашивает она, гадая, неужели её тон был настолько красноречив. — Да, конечно. Просто… в последнее время я вижу Смиту гораздо реже, и это, если честно, паршиво.

Признаться в этом вслух оказывается на удивление освобождающим. Под искренним, проницательным взглядом Гарри открыться становится куда проще.

— Трудно злиться, когда они оба явно так счастливы. Ну, или, по крайней мере, я очень стараюсь не злиться. — Она виновато кривится. — Прости, я, наверное, звучу как капризная и обиженная дурочка.

Гарри качает головой, с иронией указывая на себя:

— Уж в чем в чем, а в капризах и обидах я толк знаю.

Она не сдерживает смешка.

— Совсем забыла. Ты ведь лучший друг моего брата, верно?

Он морщится, словно это напоминание доставляет ему физический дискомфорт.

— Да. Это уж точно.

— Плевать. Мне просто нужно было время осознать, что всё меняется, — вздыхает Джинни. — С этим всё равно ничего не поделаешь.

— Знаешь, — произносит Гарри, теребя пальцами край учебника, — некоторые в школе всегда считали, что ты и Тобиас…

Джинни не выдерживает и громко хохочет.

— Я и Тобиас? Ха! Да я бы прибила его меньше чем за неделю. Если бы он меня первым не отравил.

Она делает мысленную пометку обязательно рассказать об этом Тобиасу. Его это точно позабавит.

Гарри хмурится — похоже, он во всех красках вообразил последствия тотальной войны между Джинни и Тобиасом.

— Ты ведь ходишь на ужины к Слизнорту, верно?

— Ага, — отвечает Джинни. — Честно говоря, они даже не такие уж ужасные. — Она бросает на него выразительный взгляд. — Если бы ты хоть раз соизволил там появиться, Слизнорт, наверное, упал бы в обморок от счастья.

Он страдальчески морщится.

— Гарри, мой мальчик! — произносит она, из рук вон плохо подражая манерам Слизнорта и ликующе толкая Гарри кулаком в плечо.

Тот кривится:

— Над пародией еще стоит поработать.

Джинни смеется.

— Это уж точно.

Она опускает взгляд на запястье и замечает время.

— Мерлин, — ругается она. — Уже так поздно? Мне пора собираться на тренировку.

Она начинает спешно запихивать книги в сумку. Гарри вскакивает на ноги вслед за ней.

— Уже уходишь?

— Мне нужно подготовить кучу новых упражнений. Иначе эти придурки за каникулы забудут вообще всё, чему я их учила. — Она ободряюще улыбается и на мгновение сжимает его плечо. — Удачи в подполье.

— Ага, — отвечает он с какой-то странной улыбкой.

У неё почти не остается времени, чтобы проанализировать его реакцию, но она готова поклясться, что уже уходя, слышит, как он что-то неразборчиво бормочет себе под нос.

* * *

Семестр подходит к концу, и это было бы чудесно, если бы не стремительно приближающаяся рождественская вечеринка Слизнорта. Событие, на которое все члены «Клуба Слизней» обязаны явиться с парой.

Джинни меланхолично перебирает варианты. Антония уже зацапала Лукаса. Она подумывает позвать Невилла, но тот изначально чувствует себя на этих сборищах не в своей тарелке. Можно пойти одной, но тогда есть риск выглядеть слишком уж жалко. Пригласить Рона было бы даже хуже, чем не пойти вовсе. Будь сейчас прошлый год, она бы просто заставила пойти с собой Тобиаса, и дело с концом.

Задача кажется безнадежной.

— Почему ты на меня так пялишься?

Джинни моргает, осознавая, что мерно постукивает вилкой по тарелке, пока сама невидящим взглядом сверлит сидящего напротив Томпсона. А вот и идея.

Видимо, её корыстные мысли слишком явно отражаются на лице, потому что он инстинктивно откидывается назад, словно обдумывая пути к стратегическому отступлению.

Она наставляет на него вилку:

— Будет ли это злоупотреблением полномочиями, если я потребую, чтобы ты пошел со мной на рождественскую вечеринку Слизнорта?

Обе брови Томпсона взлетают вверх.

— Да.

Джинни вздыхает. В те несколько раз, когда она позволяла Смите уговорить себя на двойное свидание с кем-то из друзей Тобиаса, дело едва не заканчивалось дуэлью — ей приходилось буквально пробивать себе путь к выходу с помощью заклятий. Дружеское безразличие со стороны кавалера стало бы приятным разнообразием.

Томпсон скрещивает руки на груди.

— Но если ты пообещаешь не гонять меня на дополнительных тренировках и не проклянешь в случае отказа, то, думаю, могла бы хотя бы попросить — без всякого конфликта интересов.

Она удивленно вскидывает голову:

— Серьезно?

Он философски пожимает плечами:

— Есть только один способ это выяснить.

Джинни едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, и послушно спрашивает:

— Ты пойдешь со мной на рождественскую вечеринку Слизнорта?

Он делает вид, что размышляет.

— Только если будешь называть меня Шоном.

— Шоном?

Он спокойно смотрит на неё в ответ.

— Ну да. Это, знаешь ли… моё имя.

Джинни качает головой, в итоге сдаваясь и всё-таки закатывая глаза.

— Постараюсь.

— Ну тогда ладно, — говорит он с легкой ухмылкой. — Похоже, это свидание.

Джинни улыбается, радуясь, что одной заботой стало меньше. Давно пора было хоть чему-то в её жизни стать простым и понятным.

* * *

Всё перестает быть простым ровно в тот момент, когда Джинни позволяет Антонии уговорить себя на прическу и макияж. Получив от мамы с совой парадную мантию, Джинни наивно полагает, что на сборы у нее уйдет от силы минут десять.

Услышав это, Антония лишь снисходительно улыбается:

— Чтобы так выглядеть, нужно время.

Джинни ничуть в этом не сомневается, вот только сама она никогда не стремилась к той ослепительной безупречности, которой славится Антония. В те редкие часы, когда Джинни не носится до седьмого пота по квиддичному полю и не пачкается чернилами за домашкой, ей вполне достаточно просто не выглядеть ходячим позорищем.

Антония лишь неодобрительно цокает и принимается извлекать на свет пугающего вида зелья и приспособления, которые больше подошли бы для пыточной камеры, чем для наведения красоты.

Спустя вечность, а на деле проходит не больше двадцати минут, Джинни смотрит на отражение и едва узнает себя. Не то чтобы Антония наложила тонну грима; она лишь добавляет губам цвета и наносит вокруг глаз дымчато-золотистые тени. От этого взгляд кажется глубже, а привычный карий оттенок глаз — ярче и насыщеннее. Антонии даже удается уложить её волосы именно так, как всегда советовала Флёр (хотя самой Джинни никогда не хватало терпения это повторить).

Внизу, в гостиной, их поджидает Томпсон. Увидев её, он на мгновение замирает с ошеломленным видом, и Антония даже не пытается скрыть самодовольную ухмылку.

Лукас ждет их уже в холле. В темной, идеально подогнанной мантии он выглядит еще более неправдоподобно красивым, чем обычно. На его фоне Томпсон мгновенно и безнадежно кажется каким-то помятым.

— Дамы, — произносит Лукас, отвешивая им слегка нелепый, почти придворный поклон. — Сегодня вы выглядите исключительно прекрасно.

Судя по всему, Лукас и Томпсон уже знакомы — неудивительно, ведь они учатся на одном курсе. Антония грациозно берет Лукаса под руку, и Джинни вынуждена признать, что они составляют по-настоящему блестящую пару.

Чувствуя себя немного неловко, она несмело берет Томпсона под руку и улыбается ему.

Они приходят к покоям Слизнорта, когда вечеринка уже в самом разгаре. Джинни не стоит удивляться великолепию комнаты — она уже видела то, что профессор называет своим «скромным уютным уголком» на званых ужинах. Стены и потолок задрапированы тяжелыми, богатыми тканями, отчего всё пространство кажется огромным роскошным шатром. Под потолком парят огни, заливая зал мягким теплым сиянием.

Антония и Лукас почти сразу ускользают поболтать с какими-то знакомыми, оставляя Джинни и Томпсона вдвоем. Она и не подозревала, каким молчаливым может быть Томпсон, пока не возникла нужда поддерживать светскую беседу. На поле они общаются в основном жестами и короткими фразами, но события такого рода явно требуют чего-то большего.

Джинни какое-то время болтает о том о сём, отпуская беглые комментарии по поводу почетных гостей, которых Слизнорт выставил на всеобщее обозрение. Томпсон согласно кивает, изредка одаривая улыбкой её наиболее остроумные замечания, но сам почти ничего не добавляет.

В глубине толпы Джинни замечает Луну: та с подозрением разглядывает украшенную лентами веточку омелы. Раньше Джинни не видела подругу на подобных сборищах, и если Слизнорт и впрямь додумался заполучить её в свою коллекцию, он сильно вырастет в её глазах.

Джинни тянет Томпсона за руку:

— Хочу поздороваться с Луной.

— С полоумной Лавгуд? — спрашивает он, с интересом озираясь по сторонам.

Джинни резко замирает и бросает на него тяжелый взгляд.

— С Луной. Моей подругой.

— Понял-принял, — говорит он, в примирительном жесте вскидывая свободную руку. — Не надо меня проклинать.

Она одаривает его еще одним свирепым взглядом — просто на всякий случай, чтобы вел себя прилично.

Он закатывает глаза.

— Идём, — произносит он, берёт её за руку и ведёт за собой. — Я буду паинькой.

Луна поднимает на них взгляд, когда они подходят; её глаза, как всегда, смотрят широко и испытующе.

— Привет, Джинни.

— Привет, Луна. Ты выглядишь просто чудесно.

Луна рассеянно покачивает бедрами, и подол её мантии колышется у колен.

— Никогда раньше столько людей не комментировали мою одежду. Это любопытно.

Томпсон бросает на Джинни красноречивый взгляд, округлив глаза.

— Это Томп... — начинает Джинни и запинается, когда тот выразительно покашливает. — Шон.

Он похлопывает её по плечу:

— Я поражен, что ты вспомнила.

— А почему она должна была забыть? — спрашивает Луна, снова подозрительно косясь на омелу над головой.

Томпсон улыбается ей:

— Ей часто прилетает бладжером по голове, — поддразнивает он, явно не осознавая, что подобные шутки Луна обычно пропускает мимо ушей.

— Довольно странно находить такое забавным, — Луна одаривает Томпсона долгим задумчивым взглядом, после чего поворачивается к Джинни. — Он немного чудной, правда?

Томпсон смеется — вероятно, оценив всю иронию того, что «полоумная Лавгуд» называет «чудным» именно его.

— Ты даже не представляешь насколько, — отзывается Джинни.

В этот момент рядом с Луной появляется Гарри с напитками в руках.

— Вот, держи, Луна.

— Гарри пригласил меня с собой, — объявляет Луна, забирая бокал. — Как друга.

Она сияет так, будто это самое приятное, что случалось с ней за долгое время. Томпсон выдает короткий смешок, который тут же пытается замаскировать под кашель.

Гарри бросает на Луну мимолетный взгляд и едва заметно качает головой — не с раздражением, а с какой-то искренней теплотой. Видимо, Слизнорту не хватило прозорливости заполучить Луну в свою коллекцию, зато Гарри оказался достаточно мудр, чтобы оценить верное решение, когда его увидел.

— Лучшего выбора он и сделать не мог, — произносит Джинни, ободряюще сжимая руку Луны. Затем она переводит взгляд на Гарри: — Я просто удивлена, что у тебя, оказывается, есть вкус.

— И тебе привет, Джинни, — сухо отзывается Гарри.

Она улыбается ему, делая подчеркнуто манерный реверанс. На самом деле, Джинни чувствует странное облегчение от того, что он не попался на крючок ни одной из тех многочисленных девиц, что одержимы идеей заполучить себе Избранного. Словно этот статус — какой-то невероятный повод для привлекательности. Вспоминая Гарри в больничном крыле после провала в Отделе тайн и его осунувшееся, измученное лицо, Джинни с трудом могла вообразить что-то менее романтичное, чем то бремя, которое он вынужден нести.

Ему только не хватало в придачу ко всему прочему какой-нибудь охотницы за славой.

— Ты мило выглядишь, — говорит Гарри, вырывая её из размышлений.

Джинни иронично приподнимает бровь.

— «Мило»? — переспрашивает она, не в силах удержаться от подколки.

Он усмехается:

— Летящей?

— Уже лучше, — соглашается она, проводя ладонью по темно-синему бархату. Это лучшая мантия, которая когда-либо у неё была. Мама, должно быть, хотела загладить вину за то, что не купила ей новую метлу.

Томпсон по-хозяйски закидывает руку ей на плечи, добродушно улыбаясь.

— Да уж. Я её без метлы едва узнал. Кто же знал, что она может так… похорошеть?

Джинни тут же, не глядя, пихает его локтем под дых.

Он морщится, хватаясь за бок, но не убирает руки:

— О, ну вот теперь узнаю.

— Придурок, — смеется Джинни.

Гарри слегка напрягается, словно внезапно почувствовав себя не в своей тарелке. Он протягивает руку Томпсону, и Джинни осознает, что совсем забыла их представить.

— Гарри.

Томпсон пожимает его ладонь:

— Шон.

В воздухе на мгновение повисает странное напряжение, которое Джинни не может до конца разгадать. Ей становится любопытно: возможно, Томпсон просто удивлен тем, что Гарри не ждет, будто его и так все обязаны знать в лицо?

Луна переводит безмятежный взгляд с одного на другого.

— Странное время года для размножения нарглов, — замечает она.

— И то правда, — отзывается Томпсон, отпуская руку Гарри и улыбаясь Джинни.

— А Гермиона здесь? — спрашивает Джинни, оглядываясь по сторонам.

— Да, — отвечает Гарри, и его лицо кривится в гримасе явного недовольства. — С Кормаком.

— С Маклаггеном? — переспрашивает Джинни, и реакция Гарри перестает быть для нее загадкой. С какой стати Гермиона вообще согласилась пойти с этим типом?

Гарри бросает на нее такой взгляд, будто она упускает нечто совершенно очевидное. Джинни требуется всего пара мгновений, чтобы выстроить логическую цепочку. Что ж, Рон и впрямь непроходимый идиот.

— Ну что, — произносит Томпсон, глядя на Джинни сверху вниз. — Рискнем потанцевать?

Она косится на толпу людей, опасно покачивающихся под музыку «Ведуний».

— Только если на танцполе ты грациознее, чем на метле.

— Ауч, Джин, — отзывается он, увлекая её за собой в гущу событий. — Умеешь ты ударить по больному.

Она смеется, на прощание махнув рукой Гарри и Луне.

Они танцуют какое-то время, и практика наглядно показывает: на своих двоих они держатся куда менее слаженно, чем в воздухе.

— Ладно, — выдыхает он после того, как в четвертый раз наступает ей на ногу. — Пожалуй, на сегодня хватит.

Джинни с энтузиазмом кивает, осторожно шевеля пальцами в туфлях, чтобы убедиться в отсутствии серьезных травм.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спрашивает Томпсон.

Она благодарно улыбается ему:

— Да, спасибо.

Она ждет всего несколько минут, когда у входа поднимается какой-то шум. Сквозь толпу удается разглядеть Драко, а рядом с ним — Филча, чей вид сочится злорадством. Похоже, Драко поймали при попытке пробраться на вечеринку тайком.

О, как пали великие.

Когда Филч проходит мимо, волоча Драко за собой, словно жалкого мелкого воришку, Джинни, сама не зная почему, начинает двигаться следом. Она пристраивается рядом и невозмутимо берет Драко под локоть как раз в тот момент, когда они приближаются к профессорам Снейпу и Слизнорту. Она и сама не смогла бы объяснить, что именно ее на это толкнуло — разве что Драко выглядел слишком уж жалко. К тому же она знала: мысль о том, что он хоть в чем-то может быть ей обязан, просто убьет его. Это был не совсем бескорыстный порыв, но Джинни такой расклад вполне устраивал.

— Ты опоздал, Драко, — произносит она, любезно улыбаясь преподавателям и крепче сжимая руку Малфоя.

— О-о! — восклицает Слизнорт, явно довольный тем, что назревающий скандал разрешился так просто. — Значит, вам поручили сопровождать отважную мисс Уизли?

Его тон не оставляет сомнений: профессор считает, что Драко несказанно повезло, ведь тот явно не дотягивает до уровня его любимицы. В конце концов, Малфои сейчас в опале, а значит, Слизнорту от них никакого проку.

Драко вздрагивает и пытается отстраниться, буквально источая ярость. «Меня не нужно спасать, Уизли», — так и читается в его колючем взгляде.

Она лишь с беззастенчивой беспощадностью впивается ногтями в его предплечье и улыбается еще шире. Пусть поступок был импульсивным, но если уж Джинни Уизли выбрала курс, она с него не свернет. Музыка за их спинами становится громче, и она решительно тянет его за собой вглубь зала.

— Обожаю эту песню, — вздыхает она с притворным благоговением.

Слизнорт широко улыбается.

— Идите же, идите! — восклицает он, наклоняясь к Снейпу. — Мы не должны мешать молодежи развлекаться!

Снейп, судя по выражению лица, подобных восторгов не разделяет, но хранит ледяное молчание, пока Джинни утаскивает Драко прочь.

— Какого черта ты себе позв... — начинает кипятиться тот, как только они отходят на приличное расстояние.

— Заткнись и танцуй, Малфой.

К её удивлению, он подчиняется. Ей почти не хватает его прежней дерзости — тех дней, когда он был достойным противником, против которого было так азартно направлять паруса. В последнее время он выглядит просто затравленным.

Глядя через его плечо, она замечает, что Гарри наблюдает за ними, и в его взгляде застыло что-то жесткое. Она игнорирует это, делая шаг чуть ближе к Драко. Джинни изучает его лицо, и с такого расстояния становится предельно ясно: он не в порядке.

— Выглядишь паршиво, — замечает она. — Краше в гроб кладут.

Он свирепо смотрит на нее, но у него, похоже, нет наготове ни одного ответного выпада. Ни единого привычного оскорбления про «рыжее отродье».

Она хмурится, наклоняясь чуть ближе:

— Ты вообще в порядке?

Он смотрит на неё с ответным изумлением, и на мгновение в его глазах мелькает что-то до ужаса болезненное, прежде чем он встряхивает головой и отталкивает её от себя так, словно она — нечто омерзительное, что его заставили держать в руках.

— Я не знаю, в какие игры ты играешь, Уизли, — шипит он сквозь зубы. — Но меня в них не впутывай.

Он выскальзывает обратно в коридор, и Снейп тут же следует за ним по пятам. Джинни старается сделать вид, что не замечает, как за ними устремляется Гарри, судорожно сжимая в руке серебристую ткань мантии-невидимки.

Это не её битва. Никогда ею не была.

— Выглядело забавно, — раздаётся рядом голос Томпсона.

— Когда-нибудь я научусь игнорировать свои самые извращенные порывы, — со вздохом произносит она, забирая у него бокал с напитком.

Он улыбается, в его глазах пляшут искорки смеха:

— И лишить нас всех такого удовольствия?

Еще целый час они проводят в толпе гостей, слушая, как бывшие протеже Слизнорта соревнуются за звание самого заносчивого гордеца. «Или за звание самого жуткого кавалера», — думает Джинни, краем глаза наблюдая за приглашенным вампиром.

Ближе к концу вечера мимо проносится Гермиона — волосы растрепаны, взгляд затравленный, словно она спасается бегством. Возле чаши с пуншем тихо шмыгает носом Гестия, намертво вцепившись в руку сестры. Какое бы очарование ни таила в себе эта вечеринка в самом начале, оно давно испарилось.

— Готова уходить? — спрашивает Томпсон.

— Определенно, — кивает Джинни.

Они выскальзывают в коридор и медленно бредут обратно к гостиной; темные переходы почти пусты и дышат прохладой.

— Было весело, — признает она.

— Тебе обязательно звучать так удивленно? — поддевает он её.

Она шутливо хлопает его по руке:

— Мои последние несколько свиданий были довольно... утомительными.

Он вопросительно приподнимает бровь.

— Мальчишки — дураки, — поясняет она.

Он даже не пытается спорить — вероятно, потому что знает, что это правда.

Джинни улыбается, когда они подходят к двери гостиной.

— Что ж, спасибо, что принес себя в жертву и согласился пойти со мной.

Томпсон бросает на нее взгляд, который она не может до конца разгадать. Затем он качает головой, касаясь рукой её локтя.

— Девчонки — тоже дуры.

Притянув её к себе, он наклоняется и целует её.

Джинни оказывается застигнута врасплох. На мгновение она замирает, но тут же вспоминает, кто перед ней. Человек, который всегда был на её стороне. Тот, кому она доверяет. Его губы теплые и приятные, и она думает: «Почему бы и нет?» — и отвечает на поцелуй.

* * *

«Нора» утопает в белоснежных сугробах. Рождественское утро занимается тихое и уютное, лишь снег едва слышно шелестит по подоконнику. Джинни отбрасывает одеяло и подползает к горе подарков в изножье кровати. Выудив объёмистый мягкий сверток, она срывает бумагу и натягивает через голову плотный изумрудно-зеленый джемпер, с удовольствием кутаясь в его тепло.

С остальным она расправляется быстро: пара новинок от Фреда и Джорджа, набор для ухода за метлой, блестящие заколки (которым она вряд ли когда-нибудь найдет применение) и слегка потрепанная магловская книга в мягком переплете под названием «Излом времени»⁽¹⁾.

Дом постепенно наполняется звуками: где-то внизу начинают бродить люди. Натянув толстые носки и на ходу собирая волосы в хвост, Джинни вихрем взлетает по лестнице и бесцеремонно врывается в комнату Рона.

— Счастливого Рождества!

Рон и Гарри сидят на своих кроватях, уже облаченные в новые свитеры. При её внезапном появлении Рон тревожно вскрикивает и дергается, пытаясь что-то спрятать за спиной. Но он оказывается недостаточно быстр, и у Джинни буквально отвисает челюсть.

— Что, — произносит она, не отрывая взгляда от золотистого чудовища, свисающего с пальцев брата, — это вообще такое?

Рон смотрит на неё, окончательно ошарашенный, а Гарри изо всех сил старается не расхохотаться. Впрочем, его преданности не хватает на то, чтобы умолчать, и он едва слышно шепчет:

— Лаванда.

И тут Джинни понимает, что на этом «нечто» гигантскими вычурными буквами выведено: «Моему возлюбленному».

Джинни делает глубокий вдох и вопит на весь дом:

— Фред, Джордж, живо сюда!

В её голосе звучит такое неподдельное ликование, что близнецы являются на зов с громким хлопком — настолько мгновенно, что Рон даже не успевает спрятать цепочку.

— Ронни-пупсичек! — заливается соловьем Джордж, пока Фред набрасывается на добычу, выхватывая украшение из рук брата. Они пускаются в пляс вокруг него, наперебой предлагая закрепить это сокровище в самых неожиданных местах с помощью заклятия Вечного Приклеивания.

Уши Рона становятся пугающе багровыми.

— Ну и ладно! — орет он. — А Кричер прислал Гарри целую кучу личинок!

Джинни переводит взгляд на Гарри, и тот лишь философски пожимает плечами.

— Что ж, — хохочет Джинни, — в общем и целом, сезон изобилия открыт.

— Что там у вас происходит? — доносится снизу звонкий голос миссис Уизли.

— Ничего! — хором отзываются они.

Спустя несколько минут Рон довольно грубо выставляет их всех за дверь, бормоча, что единственное, чего он хотел на Рождество — это получить другую семью. Джинни строит ему уморительные рожицы, имитируя поцелуи.

— Уверена, Лаванда с радостью тебя усыновит!

Дверь захлопывается прямо перед её носом.

— Грубиян, — констатирует Джордж, прежде чем оба близнеца исчезают с громким хлопком. Мгновение спустя снизу доносится испуганный вскрик.

Джинни спускается следом и застаёт привычную картину: мама с упоением распекает Фреда и Джорджа за то, что те чуть не испортили завтрак, а папа за столом невозмутимо изучает газету. Флёр стоит чуть поодаль, выглядя слегка ошарашенной тем невообразимым хаосом, который её окружает.

— Счастливого Рождества, — улыбается Джинни.

Флёр оборачивается, и только тогда Джинни замечает, что та прижимает к груди увесистый том — так крепко, словно боится выпустить его из рук. На обложке золотом значится название: «Полный иллюстрированный справочник птиц Англии».

— Твоя затея, я полагаю? — спрашивает Флёр, не выпуская книгу.

Джинни бросает беглый взгляд на остальные подарки, разложенные на стуле рядом: каждый из них выглядит легким, воздушным и безупречно элегантным. Она лишь пожимает плечами:

— Тогда мне показалось, что это будет в тему.

Лицо Флёр озаряется искренней радостью; она наклоняется и целует Джинни в щеку.

— Merci, ma chérie⁽²⁾, — шепчет она.

Джинни игриво тянет за край надетого на Флёр бледно-лилового свитера Уизли с аккуратно вышитым белым цветком на груди.

— Разве ты не хотела сказать — ma sœur⁽³⁾?

Смех Флёр рассыпается по комнате серебристым колокольчиком:

— Очень скоро!

— Завтрак! — кричит миссис Уизли, и все наперегонки бросаются к столу.

Билл успевает перехватить Джинни за локоть.

— Спасибо, Джин, — говорит он, крепко её обнимая.

— Да ладно, — она вновь пожимает плечами. — Это у тебя хороший вкус. Хотя то, как ты убедил её выйти за тебя замуж, навсегда останется для меня загадкой.

Билл смеется, ловит сестру в «захват» и шутливо принимается возить костяшками пальцев по её макушке.

— Ма-а-ам! — взвизгивает она, безуспешно пытаясь вырваться.

— Ябеда! — в унисон отзываются Рон и близнецы.

Билл наконец отпускает её и с улыбкой хлопает по голове. Джинни показывает ему язык и усаживается на свое место. Гарри, сидящий напротив, наблюдает за этой сценой с явным весельем.

Она принимается приглаживать волосы, которые теперь торчат во все стороны.

— Сумасшедший дом, — картинно жалуется она.

— Это точно, — соглашается Гарри.

Но вместо того чтобы ужаснуться, он выглядит таким счастливым, каким она его еще никогда не видела. Явное доказательство того, что он такой же псих, как и все остальные в этой комнате.

* * *

К ужину все затихают — насколько это вообще возможно в «Норе». Впрочем, тишина вызвана скорее полной эмоциональной вымотанностью, нежели внезапным желанием покоя.

На ужин приходит Римус Люпин. Он выглядит еще более измождённым, чем обычно. Почти сразу он уединяется в гостиной с Гарри и отцом для какого-то напряжённого разговора, который, судя по всему, не приносит удовлетворения никому, и меньше всего — самому Гарри.

В самый разгар трапезы в дверь стучат, и выясняется, что наглости Руфусу Скримджеру, министру магии, не занимать: её у него побольше, чем у среднестатистического волшебника. Чтобы придать этому визиту хотя бы призрачный налёт приличия, он притаскивает с собой Перси.

Мама, ослеплённая чувствами, совершенно не замечает, что Перси здесь лишь для прикрытия — она слишком вне себя от радости, видя блудного сына на пороге в Рождество. Зато все остальные всё прекрасно понимают. Особенно близнецы: судя по их физиономиям и тому, как активно они толкают друг друга локтями под столом, явно что-то замышляя.

Джинни откашливается и бросает на них многозначительный взгляд. Когда братья оборачиваются, она едва заметным кивком дает понять, что она тоже в деле.

Она выжидает с предвкушением, пока Джордж наконец не подаёт ей сигнал. Вскочив на ноги, Джинни устремляется к брату:

— Перси! — кричит она. — Я так по тебе скучала!

Тот явно сбит с толку столь неожиданно тёплым приёмом, но подозрений у него это не вызывает. За последние годы он слишком мало времени проводил с сестрой и попросту забыл, как сильно её стоит опасаться.

Спустя десять минут Перси покидает «Нору» с пастернаком, застрявшим в таких местах, о существовании которых он прежде вряд ли даже задумывался.

* * *

В неделю, следующую за Рождеством, на «Нору» наваливается послепраздничная хандра. Близнецы вернулись в магазин на время новогодних распродаж, а Билл и Флёр уехали на несколько дней навестить тетушку Мюриэль. Большую часть времени Рон и Гарри пропадают где-то вдвоем, обсуждая то, что обычно находят интересным мальчишки их возраста. Но даже им порой надоедает сидеть друг у друга на голове, и тогда Гарри забредает в комнату к Джинни.

По большей части он молчит — просто сидит и одержимо читает свой потрепанный учебник по Зельеварению. После визита Римуса он заметно помрачнел и ушел в себя.

Однажды вечером Джинни сосредоточенно пишет письмо Смите, когда Гарри, неловко улыбнувшись, присаживается на край дивана. Иногда так и происходит: он ищет её общества только для того, чтобы не проронить ни слова. На самом деле они не друзья. Просто иногда… кажется, что между ними зреет нечто, на дружбу похожее. Это звучит почти так же запутанно, как есть на самом деле.

— Джинни, — наконец произносит он.

Она вскидывает на него взгляд:

— Да?

Он потирает лоб, словно собираясь о чем-то спросить. Взгляд Джинни невольно притягивает его шрам. Гарри качает головой и снова утыкается в книгу. Он бросает на неё мимолётную виноватую улыбку, но где-то в самой глубине его глаз тлеет ярость. Эта скопившаяся в нём энергия пугает её. Кажется, он всего в одном шаге от того, чтобы совершить нечто совершенно безрассудное.

«Смогла бы ты убить, если бы пришлось?»

— Гарри? — настаивает она, осторожно коснувшись его руки.

Он резко захлопывает книгу.

— Забудь.

Подхватив учебник, он уходит, оставляя её одну на диване. Джинни ненавидит это чувство — словно она сделала что-то не так, сама не зная что.

---

1) Книга «Излом времени» (A Wrinkle in Time) Мадлен Л’Энгл — это классика детской научной фантастики и фэнтези. Завязка: Главная героиня, девочка-подросток Мег Мурри, её младший брат-вундеркинд Чарльз Уоллес и их друг Кальвин отправляются в опасное путешествие по Вселенной. Это история о том, что недостатки человека (упрямство, гнев, непохожесть на других) могут стать его силой, а любовь — это единственное «оружие», которое не под силу просчитать холодному интеллекту зла.

Вернуться к тексту

2) Моя дорогая (фр).

Вернуться к тексту

3) Сестренка (фр).

Вернуться к тексту