Apprentice (джен)

К двери пополз вслепую — но дверь не поддалась даже тогда, когда чуть не разбил в кровь кулак.

Только потом, отдышавшись и открыв глаза, вспомнил, что сам же сращивал ее со стеной.

Оглядываться не хотелось, но он заставил себя.

Светильник, как это ни удивительно, еще горел. То, что осталось от крысы, было ровным слоем размазано внутри гексограммы, кое-где испортив руны. Ближе к углам высыхали и лопались красные пузыри. Вместо волшебных огней черные пятна копоти на полу, и надо всем этим висела тяжелая, удушливая вонь.

Он не смог бы уйти, даже если бы захотел. Гигантский молот изнутри бил по ушам — проклятые листья каури ничуть не помогали. Зачем вообще он варил эту дрянь? Ссадины мазать? Перед глазами то темнело, то снова прояснялось — он ждал, привалившись к стене, пока боль пройдет.

Конечно, ничего не проходило, но понемногу он привыкал.

Сквозь мутную пелену с трудом проступали мысли. Остаточный след. След надо убрать, и только потом открывать дверь. Стереть копоть с пола. Руны хорошо бы нейтрализатором — но об этом надо было раньше, сейчас хотя бы водой...

Вода получилась с третьей попытки и пролилась на мантию. С четвертой попытки залило всю каморку.

«Сначала вдох...»

Может быть, от обезболивающего все же был толк: палочка из руки не падала. Хотя заклинания он использовал все простые. Воду согреть. Потом убрать, и еще раз очищающими. Высушить пол. Ботинки, кстати, тоже.

Ноги несли мимо Большого зала — один только запах еды заставлял, согнувшись пополам, ускорить шаг. Где-то там, за стеной, полусонные или бодрые, студенты шли завтракать — а он искал выход.

По-настоящему отдышаться смог уже только у озера, под деревьями, где ветер продувал насквозь — и отрезвлял.

Смотрел на ладони и ему казалось, что они покрыты той же копотью, что и пол в каморке в подземелье; казалось, он весь в этой копоти изнутри. Но ведь это было всего лишь чувство? Паника? Страх? С чувствами можно было справиться. Теоретически.

«Ты даже не пытался разобраться. Непроверенный источник. Рунный круг с гексограммой смешал? А зачем? Потому что в книжке так написано? А если бы защиты твоей хваленой не хватило, если бы на ползамка шарахнуло?»

Но ведь в какую-то секунду он был уверен, что что-то получилось, даже и запах был почти тот же, что в воспоминании о "Кабаньей голове". А значит, он был почти у цели, у него почти вышла та самая, стихийная, но хорошо контролируемая магия. Только потом все рассыпалось, как карточный домик. Вместо слепящего белого луча в потолок уперся столп желтого дыма. Не получилось ни ритуала, ни даже проклятие восстановить, зато был изобретен новый, особо зверский способ убийства крыс.

«И ведь автор-то не соврал. На якоре посильнее, таким способом наверняка можно поднять и инфери... один прирост мощности чего стоит. Построить карту, только не Гэмпа, а свою, может, удастся оптимизировать...»

Кислый вкус во рту не смывала даже ледяная вода.

Он ополоснул лицо и спрятал палочку обратно в держатель. Руки тряслись, как у старика.

«И что ж ты там собрался оптимизировать? Все эти соображения ни на шаг не приблизили тебя к верному переводу. Допустим, научишься ты брать чужую силу — на это ведь круг и был рассчитан. Руны расставишь по-другому, гексограмму переиначишь, фазы луны... Что дальше? Тебе же не грубая сила нужна! Не факт, что это вообще была стихийная магия. Это был просто множитель... пусть и с ограничение по времени, что очень кстати...»

Тучи над озером становились все темнее, несмотря на ранний час.

«...и Юнган никаких гексограмм, как и кругов, не вычерчивал. Хотя к проклятию готовился, даже говорил, что его заранее припас, а значит...»

Запоздало, Нэт понял, что дрожит уже не от слабости, а от холода.

Нужно было разобраться с песнями. Если секрет северных волшебников был не в нумерологических ограничениях, тогда в чем?

«Энквист тогда, в Хогсмиде, она ведь пела? Когда бросала руны? Взять воспоминание и построить, опять же, карту. Сравнить. Разобрать, в какой момент и почему там у них теряется контроль... как это предотвратить...»

За спиной лес царапал ветками облака и осуждающе шумел. Нэт же думал о том, как повезло, что после завтрака у него не было ни чар, ни трансфигурации.

А на историю он совсем не опоздал.

То, что он искал, было где-то близко. Воспоминание приходило тихо, как весенняя оттепель.

Почти видел заново, как ветер гонит от деревни дым в их сторону. Дым тогда пах пряно и горько, и эхо было звонким... почти не настоящим. Энквист тогда даже фазу луны не могла вспомнить, и подружка ее всего боялась.

В сторону просвечивающего насквозь профессора Бинса Нэт посматривал только изредка. Словно бы находился сразу в двух местах, здесь, в тихом классе, и там, на ветру, где наследница морских волшебников увлеченно искала стороны света.

— ...окончательно закрепленный в законодательстве запрет на применение волшебных палочек не-волшебниками, как то — магглами, сквибами и волшебными существами, если вы помните, повлек за собой ряд выступлений... в том числе со стороны волшебников смешанного происхождения...

Круг был завершен. Энквист действительно начала петь, медленно, издалека, очень тихо, подзывая нечто к себе ласково, как зовут лесного зверя. Пусть даже тогда он не счел это пением. Все строки в ее стихах начинались одинаково. Veis du... veiste... Он ведь читал что-то похожее раньше?

«Veistu, hvé rísta skal? Veistu, hvé ráða skal? Veistu, hvé fáa skal? Veistu, hvé freista skal?»

Тучи заволокли небо, и в классе стало совсем темно, но Нэту казалось, что светят одновременно и солнце, и луна. Слова были из «Речей Высокого», вот откуда. Точно, как и в начале письма, присланного сомнительными доброжелателями.

«Gáttir allar, áðr gangi fram, um skoðask skyli, um skyggnast skyli».

И мелодия, если ее можно было так назвать, не менялась, один и тот же мотив, как нить вокруг веретена, закручивался снова и снова, даже и тогда, когда слова, обращенные к рунам, перестали быть словами старой песни.

Он так спешил, что даже не понял, обедал ли, нет? В какой-то момент вышел из Большого зала, и возможно, ему вслед смотрели, но взглядов этих он не замечал. Его несло течением, и он захлебываясь, спешил вперед. На истории успел достроить первый вариант карты: получалась какая-то ерунда с потенциалами, так что, для страховки, попробовал еще и классического Гэмпа.

В теплицах же, перекладывая соломой горшки с ядовитой козерожкой, повторил в уме расчеты и пришел к выводу, что строил все же правильно. С потенциалами в стихийной магии действительно творилось непонятно что.

Ни приложения, ни перехода как таковых не было, менять импульс стандартными средствами не получалось. И если в магии жертвы (хотя бы судя по тому немногому, что Нэт уже знал) можно было, пусть и ценой немалых усилий, прекратить ритуал, не доведя до конца, то здесь не действовали никакие условия: маг, вызвавший стихийную магию, оставался ее заложником.

Вопрос — действительно ли предки Юнгана умели ее как-то контролировать, или вся разница была в том, что они просто научились обращаться к силам еще более непредсказуемым и жестоким? И за это-то их и изгнали, а вовсе не за какое-то там насилие над вольной песней сниллингуров?

Одно было ясно — экспериментировать с таким без страховки попросту бессмысленно. Уже только потому, что результатом эксперимента будет полная невозможность этот эксперимент повторить: даже если он его и переживет, то непонятно, в качестве кого или чего.

Проще сразу написать вампирам. С ними, по крайней мере, исход был известен заранее.

* * *

— ...так ты пойдешь?

Он вычеркнул последние две формулы из карты и сунул карандаш обратно в зубы. Руки были заняты — в правой осталась палочка, а левая листала страницы.

— Нэт?

— Угу?

— В это воскресенье, в Хогсмид. Это последний поход перед Рождеством. Все будут покупать подарки.

Теоретически, только теоретически, можно было использовать уже опробованный круг с гексограммой для защиты... для ограничения действия ритуала, как своеобразную страховку. Только как это проделать-то? Его нужно было, как в магии жертвы, замыкать на якорь... С крысой это было довольно просто, но судя по тексту ритуала, в северной магии если кто-то и был якорем, то сам заклинатель, не иначе.

— Или ты что другое задумал? — Энквист потянулась к справочнику по астрономии, который загораживал от нее поле битвы — исписанный вдоль и поперек пергамент. — Арифмантика?

— Вроде того, — ответил он, внося еще одну правку.

Инвертировать внешний круг, обратный порядок рун. Свой переменный потенциал он знал, и дельту тоже. Инвертированный круг мог погасить воздействие, остановить... теоретически, в любой момент когда он, Нэт Баркер, этого пожелает.

А если он пожелать не успеет, если потенциал в процессе свести к нулю, дельта останется, и круг все равно сработает. То есть, если по каким-то причинам он этого ритуала не переживет, замок, по-крайней мере, будет цел.

— Арифмантика с рунами?

— Это обозначения для некоторых... магических констант.

— Я буду ждать тебя у ворот. В воскресенье.

Библиотечные шорохи и ее голос сливались в один общий, неясный гул.

— Что?

Карандаш нервно дернулся.

— Ты все прослушал!

Спорить Нэт не стал.

— Ты согласился пойти со мной в Хогсмид.

— Правда?

— А еще ты просил предупредить, когда будет без пяти пять. Хм, мы увлеклись, похоже, — она показала на часы.

Нэт подскочил с места и принялся с бешеной скоростью заталкивать книги в сумку.

«Уже опоздал, даже если бы в Хогвартсе можно было аппарировать...»

— Извини, правда! Я не хотела!

— Брось. Я сам должен был смотреть.

Последним влез пергамент, карандаш с палочкой он просто сунул в карман.

— Эй?

— Что?

— Я пойду с тобой в Хогсмид, если не получу штрафных на все воскресенье.

Ее лицо посветлело от улыбки.

«А еще если круг сработает, и меня не разорвет на части неуправляемой стихийной магией, и если меня не исключат, и не отправят в Мунго, а то и вовсе в какой-нибудь министерский террариум, в качестве экспоната...»

* * *

— Я объяснил.

— Твое объяснение меня не удовлетворяет.

Котел опасно дрожал, но Снейп, кажется, этого и не видел.

Он сверлил взглядом ученика, который, с каким-то нарочитым, издевательским спокойствием, демонстрировал ему отлично выполненный окклюментивный блок.

Простой, и при этом практически не пробиваемый.

Не то что он, Северус Снейп, не мог его пробить, при желании. Он мог. Но кроме блока было и другое — залегшие под глазами круги, дрожь в пальцах, которую кое-кто неловко пытался скрыть. Блок прятал не только и не столько правду, а, похоже, просто помогал держаться.

А ученик ему сейчас нужен был на ногах.

— Если ты полагаешь, что кроме меня, никто не заметил, с каким фоном ты позволяешь себе расхаживать по школе, ты очень ошибаешься. Мистер Кроули уже побывал здесь два раза за утро. Возможно, мне стоило дать ему тебя допросить?

— Я просто проводил один эксперимент, сэр, — тихо повторил Нэт.

У них не было времени на эти игры — на что и рассчитывал, наглец. Зелье в последней фазе, пора завершать. Узнать, получился у них квадрат или всего лишь вариация третьего порядка, можно было только на живом материале — и магические крысы ждали здесь же, в клетках. На одну меньше, чем вчера.

— Ты обещал сначала принести перевод мне.

— Не перевод. Другое. Я проверял гипотезу с гексограммой.

Гипотезу! Самонадеянный болван. Неужто он думал, что никто ничего не заметит? Палочкой не пользовался и подпись не оставил — кроме промокших стен, а промокшие стены ничего не доказывали. Вот и все, что его спасло. Иначе господин аврор так легко бы не сдался, и стояли бы они сейчас вдвоем не здесь, у котлов, а в кабинете директора, объясняя, почему это подвалы в северном крыле провоняли некромантией.

Хотя директор вряд ли нуждался в прямых уликах. Он просто великодушно давал им еще один шанс.

Шанс, который один упрямец уже собирался пустить на ветер. По глазам было видно — не принесет и перевод. Будет пробовать в одиночку, хорошо, если в замке, а не в лесу. Из какой-то детской уверенности, что другим лучше не знать. Из банальной гордости. Или по другой, такой же веской причине. Что теперь с ним делать? Запереть в лаборатории, под присмотром? Не отпускать от себя ни на шаг?

Или все-таки блок взломать?

Нэт нервно повел плечами. Профессор перестал на него смотреть, но что именно он решил — было неясно.

— Таблицы подготовил?

Таблицы ждали на столе. Девять маленьких черных зверьков с горящими глазами следили, как он выводит пером номера и дозы.

Потом мастер снял с котла крышку. Они собирались опробовать в действии квадрат Фламеля, но выглядело это так, будто проверяли срок годности сна-без-снов. Просто.

Замеряли и записывали потенциалы. Давление, пульс, температура. Тест на левитацию. Крысы глотали зелье, не сопротивляясь: остаток был под стазисом отправлен в кладовую. Повторные замеры почти не отличались от первых.

И через два часа тоже.

Нэт закончил записывать и обвел взглядом клетки. Пока что все были живы.

— Можешь идти.

— Но в двенадцать...

— Ночью я сам, ты проверишь утром.

Он медленно кивнул. Снейп мог сломать его блок за секунды, но почему-то делать этого не стал.

А он не стал рассказывать. Он и не мог ничего рассказать: все равно ритуал нужно было проводить в одиночестве. И никому, кроме него самого, не стоило рисковать.

* * *

Пальцы холодели от предвкушения. Зажженную свечу он поставил в угол, на пол: отблески затрепетали на витражах, под потолком — но ни зеленого, ни красного было не различить. Тот самый класс, где когда-то давно они с Энквист тренировали чары, выбранный с расчетом, что из всех потайных мест ближе всего к кабинету Снейпа и к больничному крылу тоже. На всякий случай.

С коварной северной фонетикой потренировался заранее, на сказках и стишках, найденных в общем доступе — чтобы не сбиваться, читая текст. Проверенный и перепроверенный (правда, только в теории) круг вычерчивал с полчаса, до совершенства доводя детали. Можно было бы сдать за семестровый проект, пришла смешная мысль — если бы, конечно, одноглазый мастер рун перед выходом на пенсию осмелился отступить от министерской программы.

Гексограмма внутри засияла мертвенным светом, как только он закончил, подтверждая, что что-то волшебное из инверсии все же получилось.

И можно было, прогоняя страх, продолжать.

Самому встать в центр.

Сияние на мгновение ослепило его — он больше не видел стен класса, а только границы гексограммы, неприступные, как откосы ледника. Вместо потолка было над ним почему-то звездное небо, с тусклыми, синими звездами, которых он не знал, несмотря на пять лет исправно изучаемой астрономии. Словно он и впрямь перенесся в легендарную землю северных великанов — его пробрал холод, от пят до затылка. Он опустился на колени и коченеющей рукой, оцарапав пальцы, принялся выписывать первые руны стихов.

Петь вслух оказалось гораздо труднее — если пением называть сип сквозь зубы, выбивающие чечетку. Было еще хуже, чем в том кошмаре с ночными лесом, что преследовал его с ночи в больничном крыле; уже потому только, что теперь это происходило с ним наяву.

Его припечатало к полу, чернотой застелило глаза.

Дочитав последнюю строку, он понял, что потерял и последний голос — а еще, как в том жутком сне, он вдруг отчетливо ощутил, что был теперь не один.

Кто-то или что-то еще надвигалось на него из мрака, то ли щупальца, то ли крылья раскрывая над ним. Он не смел поднять головы.

Была ли это дрожь от холода или и вправду чей-то ледяной смех? Он не знал, знал только, что мысль, наполнившая все его существо в этот момент, была не его собственной.

Как будто кто-то говорил у него в голове: «Имя. Пиши свое имя!»

И рука его послушно поднялась.

Он попробовал заставить ее помедлить.

«Теперь же! Сейчас!» — чужой приказ отозвался судорогой в руке, словно та уже и принадлежала не ему, а чужой, незнакомой силе, и только из упрямства, из бестолкового любопытства (а что будет, если?) смог он выдохнуть последнее, бессильное: «Зачем?»

Ответа не было. Была волна, схватившая его хрупкое сознание в объятья, и только привычка к окклюменции позволила ему, хотя бы немного, оставаться на плаву. Было там все, о чем он мечтал, и о чем не смел мечтать: и палочка в его руке, совершающая волшебство, неподвластное даже Дамблдору, и рецепт философского камня, и зелья, зелья, тысячи новых зелий, все принадлежащие его перу, были там улыбки друзей, и даже что-то, пленительное, теплое, с серебристым смехом на ухо и объятьями, и гордость в глазах мастера. И ему было легко — без боли, без ее постоянного напоминания о том, что он, к сожалению, волшебник.

А еще было внутри этой волны, с изнанки ее, пусто, глухо и так же холодно, как под звездами в стране ледяных великанов; во всем этом не было ни одной его, Нэтана, мысли, и если это и была его будущая жизнь, она была не более жизнью, чем то, что он подарил своему глиняному ворону — и что мог отобрать обратно, стоило лишь перестать поить того собственной кровью.

Утлая щепка из последних сил поплыла против течения — он знал, что должен был теперь любыми силами остановить начатое. Энквист была права: он не хотел стать — чем? Марионеткой? Куклой? Безвольной игрушкой, на время выставленной в чужое поле фигурой?

Смех повторился, но теперь он был еще холоднее, еще ближе, чем раньше, словно кто-то держал его за сердце, за душу: сама его магия, пусть и ослабленная проклятием, ощетинилась, как в детстве, в попытке защиты, неконтролируемой и слепой. Казалось, должен случиться взрыв, ледяные стены должны рассыпаться в прах от одного его отчаяния и ярости — но не произошло ничего. Точно также не смог он ни сдвинуться с места, ни даже оторвать взгляд от испещренного рунами камня — и не знал, успевает ли биться сердце и дышат ли легкие, или время здесь, в центре круга, течет по-иному?

Он понял, что все предосторожности были тщетны, что его магия бессильна — не потому, что слаба, но потому, что была сродни тому, кого пыталась остановить, и в конечном счете подчинялась вовсе не ему, Нэту Баркеру из Лютного переулка.

* * *

Семь из девяти крыс оставались еще живы в полночь; причины же смерти двух других, скорее всего, были просты и понятны. У одной, похоже, слишком слабое сердце, у другой аллергическая реакция на компонент, который легко вычислить, если конечно, не произойдет землетрясения, или фон в подземельях не будет загрязнен очередным экспериментом с некромантией и рунными кругами.

Подготовленный зверек лежал на спине, и длинный лысый хвостик безжизненно свисал с края стола.

Мастер зелий, даже наедине не закатывавший манжетов рубашки, аккуратно натянул длинные, плотные перчатки и взял скальпель. То, что большинство волшебников слыхом не слыхивало о туляремии и листериозе, еще не значило, что их не существовало в природе, или что волшебные крысы ими не болели.

Однако до цели донести скальпель он не успел — словно почуяв что-то, он вздрогнул и вернул его на стол, а потом также быстро выхватил палочку и вышел.

Несколькими этажами выше, в комнате, соединенной винтовой лестницей с кабинетом защиты от темных искусств, профессор защиты в задумчивости вынимал неподвижную левую руку из рукава, стоя перед зеркалом — но он замер и обернулся, услышав высокий неприятный свист. Один из приборов на его столе светился и вертелся, как юла. Почти мгновенно бывший аврор вправил руку обратно в рукав, проверил палочку в держателе и выскользнул за дверь.

* * *

Нэт думал, что был осторожен, что замыкая на себя самим собой созданный круг, получит еще одну страховку, в некотором роде аварийный портключ, который, если что, выдернет его из кошмара; но вместо того своими же руками построил себе ловушку. Его магия была вовсе не послушным потоком, который он мог направить, нет, она оказалась каплей в топившем его океане. И она не была им самим, не была его неотъемлемой частью — всем тем, во что он до сих пор верил. Она была ему чужой. Часы, дни, ночи, месяцы и годы, что он потратил, оттачивая мастерство, не стоили ничего рядом с этой простой правдой; и теперь он был побежден, потому что не знал ее раньше.

«Но голова-то у тебя осталась! И это твоя собственная голова, чьи бы бредовые приказы в ней не звучали!»

Глухой молот отбивал свое: «Имя! Имя! Имя!», словно не знал ничего другого, и какая-то часть Нэта понимала, что написать имя ему необходимо, так же необходимо, как дышать, чтобы продолжать жить.

Вот только... Разве нужно было ему дышать? Разве у него была кровь, разве у него вообще было тело? Может, и да, но сам он не был тем, что дышит, тем, что приковано к камню непонятной силой; он не был больше или меньше, слабее или сильнее, он не был даже песчинкой, он и мыслью не был, а ведь мысль, как известно, не принадлежит никакому пространству.

И его существо — мираж или недоказанное никому чудо, или попросту результат какой-то глобальной ошибки, потому что оно было невозможно, оно могло отрицать все, что выдавало себя за настоящее — разве оно могло иметь хоть какое-то имя?

Назвать имя? Право же, это был очень, очень странный приказ.

Рука, дрожащая, бледная, испачканная кровью, потянулась вперед и вправо, и вместо того, чтобы выписать косую наудиз, стерла выведенную мелом линию; ведь это был всего лишь мел, а не ледяная стена.

* * *

Мастер шел по чутью, а еще отмечая растущую пульсацию в руке, выше запястья, в том самом месте, что он вечно прятал под рукавом; и может быть поэтому, или потому, что лучше знал подземелья, он успел первым, и смог снять защиту с двери до того, как ее вообще увидел повернувший из-за угла аврор.

Дверь грохнула о стену, отметившись эхом в хрупком стекле витражей: сквозь застилающий глаза туман Нэт разглядел знакомую черную мантию. Он даже успел испытать странное облегчение до того, как с той же силой, что и дверь, впечатался в стену сам.

— Говорить буду я, — сказали ему тихо, пальцами-тисками сдавив плечо и тряхнув — и в эту же секунду в класс вошел еще один человек.