Манёвр (джен)

Телега меж тем свернула с дороги и покатила по укатанной грунтовой колее, по обеим сторонам которой стеной стоял сосновый бор. Воздух стал другим — густым, смолистым, непривычно чистым. Даже Машка, уловив знакомый запах, фыркнула и пошла резвее, словно чувствовала близость тёплой конюшни и овса.

— А скоро, дяденька? — снова спросил Тишка, на этот раз уже без надежды, просто чтобы разрядить тягучую тишину.

— А вон уже и крыша видна, — кивнул Анджей, высвобождая одну руку, чтобы указать вперёд сквозь деревья. — Вишь, малец, за поворотом? Во, потерпи малость.

Когда телега, наконец, остановилась у самого большого дома с крыльцом, Анджей тяжело слез на землю, потянулся и с привычной ласковостью похлопал Машку по крупу.

— Ну, родимая, приехали. Щас я тебя устрою.

Он обернулся к нерешительно слезающему Тишке и ткнул пальцем в сторону низкого бревенчатого здания с открытыми дверями, откуда доносилось дружелюбное ржание.

— Вишь конюшню? Подь туды, посиди на завалинке, я мигом. Самому тут шататься не след.

Пока Анджей распрягал лошадь, бормоча ей что-то под нос, Тишка сидел на тёплом бревне и украдкой наблюдал. Он видел, как дядька сноровисто снял с Машки сбрую и не просто отвёл лошадь в денник, а сразу взял с полки скребницу и щётку.

— Ну, натрудилась, матушка... Щас, потерпи малость, — ворчал под нос Анджей, счищая с боков Машки заскорузлую грязь. — Грязь-то сойдёт, шерсть заблестит... Чистой-то куда ловше.

Машка стояла с закрытыми глазами, лишь изредка вздрагивая кожей, явно наслаждаясь заботливым уходом. Тишка, привыкший видеть, как с животиной обращаются с бранью и палками, смотрел на эту неторопливую, почти нежную возню с тихим удивлением. Здесь всё было по-другому. Просто, привычно и по-хозяйски.

Насыпав лошади овса в ясли, Анджей уже собирался вести Тишку к начальству, но тут же вернулся и налил ей в корыто свежей воды.

Только убедившись, что Машка устроена со всеми удобствами, он вытер руки о штаны, взял толстую папку и направился к Тишке.

— Ну, пойдём, хлопче. Таперича твой черёд.

Он повёл Тишка к тому самому дому с крыльцом. Войдя в сени, Анджей снял шапку и постучал в первую же дверь.

— Александр Яковлевич, к вам! Мальца нового доставил! — громко сказал Анджей в приоткрытую дверь. Потом развернулся к Тишке и сунул ему в руки потрёпанную папку. — Держи, смотри не оброни. Тут, можно сказать, вся твоя жисть прописана.

* * *

Дверь открыл высокий мужчина. Густая, окладистая борода цвета спелой ржи обрамляла его лицо, а волнистые волосы, рыжевато-русые и длинные, почти до плеч, были зачёсаны назад, открывая необыкновенно высокий лоб. Его небольшие, глубоко посаженные глаза внимательно и устало смотрели на мальчика через круглые стёкла очков в тонкой металлической оправе. Когда он взял из рук Тишки папку, тот заметил его руки — крупные, с широкими ладонями и коротко остриженными ногтями, руки человека, не боящегося работы. Это был Александр Яковлевич Герд.

Герд внимательно посмотрел на нового воспитанника — на его всклокоченные волосы, впитавшую всю дорожную грязь рубаху, на заскорузлые, чёрные от копоти и пыли руки.

— Ну, здравствуй, Тихон, — сказал он мягко. — Первым делом — в баню. Пойдём.

Слово «баня» заставило Тишку внутренне сжаться. Он отступил на шаг, глаза его расширились от животного страха.

— Я не пойду! — вырвалось у него, голос сорвался на визг. — Я не буду! Я чистый!

Он привык, что его драли за уши и мыли разве что под уличным насосом летом, да и то силой. Мыться в четырёх стенах, раздеваться при чужих людях — это казалось ему унижением и пыткой.

— Силой тащить не станем, — спокойно ответил Герд, не делая резких движений. — Но оглянись на себя. Весь в дорожной пыли, будто мышь из норы. Чистота — не наказание, а закон для всех у нас. И потом... — он чуть склонился к мальчику, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — После бани полагается ужин. Гречневая каша с маслом, парная. С пылу, с жару.

Услышав про кашу, Тишка сглотнул слюну. Его желудок, пустой с самого утра, заурчал так, что стало слышно даже Герду. Тот чуть улыбнулся.

Страх перед баней начал медленно отступать перед извечным детским «хочу есть». Тишка исподлобья посмотрел на Герда, потом на свои грязные ногти, и, тяжело вздохнув, кивнул.

— Ну что ж, по рукам, значит? — Герд мягко подтолкнул Тишку в сторону двери. — Степан! — окликнул он, выходя на крыльцо. — Возьми нового, в баню сведи, да чтоб до скрипа!

Из-за угла дома вышел коренастый мужчина в простой холщовой рубахе, с добродушным обветренным лицом.

— Ага, понял, Александр Яковлевич. Пойдём, орёл, с дороги пыль смывать.

Баня стояла чуть поодаль, в глубине двора. Войдя внутрь, Тишка замер: было жарко, пахло берёзовым веником и дымом, а в углу стояла огромная деревянная кадка. Степан, не церемонясь, велел ему раздеться. Тишка, краснея и пятясь, стоял, но снять штаны на людях оказалось выше его сил. Он вцепился в верёвочку на поясе, упрямо мотая головой.

— Эх, малец, — вздохнул Степан, не сердясь. — Видали мы и не таких. Стыд — дело хорошее, а вот грязь — нет.

Он не стал силой стаскивать с мальчишки одежду. Вместо этого сходил к печке, где грелась вода, и взял чистые, хоть и заношенные, рубаху и штаны.

— Ладно, — сказал он, кладя одежду на лавку в стороне. — Сам не можешь, я помогу. Только смотреть не буду, честное слово. Повернись-ка к стенке. Я тебя со спины водой окачу, а ты в это время штаны скинешь. Рубаху потом сам справишь. Я к печке отойду, будто воды подогреваю. Договорились?

Тишка, всё ещё багровый от стыда, исподлобья посмотрел на банщика. В его голосе не было насмешки, только деловитое спокойствие. Медленно, недоверчиво, он повернулся лицом к бревенчатой стене.

— Ну, давай, — скомандовал Степан, стоя к нему спиной.

Тишка судорожно стянул штаны и прижался к стене, стараясь прикрыться висящей на нём рубахой.

— Готов? — спросил Степан, не оборачиваясь.

— Г-готов... — просипел Тишка.

Тёплый мощный поток хлестнул Тишке по спине и ногам. Он аж подпрыгнул от неожиданности и зашипел, как кот. Вода, стекая с него, была мутно-бурого цвета.

— Рубаху долой! — скомандовал Степан, и Тишка, уже не раздумывая, послушно сбросил с себя мокрую ткань.

Только тогда Степан обернулся, держа в руках щёлок и мочалку.

— Закрой глаза, крепись. Щипать будет, зато уж точно чистым будешь.

Он принялся энергично тереть худую спину Тишки. Сначала мальчик вздрагивал от каждого прикосновения, зубы у него стучали от страха и непривычной горячей воды. Но постепенно тепло проникло в кости, а грубые, но не злые руки Степана смыли с него не только грязь, но и часть усталости. Когда его окончательно намылили и окатили чистой водой, он стоял, поёживаясь, розовый и растерянный.

— Вот теперь — человек! — удовлетворённо заключил Степан, протягивая ему грубое, но чистое полотенце и сухую одежду. — Вытирайся, одевайся. А там, чистюля, и за едой.

В столовой, в большом светлом помещении с длинными столами, пахло тем самым, что обещал Герд, — гречневой кашей. Не пригорелой похлёбкой, а настоящей, рассыпчатой кашей, с луком и видимым-невидимым сливочным маслом, таявшим на её поверхности. И каждому дали по большому ломтю ржаного хлеба.

Тишка сел на краешек скамьи за одним из столов, сжав в руке ложку, и несколько секунд просто смотрел на тарелку, не веря своему счастью. Он чувствовал на себе любопытные взгляды.

— Эй, новенький, глазами есть не получится, щас муха в тарелку сядет, — раздался рядом хрипловатый голос.

Тишка вздрогнул и поднял глаза. Напротив него сидел долговязый паренёк лет пятнадцати, с острыми скулами и спокойными, немного насмешливыми глазами. Рядом с ним копошился вертлявый мальчишка лет десяти с веснушками по всему лицу, а слева, аккуратно положив ложку на край тарелки, сидел кареглазый мальчик, чересчур опрятный для этого места.

— Я Сёмка, — кивнул долговязый, разламывая свой хлеб. — А это Витька-стрекулист, — он ткнул большим пальцем в веснушчатого соседа, который тут же фыркнул.

— Сам стрекулист! Я ж не байстрюка подкинул, как некто!

— А это Сергей, — Семён проигнорировал вспышку, кивнув на опрятного мальчика. — Из благородных, поди. Наша «семья» тут, в шестом домике. Ты, выходит, к нам. С башкой-то как?

— К… куда? — растерянно пробормотал Тишка, машинально потрогав свою свежевымытую голову.

— В семью, — степенно пояснил Сергей. Говорил он чётко, без простонародных «-та» и «-сь», но без заносчивости. — Нас тут человек восемь в домике. Живём сами, дядька Федот Игнатьевич за нами присматривает. Он у нас отставной унтер-офицер.

— Утром в школе мозги пудрить будешь, потом в мастерской горбатиться, — без умолку тараторил Витька, размахивая ложкой. — А вечером свои порядки: полы драить, картошку чистить, дрова таскать… Всё по очереди! У нас, брат, не кабак, тут дисциплина!

— Витька, замолчи, щебечешь попусту, — буркнул Семён. — Вишь, человек есть хочет. Жри, новенький, не слушай этого пустоплета.

Ошеломлённый Тишка молча кивнул. Он украдкой разглядывал своих будущих товарищей. Семён, с его рубцами на костяшках пальцев и холодноватым взглядом, казался тем, кто «мокрое дело делал» — такие иногда попадались на Сенном. Витька был похож на него самого, только удачливее — типичный воришка-беспризорник. А вот Сергей... Он был другим. Слишком прямая спина, слишком чистые руки. Словно он попал сюда из какой-то другой, незнакомой Тишке жизни.

Осторожно зачерпнув первую ложку каши, Тишка понёс её ко рту. Это был самый вкусный ужин в его жизни.

— С… спасибо, — тихо выдохнул он, обращаясь ко всем троим.

— Не за что, — отозвался Сергей.

— Ешь, пока дают, — практичным тоном добавил Семён.

— А то старшие слопают! — подхватил Витька.

Впервые за долгие месяцы Тишка был сыт, чист и находился под крышей, где на него не кричали. А в углу столовой, наблюдая за ним, стоял Александр Яковлевич. Увидев, как мальчик, наконец, разжимается, он тихо кивнул самому себе и вышел. Первый шаг был сделан.