Цена чести (джен)

Их жизнь спустя два года после того визита обрела новый — уверенный, наполненный и выверенный ритм. Он был похож на звон качественной стали: чёткий, ясный и незыблемый. Имя Эрланда стало в их доме почти волшебным словом, символом поворота к лучшему.

Дом преобразился. Теперь он пах не только хлебом и дымом, но и свежим деревом новых крепких ставен, и воском, которым Ингрид натирала массивный дубовый стол. Старый шаткий стол ушёл в прошлое. На кровати лежало стёганое одеяло, набитое лучшей шерстью. Оно было тёплым и невероятно мягким. По вечерам Ингрид, укутавшись в него, с тихой, глубокой благодарностью прислушивалась к доносящемуся из кузницы ровному гулу — прочному фундаменту их нового благополучия.

Он теперь работал больше. Его молот, не умолкая, отбивал чеканный ритм с рассвета до глубокой ночи. Физически он был рядом, за стеной, но мыслями и духом — в царстве раскалённого металла. Он мог прийти на ужин, пропотевший, покрытый тонкой металлической пылью, быстро съесть свою порцию и, кивнув, снова раствориться в кузнице, оставив после себя лишь кружку с недопитым чаем и лёгкое облако запаха угля и пота.

Иногда по вечерам Ингрид и Сигрид сидели вдвоём у очага. Дочка читала по слогам, а мать слушала — одним ухом ловя её старательное «а-з-бу-ка», другим — приглушённые удары молота за стеной. Он был так близко, что они слышали каждый звук его труда, и в то же время бесконечно далеко, в мире, куда им не было хода.

Но это не была забывчивость или равнодушие. Это была сосредоточенность оленя, несущего на рогах драгоценный груз. Каждую усталость, каждый пропущенный вечер у очага он молча искупал щедрыми, продуманными подарками.

Для Ингрид он однажды принёс набор тончайших игл из белого металла и мотки шёлка таких цветов, что они казались вобравшими всё летнее небо Скайрима. Он ничего не сказал, только поставил свёрток на стол и провёл рукой по её волосам. На следующее утро во дворе появились две новые грядки под травы, огороженные ровными дубовыми досками.

Сигрид он баловал иначе. Её комната наполнялась диковинками, которые Эрланд привозил из своих поездок: резная свистулька из Морровинда, поющая на ветру, как неведомая птица; крошечная стеклянная фигурка снежного саблезуба, такая искусная, что казалось, вот-вот оживёт; коробочка с засахаренными ягодами, пахнущими солнцем и дальними лугами.

Хотя его стул у очага часто пустовал, а обещание сходить на озеро откладывалось снова и снова, его присутствие ощущалось в каждом уголке дома. В прочности новой кровли, не протекавшей во время ливня; в обильной еде на столе; в тёплых платьях Ингрид; в сияющих глазах Сигрид, разворачивающей очередной подарок.

Они по нему скучали. Тихая грусть по его обществу иногда ложилась на вечерний дом, как лёгкая дымка. Но это была светлая, терпеливая тоска. Они видели, как он горит своей работой, и понимали: каждый удар молота — это не просто звон металла. Это кирпичик в фундаменте их будущего. И то будущее, что он ковал своими руками, становилось всё надёжнее с каждым днём.

* * *

Но однажды их выверенный ритм нарушился.

В кузницу вошёл не Эрланд и не его вежливые гонцы. Дверь отворил мужчина в потёртой, измазанной дорожной грязью коже, с лицом, иссечённым старыми шрамами. Его быстрый, колючий взгляд скользнул по мастерской, словно выискивая что-то ценное. От него пахло потом, дешёвым элем и недобрым делом.

— Мне нужен клинок, — хрипло сказал он, голосом, похожим на скрип ржавых петель. — Добрый, тяжёлый. Чтобы кости рубил без зазубрин. И без лишних вопросов.

Кузнец, не отрываясь от полировки эфеса меча, медленно поднял на него глаза. Он видел таких: не солдат, не охранников, не путешественников. В их глазах горел особый, липкий огонёк, рождённый чужим страхом и наживой.

— У меня мастерская, а не арсенал для сомнительных дел, — ровно сказал он, откладывая тряпицу.

— Я щедро заплачу. — Бандит бросил на верстак кошель. Септимы звякнули, и в их меди слышался не пот и жар горна, а чужая боль и страх.

Кузнец даже не взглянул на монеты. Его взгляд стал твёрдым, как обух молота.

— Нет. Мои клинки созданы, чтобы защищать, а не отнимать. Я не стану брать на себя твою кровь. Уходи.

Тишина натянулась, как тетива. Мужчина чуть подался вперёд, пальцы его дрогнули, будто искали рукоять ножа.

Но кузнец стоял спокойно, только чуть изменив стойку. Его взгляд говорил сам за себя: «Попробуй».

Бандит выдержал секунду, две — и сдался. Резко выхватил кошель, плюнул на пол и ушёл, громко хлопнув дверью.

Кузнец ещё долго стоял неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам. Потом, словно смывая с себя тень этой встречи,провёл ладонью по краю горна, чувствуя остаточное тепло золы.

Первый удар молота после той сцены прозвучал особенно чисто — будто он выковал не просто сталь, а новую черту на границе своей чести.

* * *

Спустя несколько дней дверь снова открылась — но теперь всё было иначе.

На пороге стоял молодой мужчина в крепкой походной коже, с открытым загорелым лицом. Его плащ был запылён дорогой, но покрой выдавал качество. У пояса висел аккуратный, практичный кинжал. Он пах солнцем, лошадьми и дальним ветром.

— Мир вашему дому, мастер, — ясно сказал он. — Я Хьялмар. Из отряда Эрланда.

Кузнец поднял голову; на его лице впервые за долгое время мелькнула живая заинтересованность.

— С ним всё в порядке?

— Лучше не бывает, — улыбнулся воин. — Благодаря вашим доспехам. Но у меня беда. Меч сломался в стычке с орком. — Он развернул свёрток, показывая сломанную сталь. — Эрланд сказал: если что случится с оружием — приходить только к вам.

Кузнец внимательно осмотрел клинок, провёл пальцем по излому.

— Сталь устала, — заключил он. — Служила долго. Починить нельзя, но я выкую новый.

Хьялмар облегчённо улыбнулся.

— Такой же. Только если это возможно, чуть легче у гарды?

— Будет сделано. Приходи через три дня.

Когда Хьялмар ушёл, кузнец задержался над обломками меча. Это была просьба честного воина, а не отребья. Эту работу он мог делать с чистым сердцем, вкладывая всё своё умение.

* * *

Поздним вечером, когда Ингрид и Сигрид уже спали, кузнец приводил в порядок инструменты. Его взгляд упал на стеклянную фигурку снежного саблезуба — первый подарок Эрланда. Он взял её, ощутил прохладу стекла… и вдруг вспомнил.

Тот бандит.

У него на поясе была медная пряжка в виде волчьей головы.

Точно такая же, как у Хьялмара.

И у бородача, привозившего предоплату.

Совпадение?

Он медленно поставил фигурку на место и вышел на порог. Вечерний воздух был холодным, но голова его была горячей.

Два человека.

Один — честный воин.

Другой — разложившийся изнутри бандит.

И оба — из окружения Эрланда.

Кто он, на самом деле?

Какие люди ходят под его знаменем?

Собирает ли он и пшеницу, и плевелы — или его дела требуют и тех, и других?

Горн погас, и тишина наполнила кузницу. Впервые за два года прочный мир, который он ковал собственными руками, дал тонкую трещину.

Словно на идеально отполированной стали он нащупал невидимую раковину — крошечную, но судьбоносную.

Он ещё долго стоял на пороге, всматриваясь в темноту — не в поисках опасности, а скорее пытаясь услышать собственные мысли. Потом медленно закрыл дверь и поднялся в дом. Ингрид уже почти спала, укрывшись своим тёплым новым одеялом, но когда он тихо опустился на край кровати, она приоткрыла глаза.

— Ты поздно… — сказала она сонно, но ласково.

— Работы было много, — он провёл ладонью по её плечу и замолчал, будто взвешивая слова. — И… мыслей тоже.

Ингрид, не полностью проснувшись, чуть повернулась к нему.

— Плохих?

Он покачал головой.

— Скорее… странных. Сегодня вспомнил одного человека. Приходил недавно — неприятный тип. А потом увидел у Хьялмара такую же пряжку. Вроде мелочь, а сердце царапнуло.

Она приподнялась на локте, коснулась его лица кончиками пальцев.

— Ты всегда замечаешь слишком много. Это хорошо — так ты защищаешь нас. Но, любимый… не позволяй чужим теням жить в твоей голове.

Он тихо усмехнулся, уткнувшись лбом в её ладонь.

— Да, ты права. Устал, наверное. Просто совпадение.

— Конечно совпадение, — Ингрид улыбнулась мягко и уверенно. — Ты бы почувствовал, если бы было иначе.

Он выдохнул, словно сбрасывая с плеч ненужный груз, лёг рядом и обнял её одной сильной рукой. И впервые за вечер почувствовал, что мысли перестали шуметь.

— С тобой… всегда спокойнее, — прошептал он в её волосы.

Она лишь потёрлась щекой о его плечо и закрыла глаза.

И дом снова стал тихим, тёплым и мирным.

Таким, каким он должен был быть.