Манёвр (джен)

Их дом, шестой по счёту, стоял чуть в стороне, под сенью разлапистой ели. Свежие конопатки из мха желтели между брёвнами, а ставни были выкрашены зелёной краской. Над дверью висел фанерный щит с аккуратно выведенной цифрой «6». Из трубы медленно вился дымок, придавая строению удивительно домашний вид.

Войдя внутрь после ужина, Тишка замер на пороге. Его обдало волной непривычных запахов — тёплого дерева, хвои, щей и ещё чего-то простого, домашнего. В горнице, несмотря на сумерки, было светло — на столе горела керосиновая лампа, отбрасывая трепетные тени на стены. Четыре двухэтажные кровати, аккуратно заправленные, стояли вдоль стен. В углу массивная русская печь с лежанкой излучала сухое тепло.

— Ну, новоприбывший, обозревай свои хоромы, — раздался за спиной хриплый голос Семёна. — Вон та койка, в углу, твоя. С Митькой-Молчуном соседствовать будешь. А там, на втором ярусе, Лёшка-поповенок пристроился, из семинаристов он.

Тишка робко подошёл к указанной кровати. Ему выдали грубый, но чистый тюфяк, набитый соломой, и такое же одеяло. Сидя на своём новом месте, он сжимал руками край матраса, чувствуя его шершавую ткань. У него было место. Свое. Постоянное. От этой мысли ком подкатывал к горлу, и он отчаянно глотал его.

В это время дядька Федот Игнатьевич — невысокий, коренастый, с седыми усами и выправкой, выдававшей в нём старого служаку — вывесил на стену график дежурств. Взгляд его остановился на Тишке.

— Завтра, новобранец, с Егором за водой, — коротко бросил он. — Подъём в шесть. Опоздаешь — весь домик без умывания останется. У нас, брат, не богоугодное заведение, а трудовой артель. Всяк должен тянуть лямку.

Когда сумерки сгустились, Федот Игнатьевич, кряхтя, уселся на свою походную кровать у печи и достал из-под подушки потрёпанную книгу.

— Ну-с, продолжим, — откашлялся он, надевая на нос очки. — «Капитанская дочка», глава вторая...

В домике воцарилась тишина. Он читал медленно, внятно, с таким чувством, что перед глазами слушателей вставали и заснеженные степи, и буран. Даже непоседливый Витька замер. Тишка, прижавшись к стене, слушал, затаив дыхание. Эти странные истории были волшебством — они переносили его далеко от этих стен.

После чтения наступало время «свечки».

— Ну что, — обращался Федот Игнатьевич ко всем, снимая очки. — Кто что скажет о прошедшем дне? Кого обидел? Кому помог? Без лукавства.

Семён, как старший, начинал первым:

— Дров привезли, печь истопили. Витьку от работы отвлекал — получил втык, за дело. Больше вспоминать неча.

— А я Мишке с арифметикой помогал, — докладывал Сергей. — У него хорошо получается.

— Я на кухне картошку чистил, — добавлял Егор. — Повар похвалил, сказал, мало отходов.

— А я латинские склонения повторял, — тихо, но внятно произнёс Лёшка с верхней полки. — Семён сказал, без толку это, а по-моему, пригодится.

Даже Митька-Молчун, когда до него доходила очередь, показывал пальцем на того, кому подавал в течение дня рукавицы.

Тишка в первый вечер лишь молча слушал, удивляясь этому странному ритуалу, где каждый имел свой голос.

Перед самым сном Федот Игнатьевич обошёл все кровати. Остановившись перед Тишкой, он внимательно посмотрел на него своими выцветшими глазами.

— Ну что, выживешь? — спросил он неожиданно мягко.

Тишка сглотнул и кивнул.

— То-то, — хмыкнул отставной унтер-офицер. — Спи. Завтра трудный день будет.

Когда лампу погасили, Тишка долго лежал в темноте, слушая непривычные звуки.