Северус и Стратегия (джен)

Джеймсу первое время было откровенно скучно без Сириуса. Как ни крути, он вырос в аристократической семье, и пусть его отец тяготел к «светлой» стороне магического общества, плебейские привычки Гриффиндора всё равно резали ему глаз. В гостиной факультета вечно кто-то орал, спорил, швырялся подушками, запускал друг в друга безобидные, но шумные чары — искры с треском разлетались под потолком, ковры вспухали волнами от неудачных заклинаний, а портреты на стенах бурчали, требуя тишины.

После того как Сириуса перевели в Дурмстранг, он поначалу держался в стороне: сидел у камина, лениво вертел в пальцах палочку, наблюдал, как его будущие однокурсники меряются удалью, силой заклинаний и громкостью смеха. Всё это выглядело чересчур прямолинейно, почти грубо. В доме Поттеров умели шуметь не меньше, но даже веселье там имело свои негласные рамки.

Однако Гриффиндор брал не изяществом, а напором, и постепенно Джеймс втянулся: стал участвовать в шумных перепалках, смеяться над откровенно грубыми шутками, не отшатываться от игрушек-перделок и навозных бомб и толкать плечом слизеринцев в поношенных мантиях.

Он быстро усвоил местные правила: не быть занудой, держать удар — и магический, и словесный, не стесняться громкого смеха и не жаловаться на синяки. Аристократический лоск обтесался о грубый камень факультетской жизни, и довольно скоро Джеймс уже ничем не выделялся среди «своих» — разве что ухмылкой, в которой всё ещё проскальзывала привычка быть первым.

Он несколько раз пытался произвести впечатление на Лили — то ловил её после занятий, то «случайно» оказывался рядом в библиотеке, то предлагал показать короткий путь через галерею движущихся лестниц. Но Лили всё время куда-то спешила: то в лабораторию зелий, то в библиотеку, то на консультацию к Флитвику. Она вежливо кивала ему, коротко отвечала и тут же снова уходила. В конце концов Джеймс решил зайти с другой стороны и, упросив Флитвика, записался в рейвенкловскую группу по зельям.

Он появился в лаборатории с привычной лёгкой улыбкой, уверенный, что обаяние и немного шума откроют ему любые двери. В помещении было душно, пахло сушёной полынью и чем-то перечным; над столами тихо покачивались колбы с полупрозрачными настоями, а защитные чары на каменных плитах едва заметно мерцали, удерживая пар от зелий внутри рабочих зон.

— Ну что, гении, спасайте беднягу-гриффиндорца, — весело бросил Джеймс, оглядываясь по сторонам. — А то я как задену сдуру локтем что-то не то — и всё взорвётся.

Один из старшекурсников, суховатого сложения, с тенью недосыпа под глазами, уточнил, не отрываясь от расчётов:

— Ты по делу или потрепаться пришёл? Хорн, через семь минут надо проверить температуру на третьем котле.

Другая девушка подвинула ему поднос с мерными ложками и ровно сказала:

— Если хочешь помочь, начни с калибровки стекла. Вот инструкция. Не перепутай шкалы.

Третий, погружённый в собственные записи, даже не поднял головы:

— Пожалуйста, потише. У нас тут нестабильный состав, он реагирует на вибрации.

Там была и Лили: склонившись над котлом, она аккуратно помешивала густеющий настой серебряной палочкой. Лили мельком взглянула на Джеймса, кивнула ему и сказала, не отрываясь от процесса:

— О, привет. Если хочешь остаться, надень защитную маску и перчатки. Здесь бывают едкие парЫ.

Красавица Пандора Стэмп, девушка Ксено Лавгуда, оторвалась от своего котла и с любопытством посмотрела на Джеймса. Её длинные светлые волосы были собраны кое-как, в них застряли блёстки от случайно лопнувшего пузырька, а в глазах светилось странноватое, рассеянное внимание.

— Ты здесь не ради зелий, — сказала она вдруг задумчиво. — Ты пришёл, потому что рядом с кем-то в этой комнате твои мысли бегут быстрее, чем ты сам. Так бывает, когда путают интерес с направлением.

И опять стало тихо: слышалось только бульканье колб да мягкое поскрипывание мерцающих защитных чар. Джеймс открыл рот, потом закрыл — и понял, что сказать ему нечего. Он растерянно оглянулся. Никто не смеялся, не подхватывал его тон и не обращал внимания на попытки «завести компанию». Его обаянию, обычно работавшему безотказно, здесь просто не за что было зацепиться.

Вдруг по лаборатории прокатилась тихая волна возбуждения. Кто-то резко вдохнул, кто-то отложил перо, и все, как по команде, повернулись к дальнему столу. Над маленьким флаконом, который один из рейвенкловцев держал на весу, медленно поднималось бледное зеленое облачко. Оно было едва заметным, почти прозрачным, но двигалось неправильно: не рассеивалось, как пар, а сворачивалось в тонкие спирали, будто раздумывало, куда течь дальше. В воздухе тут же появился горьковато-металлический привкус, защекотало в носу, и защитные руны на краях стола отозвались слабым серебристым мерцанием, фиксируя выброс. Мальчик с флаконом побледнел, но руки держал ровно: при таких реакциях главное — не дёрнуться.

— Есть, пошло! — сказал суховатый старшекурсник, и вновь воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая только мерным бульканьем котлов и едва слышным шорохом пергамента, на который поспешно заносили показания.

Джеймс фыркнул, на мгновение представив, как швыряет во флакон с облачком что-нибудь совершенно неподходящее — например, грязный носок из гриффиндорской спальни — просто чтобы посмотреть на лица этих рейвенкловских зануд. Мысль была соблазнительной, почти автоматической. Но тут же в памяти всплыл Кормак Макфи с его добродушной угрозой «пустить его на колбасу вместо кабана», если он ещё раз полезет раздражать рейвенкловцев.

Постояв ещё минуту под тихое бульканье зелий и шелест пергамента, он понял, что в этой комнате его привычный набор приёмов не работает. Здесь ценили не шутки, не громкость и не эффектные жесты, а точность, концентрацию и умение работать. Он неловко почесал затылок, пробормотал что-то вроде «ладно, не буду отвлекать» и вышел, оставив за спиной ровный, почти медитативный ритм работы Воронов.

* * *

В гриффиндорской гостиной было жарко — от камина, от сотни голосов, от постоянного движения. Кто-то громко спорил о квиддиче, размахивая руками так, что с полок сыпалась пыль. Кто-то запускал друг в друга хлопушки, и под потолком то и дело расцветали оглушительные вспышки красных и золотых искр. Старый гобелен с изображением какого-то заслуженного волшебника ворчал, требуя прекратить «эти безобразия», но его давно перестали слушать.

Первокурсники мерились, у кого громче хлопнет очередная игрушечная бомба; старшекурсники азартно обсуждали, кому из слизеринцев влетит на следующей неделе. В воздухе висел запах дыма и подгоревших сладостей — последствие неудачного эксперимента с самонагревающимся сахаром и сливочным пивом. Камин время от времени выплёвывал искры, которые тут же гасли, разбиваясь о защитные чары, едва заметно дрожащие под потолком.

Джеймс на секунду застыл на пороге. Его тут же заметили, обрадовались, хлопнули по плечу, сунули в руку кружку с чем-то горячим и пахнущим корицей и хмелем, кто-то крикнул:

— О, Поттер, ты вовремя! Тут такое творится — закачаешься!

Он машинально улыбнулся и сделал глоток. В этом шуме было что-то привычное и даже уютное — грубоватое, прямолинейное, без полутонов. Здесь не спрашивали, зачем ты пришёл и по делу ли ты тут. Здесь ценили присутствие, громкость и готовность ввязаться в любой переполох.

И всё же на мгновение ему вспомнилась рейвенкловская лаборатория: ровный свет чар над столами, тихое бульканье котлов, сосредоточенные лица. Мысль мелькнула и тут же растворилась в общем гуле. В Гриффиндоре долго думать не было принято — здесь предпочитали действовать сразу.