Кот девочки-волшебницы (джен)

В квартире Норилкиных было шумно и весело; обычно сторонившаяся людей Даша охотно приняла участие в последних приготовлениях к застолью, пока дожидалась возвращения Сони из её комнаты. На кухне разобрали стол-книжку, накрыли её хрустящей белоснежной скатертью. "Соня сама отгладила! Никогда не понимала людей, которые застилают праздничный стол мятой скатертью!" — воскликнула Сонина мама.

Тут Даша задумалась: а есть ли у них с отцом дома хоть какая-нибудь скатерть?.. Мелькнуло полузабытое воспоминание из раннего детства: что-то белое с розочками на столе, запах компота, мама строгим и внимательным взглядом голубых глаз окидывает комнату... Но тут Даше стало не до копания в недрах памяти: младшие братья Сони тут же спрятались под столом и принялись играть в танк, не обращая внимания на хлопоты взрослых вокруг. На столе бережно расставили тарелки — белоснежные, с рисунком из незабудок и серебристым ободком.

— Этот сервиз нам подарили на свадьбу, — сказала Сонина мама и кивнула на её с мужем свадебную фотографию, примостившуюся на полочке неподалёку. Круглое лицо Сониной мамы озарила улыбка: видно, ей, в отличие от большинства, вспоминать свою свадьбу было приятно. Фотография была не то чтобы очень качественная, и платье у невесты было совсем простенькое, а букет состоял всего из трёх розовых гвоздик. Но молодожёны выглядели весёлыми и довольными, и смотреть на них было одно удовольствие. Даша снова задумалась: а где свадебные фотографии её родителей? После смерти матери отец убрал все её вещи в шкафы и на антресоли. Ему больно было смотреть...

— А этот набор ложек и вилок нам тоже подарили на свадьбу, — продолжала рассказывать Сонина мама, протягивая Даше вилки, чтобы она разложила их рядом с тарелками. Было что-то такое приятное и уютное в том, чтобы участвовать в таких хлопотах. Даше казалось, что она знает Норилкиных всю жизнь.

Вот на столе уже красовалась салфетница, почётные места заняли большие салатники с какими-то салатами, названия которых Даша и не знала. От картофельного пюре шёл тёплый пар, а котлетки с подливкой источали очень аппетитный аромат.

На эти ароматы уже соизволил показаться Саша, тот самый старший брат, сдающий ЕГЭ. Степень его замученности можно было оценить по глубине фиолетовых кругов у него под глазами. Перебрасываясь шутками, все уселись за стол и принялись ждать.

Наконец в дверном проёме показалась Соня в своём новом платье: точно картина в раме.

— Ого, — не думая выпалила Даша, — а говорила, никудышная!

— И ты ещё покупать отказывалась, — добавила не без гордости мать.

— Да ладно вам, — совсем смутилась Соня. Впрочем, по ней было видно, что в душе ей всё же приятна похвала.

Праздничный наряд очень шёл Соне: небесно-голубое платье окутывало её мягкую фигуру нежным облачком, красиво и грациозно ложились складки запашного лифа. Пышные рукава из полупрозрачной ткани, более лёгкой, чем само платье, придавали облику Сони такую воздушность, что казалось, именинница вот-вот взлетит, как фея, на невидимых крылышках. На фоне полутёмного коридора Соня была словно лучик голубоватого света.

— Покрой "халатиком", последняя мода, верно? — обратилась к Даше Сонина мама, и гостье осталось только кивнуть: не объяснять же, что она в моде не спец.

Соня тихо вздохнула и как-то бочком прошла в комнату.

— Ну-ка, покружись! — велела ей мама.

Соня бросила на неё жалостный взор, а потом опустила ресницы, вздохнула — и на диво грациозно крутанулась на месте, демонстрируя свой наряд во всей красе. Потом остановилась, кончиками пальцев разгладила ткань юбки и, краснея, подняла на присутствующих смущённый и всё же сияющий взор.

Правда, несмотря на всю красоту праздничного платья, всё же заметно было, что в нём Соне некомфортно. Усевшись за стол, она всё время пыталась закутаться поплотнее в своё "платье халатиком по последней моде".

— Соня, это не тёплый зимний халат, это нарядное платье! Выпрямись и расправь плечи! — выговаривала ей мать.

В руках Соня по-прежнему сжимала вручённый ей ранее разноцветный клубок. Странное дело, но вопреки всем опасениям Даши, Соне и вправду приглянулся этот подарок. Лишь уже за столом она рассказала подруге, отчего при одном виде клубка на устах её расцвела такая тёплая улыбка.

— Нам про этот клубок раньше часто бабушка рассказывала. Мы к ней каждое лето ездим в деревню. С её слов, в давние времена именно такую нить, вот точь-в-точь такую же, спряла наша пра-пра-пра... словом, ты поняла... бабушка, простая крестьянка, для своего суженого, когда тот собрался в город на заработки. Спряла волшебную нить путеводную, скатала в клубочек и отдала ему. Чтобы он всегда мог найти верный путь. А суженый всё равно где-то в городе потерялся вместе с клубком, а ей тогда пришлось выйти за другого. Пропала вся её тяжёлая работа впустую. Такая вот печальная легенда.

Соня при этих словах грустно вздохнула.

— А теперь вот снова нашёлся клубочек. Знаешь, я верю — тот самый. Не знаю, как ты этот клубок отыскала, но спасибо большое.

Даша при этих словах лишь покачала головой. “Вот уж правда Сергей Романович всё предусмотрел”, — только и подумала она. Ей также вспомнились невольно слова старика Антуана. Тот сказал, что клубок достался ему от разорившегося купца, бросившего свою невесту. "И поделом ему", — закончил он тогда свой рассказ с гнусной ухмылкой.

Мама Сони всё время старательно ухаживала за дочкой и за гостьей, переживала, что Соня мало ест. То и дело её внимание обращалось и на Дашу.

— Ещё салатика? А пюрешки добавочки? Подливки ложечку... котлетку... какая хорошая девочка! Соня, вот с кого надо пример брать! — причитала она. — А то ешь как птичка! А вот Даша молодец... — и, видимо, поняв, что перегнула палку и Даше неловко, Сонина мама перевела разговор в другое русло: — А у тебя, Даша, наверное, тоже есть ещё братья? Или сёстры? Сколько вас? Младшие или старшие?

Соня втянула голову в плечи.

— У меня… у меня только папа, — неловко сказала Даша.

— А… — остановилась на мгновение мама, — ну папа — это тоже дело хорошее, уже есть кому позаботиться, — тут же, как ни в чём не бывало, продолжила она. — Ну ты ешь, ешь, Соня, чего ты.

В один момент Даша заметила, как пристально Тимофей на Соню смотрит, ещё с того самого момента, как она покружилась в своём новом платье. Взгляд у кота был, не в пример обычно такому насмешливому и язвительному ему, серьёзный и какой-то... задумчивый, что ли.

— Эй, ты чего! — полушёпотом бросила ему Даша.

Тимофей вздрогнул и как будто только теперь вспомнил, где находится.

— Да так... неважно... — неопределённо пробормотал он. — Просто вспомнил... очень уж эта твоя Соня похожа на... не парься, короче.

Даша только пожала плечами. Давить на Тимофея с расспросами было бесполезно: если он не хотел чего-то рассказывать, то молчал, как партизан на допросе, до самого конца, и хоть ты тресни. Хотя, сказать по правде, ей жутко было интересно, кого вдруг Соня так сильно напомнила коту.

За другим концом стола папа Сони продолжал рассказывать сыновьям про свои дела на работе, про что-то ещё. Даша совсем не вслушивалась в то, о чём они говорили, но краем уха всё же улавливала сказанное. Началось всё с пересказа истории с лифтом, загадочных происшествий, потом упоминалась какая-то путаная история с двумя домами, один из которых предполагалось сделать студенческим общежитием, пока работу над зданием окончательно не забросили.

— А дядя Миша говорит, что это всё Домовой шалит, — сказал вдруг один из младших братьев, — и лифт сломал, и инструменты покрал, и ваще!

— Ты бы больше его слушал, у этого деда давно уже деменция началась, — поморщился старший брат Саша.

— Дядя Миша — это дворник наш, — пояснила Даше Соня, — он на взрослых вечно ругается, любит только детей и собак. Сене давно уже говорили от него держаться подальше, а он не слушает, — вздохнула она.

— А, это тот хмурый дед с дворняжкой, что ли? — Даша сразу вспомнила дворника, шуганувшего её у подъезда.

— Этот чокнутый вечно детям лапшу на уши вешает, а они ведутся, — добавил Саша.

— И всё равно во всём виноват Домовой, — не унимался маленький Сеня.

— Домовой? — задумалась тут Даша. — Как в советском мультике, что ли? Коротышка такой? Чего же его бояться? — она мрачно усмехнулась. — Его же в два счёта прихлопнуть можно.

Она втайне от всех сунула руку в примостившуюся рядом со стулом сумочку и нащупала на её дне волчий оберег. “Я-то думала, это что-то серьёзное, чудище там какое-нибудь или призрак! — подумала она, крепко сжимая оберег в руке. — А это!.. пустяки".

— Эх, когда уже эти в муниципальном управлении разберутся, — продолжал прерванную было мысль папа, — это здание так и стоит заброшенным, мхом покрывается. Если бы только мхом! Там чуть ли не притон. Бомжи там ночуют, костры палят, пока пожар не устроили. Подростки лазают. А ведь могло бы быть такое хорошее место — студенческое общежитие, — и он сентиментально улыбнулся, — эх, как вспомню... какая у нас была дружная группа, как мы собирались в общаге, ходили в походы, соревнования студенческие выигрывали! Всё-таки нет ничего лучше для молодёжи, чем в студенческие годы учиться самостоятельности, жить в общежитии, расправлять крылья... мы раньше...

— Раньше, раньше... — вздохнула его жена и тут же перешла в наступление: — Теперь совсем другое время. И общежития не такие, как в нашей юности. Да и тогда, если уж вспоминать, всякое было. Общая кухня, бр-р! А соседки по комнате... как они только себя не вели уже тогда! А уж сейчас! Нет, если студент способный, собирается всерьёз получать образование, то ему необходимо жить дома, с родными. Чтобы все силы и всё внимание отдавать учёбе и не думать, что кто-то стащит всю твою еду из холодильника, чтоб не занимать очередь в душ и вообще не думать о быте!

Взгляды родителей скрестились на Саше, и тот угрюмо уткнулся носом в тарелку. Соня взглянула на него с глубоким сочувствием, а младшие братья — не без любопытства.

— А я уверен, — сказал отец семейства, — что наш сын достаточно умный и способный, чтобы выучиться и позаботиться о себе. И отстоять свои права в общаге. Надо уметь стоять за себя, нечего держать молодёжь в вате.

— Не "в вате", — возразила мама, — а в нормальных здоровых условиях. И, кстати, хоть наш вуз и не отремонтировал ещё здание общежития, но я слышала — этот вопрос решается. И, главное, преподаватели у нас в Вещтице очень хорошие, сильные.

— Не спорю, — кивнул папа, — я знаком с некоторыми из тех, кто там работает. И всё-таки... это Вещтиц. Хотя... если...

— Да не хочу я в Вещтице поступать! — возмутился наконец Саша. — Сдался он мне. У меня общество и история в кармане, мне бы ещё матешу нормально сдать, тогда точно пройду в... ну, куда мы обсуждали.

Видимо, Саша, как и многие абитуриенты, не желал раскрывать тайну — в какой именно вуз собрался поступать. То ли мечты у него были слишком дерзкие, то ли суеверие какое заставляло хранить секрет.

— Уверена, Сашенька, ты поступишь в Москву, — вдруг поддержала сына мать, — разве может быть в общежитии нормальная учёба. Будут там постоянно мешать, придётся в библиотеке до ночи сидеть, заниматься... Нет, если не дома, то в Москву — обязательно! Там тётя Настя живёт, она уже согласилась в случае чего приютить на время, она и накормит, — над столом при этих словах пронеслись ехидные смешки, — приютит, а если заболеет, так нормально присмотрит, — снова смешки. — Родной человек, всяко лучше всех этих худо-врачей!

— Тётя Настя очень добрая, но ужасно мнительная, — пояснила вполголоса Соня Даше, которая уже начала непонимающе оглядываться на смеющихся от чего-то родственников, — при малейшем чихе человека заживо похоронит. И готовит она… — Соня запнулась, боясь сказать дурное, — сомнительно.

— Да что вы привязались! — недовольно воскликнул Саша. — Сам разберусь, куда мне переезжать. Может, я вообще в Питер собираюсь, или там… в Казань!

Так и продолжалось дальше обсуждение. И вот что странно, хотя праздник вроде был Сонин, после череды дежурных поздравлений всё обсуждение переключилось полностью на Сашу, на его проблемы с ЕГЭ да готовящимся переездом. Про Соню в какой-то момент все совсем забыли. И сама она на глазах у Даши будто бы становилась всё меньше и меньше, куда-то пропадала, всё больше закутывалась в платье, вжималась в спинку стула, словно она и вовсе не человек, а чья-то крохотная незаметная тень. Пока вдруг…

— Эй, смотри! — воскликнул Тимофей.

Но Даше не требовался кошачий оклик. Она резко вскочила из-за стола, стоило ей лишь заприметить чью-то юркую маленькую тень, с противным смешком пробежавшую прямо мимо праздничного стола. И только-только она вскочила, как тут же под недовольные охи и ахи празднующих вырубился свет во всей квартире.

— Опять полетели пробки, да сколько ж можно! — недовольно заметил Сонин папа.

Не сговариваясь, Даша с котом пулей вылетели из комнаты вслед за злоумышленником.

— Да куда же вы! — послышался сзади слабый оклик Сони.

Прямо на бегу Даша надела на шею волчий оберег.

— Домовой? — кратко спросила она Тимофея.

— Как пить дать, Домовой, — решительно пробасил он.

— Неряха хочет поиграть. Как можно ведьме отказать? — раздался откуда-то спереди насмешливый тонкий голосок.

— Э! Слышь! — крикнула Даша, вместе с Тимофеем выскакивая из квартиры Сони наружу. — Ты кого неряхой назвал!

Она сжала в руках оберег, и в этот раз не пришлось долго ждать. Закружилась, завертелась вокруг сверкающая метель, и вот уже на месте простой школьницы Даши стояла в полном облачении грозная волшебница, вокруг которой рассыпались ледяными искрами снежинки.

— Слов много грозных наплела, — сразу отовсюду доносился голос, — посмотрим, так уж ли смела?

— Ну мы его, Тимофей… — начала было Даша, но вдруг заметила, что Тимофея нигде нет рядом. — Тимофей? Тимофей?! — в её голосе послышалась нотка паники. — Если ты посмел хотя бы пальцем тронуть моего кота, я тебя уро… — но речь её оборвалась на полуслове, стоило ей лишь поднять глаза.

Прямо перед Дашей окружающее пространство раздвигалось вширь и вкось: множились двери, лестницы, коридоры. Стало понятно, куда запропастился Тимофей — кота явно занесло в один из этих новообразованных коридорчиков, не успел он и слова сказать. Вновь отовсюду, справа, слева, сверху, снизу послышался смеющийся голос Домового.

— Веду направо — заверчу,

Налево — всех защекочу.

Меня устанете искать,

Моих путей вам не понять.

Кружить вас буду по углам,

Плутать вам вечно тут и там.

И он вновь противно захихикал, и звук его хихикания бесконечным эхом разносился по множившимся вокруг коридорам. Прямо на глазах у Даши простая многоэтажка как по волшебству обернулась гигантским лабиринтом из коридоров, лестниц и дверей. Даша обернулась назад. На том месте, где прежде была дверь в Сонину квартиру, ныне воздвиглась очередная стена.

— Вот значит как… — глухо раздался её голос в мёртвой тишине и непроглядной тьме многоэтажки.

Пути назад не было. Только вперёд. Даша здесь застряла наедине с врагом, и даже лучший друг Тимофей ей уже не поможет — он тоже затерялся где-то в глубинах этого чудовищного лабиринта.

Даша нащупала на шее и крепко сжала в руках серебряную цепочку — отчего-то единственный предмет, не изменившийся после её волшебного превращения. Набрала полную грудь воздуха и выдохнула. А затем решительно побежала вперёд по нескончаемым коридорам, похожим как две капли воды, твёрдо намереваясь поймать всё-таки подлеца.

В конце концов, Даша не привыкла отступать перед опасностью. И не собиралась начинать теперь.

* * *

Тимофей бежал вперёд, минуя один коридор за другим. За себя он не боялся, он-то выходил из передряг и похуже, а вот Даша… “Если этот урод только посмеет, подумает только шо-то с ней сделать!..” — без конца крутилась мысль у него в голове. Откуда-то издалека вновь послышалось глумливое хихиканье.

— Думаешь, меня можно запугать дешёвой показухой? — отчаянно крикнул во тьму котяра. — Да я все ваши фокусы наперечёт знаю. Если бы ты знал, скока на моём веку было чудиков вроде тебя, ты бы сейчас заплакал.

Тонкий голосок как ни в чём не бывало завёл тягучую песенку, звучавшую жутко в тишине лабиринта:

— Милый котейка, кому же ты врешь?

Вовсе на милого ты не похож.

Знала бы ведьма, что прячешь во тьме,

Близко тебя не пустила б к себе.

Кот не стал даже на это отвечать. “Нечего с этим сбрендившим цацкаться, — раздражённо думал он. — Щас главное поскорее найти Дашу… пока не стало слишком поздно”.

К счастью, в отличие от хозяйки, Тимофей прекрасно видел в темноте и уже отчётливо учуял Домового. Эту вонючую смесь из запаха старых лаптей, немытых волос и подгнившей древесины было ни с чем не спутать. А где Домовой, там наверняка и Даша. Оставалось только пробежать до конца этой жуткой иллюзии, и дело было в шляпе.

Очередной коридор заканчивался не глухой стеной, а полураскрытой дверцей, в которую Тимофей тут же влетел со всего размаху. Чавк-чавк. Лапы его сразу увязли в какой-то холодной грязи, липкой и жутко скользкой. Будто по полу разлили нефть или ещё какую-то гадость в этом роде.

Тимофей сделал пару шагов вперёд — под лапами было что-то мягкое, точно какие-то бесформенные мешки, и кот принялся наощупь взбираться по ним куда-то вверх: “мешок” за “мешком”, вперёд, к вершине этой странной, противно-склизкой горы. Лапы скользили, но Тимофей был кот бывалый и ловкий. Где он только не бывал, в каких непролазных дебрях не бродил... и леденящая кровь догадка уже пробивалась сквозь желание выбраться отсюда и найти Дашу во что бы то ни стало. В какой-то момент кот устал карабкаться и остановился перевести дух. А затем сделал ужасную ошибку.

Он посмотрел вниз, себе под лапы — и тут же отвёл взгляд в сторону, постарался забыть, по гигантской бесформенной груде чего сейчас идёт, и в чём именно увязали его лапы. К несчастью, это была совсем не нефть и не грязь. И гора-свалка состояла не из мешков. Нет-нет. “Всё это просто иллюзии, мираж, — повторял из раза в раз себе в мыслях Тимофей, — главное дойти до другого конца комнаты… не думать об этой горе из… чего-то”.

К горлу подступил ком. Тимофей волей-неволей пожалел о своём прекрасном кошачьем обонянии. Теперь его подташнивало от стойкого запаха гнили и разложения, распространившегося по комнате. И только-только показалась вершина горы, а сразу за ним тоненький просвет двери, ведущей на выход, как кот почувствовал — кто-то хватает его за хвост.

Он резко рванул вперёд, оставив в цепкой руке клок шерсти. Но это было только начало. Под потолком пронеслись жуткие завывания, стенания и вопли, и гора прямо под Тимофеем дрогнула, зашевелилась, закопошилась. Прежде лежавшие неподвижно бессчётные трупы разных животных ни с того ни с сего ожили — и с леденящими душу криками пытались схватить, поймать, изловить несчастного кота.

— Предатель! Обманщик! Убийца! — страшно вопила вся эта нежить. Их жуткие, покрытые белой пеленой глазищи так и уставились на Тимофея, и некуда было деваться от них, некуда... повсюду его преследовал мёртвый обвиняющий взор.

Ящерицы, змеи, лисы, волки, медведи, даже пара фантастических созданий вроде драконов, ещё одетые плотью или уже ставшие обнажёнными скелетами — все они пытались поймать из последних сил карабкающегося по горе к спасительной двери кота, вовсю измазавшего свои лапы в гадкой, липкой... крови? Откуда здесь кровь? "Мираж, это просто мираж!" — напоминал себе Тимофей.

Чудом он добрался до двери, пулей влетел в дверной проём и тут же задней лапой решительно захлопнул дверь, прищемив ею пару-тройку тянущихся следом мёртвых лап и хвостов.

— Ну, ничего такая зарядочка, хороший фитнес, — храбрясь, сказал Тимофей. — Что дальше? Какой ещё покажешь аттракцион? А? — на нервах крикнул он в окружающую темноту, лишь бы перекричать бешеный стук сердца в груди. — Скушное у вас кино, уважаемый, сплошная банальщина, и никакого тебе экшена, вишь ли. Думаешь, меня так легко запугать? Да я вижу вещи пострашнее, когда закрываю глаза... каждую ночь... без исключения.

Однако стоило ему отвести взгляд от захлопнутой двери, как ему стало не до смеха.

— Ой, да ладно! — раздосадовано воскликнул он. — Это уже просто нечестно!

Неподалёку от кота стояла хорошо знакомая ему рыжая девчушка. Как мог Тимофей забыть этот взгляд — прекрасные глаза, будто две спелые маленькие вишни. Им бы искриться весельем — а она будто вечно извинялась перед кем-то... и этот всё время полураскрытый в растерянности рот! Старомодное платье, как у средневековой поселянки или служанки. И невинное личико робкого беззащитного существа, неспособного никого обидеть. Не взрослый грозный хищник, а совсем ещё неопытный зверёныш.

— Эх, лиса, — будто сами собой глухо вырвались из Тимофея эти слова; у него совсем пересохло горло, — зачем, ну зачем ты меня тогда встретила… Уж лучше бы ты прошла мимо!

Кот хотел отвести взгляд, но не мог. Так и смотрел, словно заколдованный. Именно о ней ранее вспомнил он, когда смотрел на Соню. И уж лучше бы не вспоминал. Слишком всё это было больно. Больно и горько до того, что пропала тут вся знаменитая кошачья бравада. Тимофей оставил попытки храбриться: в этот момент он стал убийственно — и совершенно нехарактерно для себя! — мрачен.

— Тимофе-е-ей... — послышался вдруг сзади низкий мужской голос с поистине холодными, леденящими душу интонациями, — у нас ещё столько работы, Тимофей.

Кот резко повернулся назад, и правда: дверь позади пропала, а вместо неё возник ещё один коридор, откуда к нему приближался тёмный силуэт. В полумраке комнаты он был едва заметен, можно притвориться, что там никого нет, нет! Но мрак сгущался... сверкнули стёкла чёрных очков. Узнаваемый силуэт... старый знакомый... очень старый знакомый...

— Не смей, — голос Тимофея предательски задрожал: лишь теперь, при виде этого человека из его прошлого, кот действительно дал волю панике. — Не играй так со мной! Я знаю, всё это просто иллюзия, сплошной бред. Ты просто бросаешь на меня первое же, что нарыл у меня в голове, вот и всё! Это ничего не значит.

— Ты бы ни за что не предал своего хозяина, не так ли? — не унималась тень. — Все эти притворства, заискивания перед чародеями, игры в послушного домашнего котика — жалкая клоунада, я угадал?

— Ты ничего обо мне не знаешь, — только и смог бросить Тимофей и тут же кинулся прочь из жуткой комнаты, пока чокнутому Домовому ещё чего на ум не взбрело.

А на входе в очередной коридор он неожиданно столкнулся с кем-то. Поднял глаза вверх и в удивлении воскликнул:

— А ты-то что здесь забыла?!

* * *

Даша неслась вперёд — почти летела, длинными прыжками рассекая воздух. Она отталкивалась то от одного угла, то от другого, и полы её юбки разлетались и переливались, блестели, как крылья бабочки. Вновь, как в прошлое превращение, она чувствовала прыгучую лёгкость — во всём её теле безудержно бурлила энергия, и хотелось смеяться от чувства переполняющей её силы.

Дашу не могли смутить ни общая серьёзность положения, ни смешки Домового, которые раздавались то тут, то там. В этот момент ей всё было нипочём. Появившийся было страх совсем отступил, когда волшебница вновь почувствовала магию оберега — она точно лилась по жилам, вселяла уверенность, усиливала лёгкость движений и превращала Дашу чуть не в гимнастку.

Она прыгучим шагом устремлялась вперёд в намерении скорее поймать испортившего днюху её подруги подлеца. Но вот что странно: как бы Даша за ним ни гналась, сколько бы ни “летела” вослед противному тонкому голоску, но с каждым её шагом тот, казалось, лишь отдалялся от неё, не переставая при этом в открытую над ней потешаться.

— Ведьма смотрит и не видит.

Ведьма ходит не туда.

Глупой ведьме бы подумать,

Только чем? Она ж балда!

— Да где же ты прячешься, чудила? Я ж всё равно тебя достану! — с задором крикнула она во тьму уходящих дальше в даль коридоров.

В ответ откуда-то вновь послышался тонкий, откровенно насмехающийся над Дашей голосок:

— Очень страшно! Ой-ой-ой!

Прямо захотел домой!

Ты сначала подрасти,

А потом уже грози.

— Да чтоб ты знал, — уязвлённо откликнулась Даша, — я самая высокая девушка в классе!

Она на полускаку остановилась, не дожидаясь даже очередной ремарки Домового. “Этак я долго ещё могу скакать, — подумалось ей, — а мана в обереге не бесконечная. Что-то нечисто в этом лабиринте. Какого лешего я всё бегу и бегу на звук голоса этого психа, но он только становится дальше? А если!..” — и тут её осенило.

Даша взяла противоположное направление от того, откуда доносился издевательский смех, и пулей полетела туда. И вот так диво — и вправду, чем больше она уходила в сторону от источника голоса, тем он ближе становился. “Страна чудес какая-то”, — невольно пришло на ум Даше сравнение.

И так мало-помалу она и не заметила, как влетела в гигантский бальный зал с высоким потолком, украшенным лепниной, со статуями вдоль стен и свисающей с потолка хрустальной люстрой. Как на тех картинах с интерьерами Зимнего дворца: на днях Сергей Романович показывал Даше такие в рамках очередного своего отвлечённого рассказа... Умел он увлекаться и интересно рассказывать даже о таких вещах...

Однако Даша не стала осматриваться и тратить время на изучение старинного интерьера. Её взгляд сразу же остановился на фигурке в другом конце зала — Домовой! А тот её даже не заметил и продолжал, как ни в чём не бывало, декламировать в пустоту очередное родившееся в его чумной голове четверостишье:

— Ах, папаша, как помочь?

Разменял жену на дочь,

Смеха мне не превозмочь,

Ведь и дочь пустилась прочь.

Выглядело это создание жутко нелепо, и Даше потребовались недюжинные силы, чтобы удержать рвущийся наружу смех.

Это был дряхлый дедок едва ли больше Тимофея ростом, в объёмной, совсем ему не по размеру, странной рубахе; одежонка сидела на нём криво, разноцветные вставки подмышками смотрелись на редкость смешно и нелепо, рукава были один длинней другого! Из-под чересчур длинной рубахи торчали стоптанные, полуразвалившиеся лапти. А голова-то, голова: лохматая, нечёсаная! А длиннющая борода — грязная, косматая! Как у Карабаса-Барабаса, эта самая борода была длиннее самого Домового раза в два или три и потешно волочилась за ним по полу, собирая всю пыль вокруг.

Даже когда Домовой не декламировал стихов, он и тогда продолжал без конца шевелить губами, будто уже в уме репетировал новое издевательское четверостишие; при этом он безумно вращал выпученными глазами и шевелил такими же, как борода, косматыми густыми бровями. И брови, и борода, и копна лохматых волос Домового были неестественного болотисто-зелёного оттенка, будто он весь покрылся мхом... или просто давно не мылся.

Домовой даже не заметил появившуюся в зале Дашу, хотя она стояла прямо перед ним. Он продолжал беззвучно шептать что-то, похихикивать, пребывая где-то в своём мирке, далеко-далеко от того, что творилось на твёрдой земле.

— Ах, зачем ты себя бьёшь,

Ведь от правды не уйдёшь

Успокойся и присядь,

Хоть сама... себя погладь.

Бормотал он себе под нос строчки, относящееся явно уже к чему-то, что лишь должно было, по его мнению, произойти. Нахмурившись, он пробурчал: “Рифмы нема — вот беда, думай снова ты, балда” — и принялся по новой перебирать слова.

Даша, поначалу не веря своей удаче, сделала один тихий шажок вперёд, другой — а затем резко, пока Домовой не убежал, схватила его обеими руками за конец его длинной грязной бороды.

— Эй, урод, а ну-ка, слышь! — не заметила она, как в раздражении сама случайно принялась говорить в рифму, — ты в семью мою не тычь.

Домовой лишь в этот момент вообще обратил на неё внимания и, насупившись, с обиженным видом начал:

— Тычешь ты, да не туда.

Твоя рифма — еру…

Но он бухнулся на пол, прежде чем успел договорить — так сильно Даша дёрнула его за бороду.

— Мне на рифму наплевать.

Я хочу лишь убивать.

Ты достал меня, махор!

Подписал сам приговор.

Нараспев декламировала Даша, пока бежала к упавшему Домовому. Но тут, не успела она пробежать и полпути, как Домовой, продолжая валяться на полу, сделал пару колдовских пассов рукой. И в этот самый момент Даша ощутила силу притяжения и… быстро-быстро бухнулась вниз с потолка на пол, сама не зная, как так резко вдруг оказалась наверху.

Или это, наоборот, верх поменялся с низом? Во всяком случае, оказавшаяся прямо рядом с упавшей Дашей роскошная люстра на это прямо намекала. С громкими ругательствами Даша медленно поднялась на колени.

— Как я только не разбилась с такой верхотуры? — вслух задала она себе этот вопрос. — А это что такое?

Краем глаза она заметила своё отражение в хрусталиках люстры. И ахнула.

Оттуда на неё смотрела девушка, одетая в длинную серебристую кольчугу. Одеяние из мелких металлических колечек лежало на её плечах, скрывало руки почти до локтей, спускалось до колен; витой серебряный пояс охватывал её талию...

Не успела Даша даже сообразить, что это значит, как кольчуга засветилась изнутри таинственным светом — и в мгновение ока превратилась обратно в серебряную цепочку.

— Что за?!.. — однако очередное её ругательство прервал голос Домового.

— Хи-хи-хи да ху-ху-ху!

Только были наверху.

А теперь где верх — там низ.

Вот такой вот мой каприз.

Верх и низ перемешал,

Чтоб никто не заскучал.

Даша резко вскочила на ноги, стараясь не обращать внимания на боль во всём теле. Может, внезапно взявшаяся из ниоткуда кольчуга и защитила её от удара, но всё же не совсем... всё-таки больновато, ой-ой...

“Потом с цепочкой разберусь, — решила она, — сейчас важнее достать Домового!”

И Даша помчалась дальше вослед этому психу, давно убежавшему прочь из зала. Правда, бежала она уже далеко не так резво, как раньше, тщетно пытаясь не обращать внимания на то, что ушибленные при падении места ныли и болели. Отчего-то она была уверена, что без кольчуги ей пришлось бы хуже...

Так что совсем не думать об этом внезапном открытии она никак не могла, и даже во время преследования Домового неотвязная мысль крутилась у Даши в голове фоном: “Но всё-таки откуда, откуда у моей мамы, совершенно точно самой обычной женщины, могла взяться волшебная цепочка?” А дополнением к ней шло куда более мрачное: “И чего ещё тогда я не знаю о ней? И знала ли я её вообще?”

* * *

— Ой, Тимофей, — от волнения запыхавшаяся Соня говорила неразборчиво, — но где же твоя хозяйка?

Кот успел заметить: прежде, чем на него налететь, Соня бежала за своим клубочком — он катился точно сам собою. Лишь теперь клубок замер, а рядом остановилась... мышка Серафима! Она как ни в чём не бывало расположилась прямо подле чёрной туши Тимофея — ничуть его не стесняясь и не смущаясь под подозрительным, изучающим взглядом его страшных зелёных глазищ.

— Можешь себе представить? Только вы убежали, а Серафима — прыг мне на колени! Толкнула на пол клубок и побежала за ним, — лепетала Соня, в волнении заламывая руки. — Тут я уже не выдержала, и за ней! И вдруг мы в этом чудном лабиринте. И откуда он здесь появился! А клубок всё катится, катится... словно волшебный!

"Надо же, — осенило Тимофея, и он значительно посмотрел на нахальную мышку, — а клубок-то и впрямь волшебный. Выходит, толкнула мышка-норушка хвостиком клубок, а тот и покатился. Ай да Серый, ай да сукин сын! Всё, всё знал наперёд".

— Сама не знаю, и зачем тебе всё это говорю, — с тревогой взглянула Соня на кота, — знаю же прекрасно, что ты ничего не поймёшь, но такой у тебя умный взгляд, что… — она смущённо развела руками, а затем со вздохом добавила: — Эх, вот бы и правда коты умели говорить. Это бы сделало жизнь настолько проще!

— Да-а, — задумчиво протянул котяра, — я бы тоже предпочёл, чтобы простые люди почаще прислушивались к котам. Да только для вас все наши слова шо простое мяуканье.

— Что-то мне подсказывает, что встретила я тебя не случайно, — продолжала Соня, — может быть… конечно, это всё бред, но вдруг… вдруг правду рассказывала бабушка. Если клубок указывает верный путь, то тогда… — она окинула взглядом уходящие в неведомую даль коридоры. — Ой, котик, милый, я так волнуюсь! Даша так резко с тобой убежала, а тут ещё эти жуткие коридоры из ниоткуда. Лишь бы с ней ничего не случилось. Лишь бы всё обошлось!

— Боюсь, ты права, — мрачно согласился Тимофей, — жаль, ты меня не понимаешь, а всё же девчонка ты не промах. Да и мышь твоя не так плоха, как я думал.

Он перевёл взгляд на нахалку Серафиму. А она, зацокав по полу розовыми коготками, встала на задние лапки и всем весом своего маленького тельца оперлась о клубок.

— Веди нас, мышка-норушка. Скорее к Даше! Пока есть ещё кого спасать.

* * *

Между тем Даша упрямо пробиралась вперёд через лабиринт. В какой-то момент безликие коридоры многоэтажки сменились интерьером какой-то старинной усадьбы, совсем как на картинах в музее. Только вместо богатства и роскоши вокруг царило запустение. Оборванные шторы, выцветшие, повисшие клочьями обои, плесень и грязная паутина. Пятна сырости на потолке... и тусклый свет. Покрытые густым слоем пыли и сора, изрядно прогнившие полы жалобно скрипели у Даши под ногами. Лакированные носки её высоких сапог тоже покрылись пылью и больше не блестели...

Сама Даша даже не заметила этой перемены обстановки, а всё так же шла дальше, шаг за шагом, минуя одну противную комнатушку за другой. К этому моменту пропала уже вся её бравада, и она давно не неслась вперёд с прыгучей лёгкостью во всём теле, а вместо этого плелась, как нагруженная мешками ослица — не ведая куда и зачем. Бурлившие поначалу эмоции, гнев и решимость, незаметно улеглись. На смену клокочущим чувствам в голову полезли неприятные, но, как назло, крайне настойчивые мысли.

Как долго она уже в этой проклятой темнице? И как много времени ещё здесь проведёт, пока не найдёт выход? А найдёт ли? Неожиданно Даша особенно ясно ощутила усталость — тяжкую, свинцовую. Ей казалось, что она наелась досыта всяких вкусностей у Сони за праздничным столом, а теперь прямо-таки изнемогала от голода, даже голова кружилась и противно ныло под ложечкой. В горле вдруг тоже пересохло.

А прекрасный костюм волшебницы, который прежде так радовал своей красотой и казался таким удобным, неожиданно обнаружил свою непрактичность: ничем не прикрытые плечи и закрытые лишь тонкими чулками колени задубели от откуда-то взявшегося сквозняка. Высокие каблуки причиняли неимоверные страдания: икры вовсю ныли, а пятки и пальцы просто горели огнём. А ещё саднила разбитая коленка, болел ободранный локоть...

— И кто придумал эти дурацкие юбки и каблучищи! — недовольно сказала Даша, ёжась и потирая плечи. Она сама не заметила, как принялась говорить вслух — сама с собой. Её голос противным эхом разносился по пустым полуразрушенным залам.

Какая бы магия ни защищала прежде Дашу от усталости и холода, она явно была на исходе, как и её силы, — они таяли с каждой минутой. “И зачем я так глупо погналась за Домовым? — ругала себя Даша. — Нет бы подумать сначала, прикинуть, что к чему, а я как всегда, сначала делаю, а только потом… Дура!”

С тех пор, как Даша почти поймала Домового и тот от неё ускользнул, больше она его не слышала. Ни тебе обидных стишков, ни ехидного смеха. Одна только зловещая тишина кругом. “Уж лучше бы хоть этот уродец плясал рядом. Тогда бы я не чувствовала себя такой…” — проскользнула было мысль у девушки в голове, но она решительно прогнала её прочь.

Непрошено явилось воспоминание о том, как ещё пару недель назад она вот также блуждала среди развалин промзоны, и на её голос откликались лишь призраки.

— Как глупо! — сама не зная почему, вдруг мрачно усмехнулась она.

Она-то думала, что теперь всё изменится. Оттого лишь, что в её жизни появилась один другой человек, которому не противно с ней общаться. А, ну и ещё Тимофей, ага, конечно. Кошак в роли лучшего друга — большое достижение!

При этой мысли Даша резко остановилась. Она и не заметила, как оказалась в какой-то пышно обставленной комнате со сразу тремя длинными зеркалами. Вокруг них сияла модная подсветка — холодным слепящим светом. Даше сразу бросилось в глаза собственное отражение в этих зеркалах — точно три оборванки выскочили из полумрака ей навстречу! Как же некрасиво разлохматились её волосы... и великолепный костюм волшебницы запылился, а кое-где и порвался: разбитая коленка, содранный до крови локоть... какой жалкий вид ей придавали эти ссадины и синяки! А размазанный макияж и ужасно потёкшая тушь... нет же, нет — это не она, не Дарья Хмурова!

— Вот значит, как! — крикнула она, оглядываясь, лишь бы перекричать собственные мысли. — Думаешь, запер меня в лабиринте, и я так просто сдамся? Сразу расклеюсь, как какая-то сопливая девчонка? Не на ту напал!

Дашин голос звучал подчёркнуто твёрдо и дерзко, но внутренне она совсем не чувствовала себя уверенно. Когда она вновь обратила внимание на зеркала, в одном из них вдруг вместо её отражения показалась хорошо знакомая ей противная одноклассница — Юлия Коршунова.

— Пф-ф, — фыркнула та, с ног до головы окинув Дашу надменным, оценивающим взглядом, — это что ещё за тряпки такие? Выглядишь как ребёнок.

Даша взглянула на неё ошарашенно, не сразу поняв, что происходит, а затем торопливо перевела взгляд на другое зеркало. А оттуда на неё уже взирал привычно-равнодушным взглядом отец.

— Помогала бы ты мне по дому больше, — устало сказал он, — может, всё и не было бы… так, — отец тяжко вздохнул. — Почему у всех дочь как дочь, а у меня вот это вот… чудо-юдо в перьях, — грустно, ой как грустно смотрели теперь его глаза.

— Слышь, урод, — лишь теперь очнулась Даша, — мой батя никогда не сказал бы так. Да он сам бытовой инвалид, ему всегда всё равно было, что я…

Но не успела она договорить фразу до конца, как натолкнулась уже на третье отражение: перед ней предстала Соня в своём скромном школьном облачении.

— Ты же понимаешь, что я общаюсь с тобой только из вежливости? — с тихим укором смотрели её карие глаза из-под насупленных бледных бровей.

Даша, оторопев, какое-то время просто молча смотрела на зеркала. А затем вдруг резко — всем весом! — обрушилась на них, молотила прямо голыми руками по этому злому зачарованному стеклу, и стекло — удивительное дело — поддавалось, сыпались и сыпались со звоном осколки... не такие, как осколки обычных зеркал... битые зеркала — к несчастью, говорят... да куда уж больше-то? И потом, Даша в эти дурацкие приметы не верила никогда! Никогда!

— Да пошёл ты на… — остаток её рёва заглушил грохот бьющегося стекла, — чтоб ты сдох, му… — ещё от одного зеркала почти ничего не осталось...

Ей плевать было на рассечённые до крови руки, на усталость и боль, волнами пробегавшую по всему телу — всё, о чём думала сейчас Даша, это как поскорее разбить вдребезги зеркала со всеми их противными миражами. Она уже занесла руки для сокрушительного удара перед последним зеркалом — и замерла, словно мраморная статуя. Только слёзы, как у живой, застыли в блестящих глазах... вот-вот покатятся по оледеневшим щекам.

Из полумрака зеркала на неё смотрела стройная высокая женщина с тонкими и гордыми чертами лица; длинные иссиня-чёрные волосы развевались за её спиной грозовой тучей, а льдистые светло-голубые глаза глядели прямо на Дашу — строго и серьёзно, и будто откуда-то издалека... Она молчала. На её тёмные волосы, на меховой воротник шубки, распахнутой, точно плащ средневековой колдуньи, падали и падали снежинки... а поверх серого свитера крупной вязки — ни дать ни взять кольчуга — лежала, поблёскивая, серебряная цепочка. Та же, что была сейчас на самой Даше.

Гордая женщина в отражении так и не произнесла ни слова, лишь с грустной полуулыбкой наблюдала за Дашей из зазеркалья — но в словах и не было нужды.

При одном лишь виде таких знакомых и родных черт — пусть уже и сильно расплывшихся в памяти за минувшие девять лет — Даша не выдержала. Одна предательская слеза покатилась по её щеке, а потом другая, третья... и вот Даша уже рыдала, захлёбываясь и дрожа.

Она сползла по стенке у зеркала на пол, опустилась на колени и обмякла — и вдруг стала такой маленькой, совсем маленькой и хрупкой.

Даша презирала себя за эти слёзы. Она всю жизнь гордилась тем, что никогда не плачет, что бы ни случилось. Когда-то она слышала, как её мама говорила о ней знакомым: "У меня такая дочь — ничего не боится и никогда не плачет. Даже у стоматолога!". И даже на кладбище, у маминой могилки, оглушённая чужими причитаниями — Даша стоически держалась и не проронила ни слезинки. Однако теперь после всех впечатлений этого дня она рыдала, рыдала, как последняя рёва-корова, плаксивейшая и сопливейшая из девчонок.

Одной рукой она судорожно держалась за раму зеркала, а другой всё била и била кулаком по стеклу, словно пыталась достучаться, прорваться в зазеркалье — попасть туда, где на веки вечные осталась… её мама. Больше всего Даше сейчас хотелось не оставаться одной. Был бы рядом Тимофей, или ещё кто-то, кто угодно, да хотя бы та же задавала Юля! Хоть кто-нибудь, лишь бы не было так холодно, горько и… одиноко.

Даша плакала и плакала, слабея от слёз, и в голове уже стало как-то пусто, гулко... ноги совсем заледенели на холодном полу, и израненные руки — тоже... и в груди ныл ледяной комок.

...и тут вдруг Даша ощутила тепло: тёплое касание ласковых рук, тёплый запах выпечки и лёгкий аромат знакомых уже духов. Кто-то волшебно мягкий и добрый обнял её — и эти объятия окутали Дашу, укрыли от всех бед. Чья-то лёгкая рука долго, терпеливо гладила Дашины растрёпанные волосы, и чей-то приятный голосок всё повторял и повторял успокоительные слова.

Соня, это был Сонин голосок и Сонины по-матерински заботливые руки. Словно добрая фея явилась в окружении искорок волшебства. “Очередной мираж? Ещё одна дурацкая шутка?!” — мелькнула у Даши горькая мысль, но очень уж живыми и настоящими казались обнимающие её дружеские руки.

Даша сдалась, поддалась порыву — и обняла Соню в ответ, крепко, требовательно, словно маленький ребёнок — маму. Страшно стало, что Соня сейчас тоже исчезнет и оставит её снова одну в темноте.

А затем Даша почувствовала, как к ней с другого бока прижался всей тёплой тушкой Тимофей, слегка боднул её круглой головой — совсем по-кошачьи; послышалось его громкое ласкающее слух мурлыкание. При этом звуке Даша окончательно расклеилась и дала волю слезам, но слёзы эти были уже другие, какие-то освобождающие. Все обиды, все больно жалящие эмоции, которые Даша весь этот день надёжно держала под замком, хлынули... и ушли с солёной водой.

Лишь слегка придя в себя, когда иссякли последние слёзы, Даша заметила, что на смену её волшебному наряду пришла её обычная одежда — видимо, костюм пропал тогда же, когда истратились последние запасы её магических сил. Но у Даши не было уже ни желания, ни возможности раздумывать об этом и беспокоиться, заметила ли Соня её необычный вид.

И долго ещё Даша продолжала лежать в тишине, в тёплых объятиях Сони, рядом с мурлыкающим Тимофеем. Так они и сидели в этой комнате, в окружении ободранных стен, порванных штор и осколков битого стекла.

Вместе.