Аз воздам или Круги на воде (джен)

«…Мне было 6-7 лет. Отец мне говорил, что изучает человеческую природу. Он считал, что, раз я хочу стать исследователем, мне пора начинать заниматься настоящим делом. Начать моё обучение он решил с изучения основных чувств. У нас было пять девушек — по одной для каждого из чувств. Отец держал их в отдельных комнатах подвешенными в воздухе и обнажёнными. Каждой из них он оставил только одно чувство и проверял, как они с ним будут жить…»

Литературного таланта у Маркуса Эйвери не было, зато были точность и дотошность. И Гарри читал о том, как несчастные девушки то должны были добыть себе еду, пользуясь единственным оставшимся у них чувством, то выполнить какое-нибудь задание — и они добывали и исполняли, добровольно или под Империо.

Но это было лишь начало. Когда сын стал чуть постарше, начались другие эксперименты — например, как быстро человек может адаптироваться к потере какой-либо части своего тела. И какой силы боль как долго он может перенести.

Или вот, к примеру, сколько можно прожить без кожи — всей или какой-то её части. И потеря какого процента кожи и с каких частей тела критична. Или что произойдёт, если заставить волосы расти в обратную сторону. И что будет, если вытащить глаза и поменять их местами. И сколько будет жить человек, наполовину превращённый в существо другого вида — в рыбу, например, или в змею, или даже в кролика.

А потом Эйвери-младший вырос и уехал в школу, и про дальнейшие эксперименты отца узнавал лишь на каникулах. Того злило нежелание сына в них участвовать, они ссорились, и чем дальше — тем меньше Эйвери знал о том, чем тот был занят. Но даже и того, что он знал, хватало не на один Азкабан…

— Кем была его мать? — спросил Гарри, дочитав. Было уже около одиннадцати, но Мальсибер с Воспером так всё и сидели. Гарри Лестрейндж с Робардсом оставили читать, сменяя друг друга в качестве наблюдателей. Сейчас в допросной был Лестрейндж, но Робардс уже собирался вновь его сменить.

— Немка из старинной волшебной семьи, — ответил Робардс. — Дольф к понедельнику составит краткую биографическую справку, почитаешь. Она умерла уже, насколько мне известно.

— Насколько известно? — переспросил Гарри.

— Было официальное оповещение в «Пророке», но на похоронах я не присутствовал. А, учитывая эту своеобразную семейку, я не поручусь, что она действительно мертва — или что умерла естественно. Не знаю. Вообще, Дольф тебе расскажет больше, он её хотя бы знал. Пришлю его тебе сейчас, — он пошёл к двери и, уже выходя, пропищал тоненьким дрожащим голосом: — Главный аврор Робардс передаст старшему аврору Лестрейнджу распоряжение явиться к аврору Поттеру, сэр!

И ушёл, оставив смеющегося Гарри приходить в себя после прочитанного и заваривать свежий чай для Лестрейнджа.

Тот пришёл через несколько минут и первым делом налил себе воды и залпом осушил стакан.

— С виду ничего не происходит, — сказал он, садясь, — но у меня ощущение, что у них сейчас головы взорвутся.

— Во сколько начали? — спросил Гарри.

— В шесть часов, — Лестрейндж посмотрел на часы. — Если Воспер сообразит пожаловаться, нас оштрафуют. Ты дочитал, я вижу.

— Скажи, кем была мать Эйвери? И, кстати, как их звали? Его родителей?

— Гомер и Хилдегард. Она из Германии… я к понедельнику составлю справку. Что именно тебя интересует?

— Наверное, какой она была. Чем занималась… кем вообще нужно быть, чтобы выйти замуж за такого человека и позволять ему творить такое с сыном? — Гарри проверил чай и разлил его по чашкам.

— Я плохо её знал, — Лестрейндж с благодарным кивком взял свою. — Она производила впечатление очень холодной и отстранённой дамы. Хилдегард умерла в восемьдесят втором, если я не ошибаюсь, но, возможно, в восемьдесят третьем — я дома уточню. Вскоре после первой войны.

— Ты был на похоронах?

— Конечно, был, — Лестрейндж сделал длинный глоток. — Она мертва, считаю. А сам Эйвери-старший вскоре после этого уехал. Слухи разные ходили, но сейчас он жив — и это всё, в чём можно быть уверенным.

— А почему, собственно? — спросил Гарри, тоже отпивая чай — и убеждаясь, что заварил излишне крепкий.

— По эльфам. Эйвери имеет право навещать их раз в год — в моём присутствии, конечно. Если старший Эйвери умрёт, они узнают: он станет их единственным хозяином. Но его отец пока жив.

— Они живут в основном доме, да?

— Живут, — согласился Лестрейндж. — Но Эйвери их вызывает в свой. Ещё у них есть древо, но оно в главном доме — как раз зайдём и посмотрим, если сможем.

— Древо? — с интересом спросил Гарри.

— У Блэков, если я не ошибаюсь, был гобелен, — пояснил Лестрейндж. — С семейным древом. У нас фреска. Что у Эйвери — не знаю, надо бы спросить.

— Можно личный вопрос? — не удержался Гарри. Ему давно было интересно, но всё не находилось повода спросить. Лестрейндж кивнул, и Гарри спросил: — Это правда, что на вашем древе имена есть только у мужчин? А на месте женщины — цветы?

— Отчасти, — улыбнулся Лестрейндж. — Это правда, но не вся. Когда любой из членов семьи касается цветка, там проступает имя. Когда-то — века три назад — так было для всех, только у мужчин вместо цветов были плоды, но одна из жён Лестрейнджей прокляла супруга и всех наших мужчин — проклятье, в целом, сняли, но часть с деревом осталась. И теперь мужские имена видны всем — а раньше они тоже были защищены от посторонних глаз.

— Так просто, — улыбнулся Гарри. — И красиво.

— А говорят, что женщин в нашей семье не считают за людей, — тоже улыбнулся Лестрейндж. — Знаю. Вообще, это забавно, потому что всё как раз наоборот.

— Как это наоборот? За людей считают только женщин? — пошутил Гарри.

— Нет, конечно, — Лестрейндж допил чай и налил себе ещё. — Но у нас женщины наследуют фамилию в случае отсутствия наследника мужского пола. Пару раз так было, давно, правда. У нас всегда дам ценили, — он откинулся на спинку дивана и зевнул, а затем посмотрел на Гарри. — Ты хотел бы посмотреть?

— На древо? — Гарри очень смутился. Никакого права попросить об этом у него не было — так, обычное праздное любопытство, оставшееся ещё со стажёрской поры. Он бы не ответил, но Лестрейндж продолжал на него смотреть, и он кивнул. — Но мало ли, что я хочу.

— Напомни как-нибудь, — ответил Лестрейндж. — Когда будешь у меня. Мы сходим. Оно внизу, в подвале.

Они допили чай и занялись обработкой записей Эйвери, выписывая оттуда описания жертв с примерными датами и даже обстоятельствами, когда те можно было установить. В полночь Гарри сменил Робардса в допросной, где ничего не изменилось — но Лестрейндж был прав: напряжение буквально висело в воздухе, и оно же искажало лица и Мальсибера, и Воспера. Но ведь так держаться долго было невозможно, думал Гарри — значит, всё скоро должно закончиться. Даже просто просидеть столько часов с поднятой рукой чрезвычайно сложно… да даже без всякого поднятья так сидеть, не шевелясь, невероятно тяжело. Однако время шло, а работа не заканчивалась — и когда в час Гарри сменил Лестрейндж, в камере так ничего и не переменилось.

— Может, их прервать? — спросил Гарри Робардса, вернувшись. — Они это вообще переживут?

— Должны, — ответил Робардс, глядя на часы. — Второй час ночи. Мальсибер просил их не прерывать.

— Но семь часов прошло! Не то чтобы мне их было жалко, но вдруг кто-нибудь с ума сойдёт?

— Нет, пускай сидят, — пару секунд поколебавшись, решил Робардс. — Как бы не сделать ещё хуже. Подождём ещё… а ты иди домой, — предложил он, и Гарри возмутился:

— Это вообще несправедливо! Потерять полночи — и так ничего и не узнать?! Сэр!

— Да сиди, конечно, — разрешил Робардс. — Всё веселее. А что у вас там на столе? — он подошёл и заглянул в записи. — Разумно. Так давай продолжим, — он сел на место Лестрейнджа и взял в руки перо.

А без двадцати два дверь в кабинет открылась и вошёл Мальсибер. Без стука — просто открыл дверь и вошёл.

— Дольф просил вас подойти, — сказал он Робардсу. — У Воспера истерика — я думаю, ему мог бы помочь целитель. Но это не обязательно. С ним будет всё в порядке, — пообещал он, а затем подошёл к дивану и, опустившись на него, откинулся на спинку и закрыл глаза. Мальсибер выглядел буквально выжатым, но улыбался — и, не открывая глаз, добавил: — Вы занимайтесь им — я просто посижу здесь, если можно. Или где-нибудь ещё. Мы с ним закончили.

— Гарри, позаботься о мистере Мальсибере, пожалуйста, — попросил Робардс — и, к некоторой досаде Гарри, которому хотелось увидеть Воспера прямо сейчас, ушёл. Но оставлять Мальсибера одного здесь в кабинете, конечно, было невозможно — а тащить ещё куда-то бесчеловечно даже на взгляд Гарри.

— Хотите чаю? — спросил он, и Мальсибер, так же не открывая глаз, сказал:

— Наверное. Я пока не понял. Но если можно, я бы в любом случае посидел с закрытыми глазами. А, нет, — спохватился он и улыбнулся. — Мне нельзя чай. Только воду. Вот воды хочу.

— Холодной? — спросил Гарри, наливая воды в чашку.

— Нет, лучше тёплой. Горячей, — Мальсибер глубоко вдохнул и, задержав воздух, медленно и плавно выдохнул.

— Хотите лечь? — предложил Гарри, вкладывая ему в руки чашку. Несмотря на измотанность, руки у Мальсибера сейчас были тёплые, даже почти горячие.

— Очень хочу, — ответил Мальсибер, делая длинный глоток. — Но это неприлично, — продолжил он, закончив пить. — Я просто посижу, спасибо.

— Вас камином в Мунго, или на такси? — спросил Гарри, и Мальсибер попросил:

— Можно мне так просто посидеть немного? Потом можно и камином, думаю.

Он замер, положив руки рядом с коленями ладонями вверх. Гарри наколдовал плед и укрыл Мальсибера — тот чуть шевельнулся и пробормотал что-то вроде «спасибо». Целителя бы вызвать, думал Гарри — но Мальсибера ведь не оставишь одного в кабинете главного аврора, пусть и спящего.

Мальсибер выглядел измотанным, но довольным — а значит, у него всё вправду получилось. Осталось отправить в камеру Воспера, проводить Мальсибера — и можно будет посмотреть… хотя нет, сначала он должен отдать им увиденное. А это, судя по всему, он сможет сделать только завтра. Ну ведь не будут Лестрейндж с Робардсом ждать до понедельника? Конечно, Гарри умел терпеть и ждать, но даже сейчас это требовало от него больших усилий — а уж до понедельника…

Робардс вернулся где-то через полчаса. Поглядел на крепко, судя по всему, уснувшего Мальсибера, наколдовал подушку и аккуратно уложил его, а затем закрыл диван ширмой и приглушил за нею свет.

— Пусть спит, — сказал он и снисходительно добавил, поглядев на Гарри и зевая: — Иди туда, не мучайся.