Аз воздам или Круги на воде (джен)

Никакого прока от Воспера в ту ночь уже, конечно, не было, так что Лестрейндж с Гарри, дождавшись окончания истерики, просто отправили его в камеру, рядом с которой выставили пост дежурного, обязав его следить за арестованным, чтобы тот ничего с собой не сделал. Чары чарами, но подстраховаться стоило — потому что Воспер выглядел буквально уничтоженным. Глядя на его истерику, Гарри вспомнил пояснения Мальсибера про стену как способ закрываться, и теперь воочию наблюдал главный минус такой методики. Стена была разрушена, а вместе с ней, похоже, и тот, кто её строил.

Затем все разошлись: Гарри и Робардс — по домам, а Лестрейндж повёл сонного Мальсибера в Мунго. Воспоминания Воспера Мальсибер в итоге вытащил, сразу сложив их во флаконы, так что аврорам оставалось только посмотреть их — но никто из них не был готов сделать это прямо сейчас.

— Продолжать придётся завтра, — к радости Гарри сказал Робардс на прощанье, — нельзя Воспера сейчас на сутки оставлять.

— Я тоже приду! — вмешался Гарри, и Лестрейндж пожал плечами:

— Если не жаль воскресенья.

— В полдень у меня, — решил Робардс…

…но, конечно же, все пришли раньше, и в одиннадцать уже смотрели первое воспоминание, подняв призрачную картинку над Омутом Памяти.

…вот Воспер накладывает Империо на Томсона… вот отправляет своих эльфов в школу… инструктирует их, как выбрать жертву… вот читает что-то — названия книг вполне можно рассмотреть, и даже текст можно прочесть, но это позже… вот Воспер на процессе младшей сестры — сидит где-то в центре, среди зрителей… вот эльф аппарирует к нему с Праудфутом… вот Воспер вновь что-то читает… а вот ходит по какому-то большому дому… а вот пишет — что? Похоже на список уроков? …и снова читает… а вот он с Уэлсли где-то в горах… а вот снова Праудфут — и Воспер, похоже, применяющий к нему легиллименцию… и снова Уэлсли… и приказ эльфу убить Праудфута… и само убийство… и много, много чего ещё.

Может быть, Мальсибер и расположил изначально флаконы с воспоминаниями в хронологическом порядке, но он их не подписал, и они перемешались. Впрочем, сейчас это не имело значения: они увидели достаточно, чтобы начать Воспера допрашивать. Он, конечно, мог снова отказаться говорить, но теперь в этом уже не было никакого смысла.

На сам допрос Гарри не взяли, но он даже рад был устроиться в соседней допросной и просто наблюдать. Тем более, что это всё равно бы следовало сделать: со стороны некоторые моменты были видны лучше.

Воспер выглядел сломленным. Он покорно дал приковать руки к скобе и на вопрос Робардса, готов ли он поговорить, ответил:

— Да что теперь. Кто он такой?

— Кто именно?

— Ваш итальянский менталист. Кто он?

— Человек, — ответил Робардс.

— Никто так не умеет, — хмуро и упрямо проговорил Воспер. — Никто.

— Я знаю как минимум ещё одного человека, который умеет ещё и не так, — сказал Робардс. — Но его сейчас нет в Британии. Что ж, давайте с него и начнём. Откуда вы узнали про Мальсибера?

— На процессах видел, — Воспер потянул было руку наверх, но натянувшаяся цепочка не позволила ему её поднять. — Что, вы даже их не посмотрели? Мои воспоминания?

— Мы хотели бы услышать всё от вас, — возразил Робардс. — Как вы его нашли?

— По фамилии, — Воспер поглядел на него как на недоумка. — Вы думаете, я войну не помню? Плакаты эти ваши. Странно, конечно, что он в Италии живёт. Ну да богачам закон не писан.

А ведь правда.

Гарри прежде об этом не задумывался. Все его близкие знали, на каких условиях Мальсибер оказался в Италии: тайной это не было, и после вынесения решения комиссией Визенгамота Гарри всем им рассказал. Но ведь оглашения приговора не было! И если поначалу Мальсибер выступал в суде нечасто, то со временем его услугами стали пользоваться всё активнее — и хотя его имя во время процессов почти не звучало, но «почти» — не значит «никогда». Да и внешность у него была уж очень запоминающаяся, к тому же, он не сильно изменился даже с юности, так что узнать его было несложно.

И что должны были думать те, кто его узнал?

Когда-то, сразу после войны, его имя было в списках погибших — а опровержения потом не выходило. Как это должно было выглядеть? Именно так, как и сказал Воспер: богачам закон не писан.

И что делать?

Эту проблему следовало как-то решить, но как сделать это спустя целых шесть лет? Если бы они сразу напечатали какое-нибудь краткое оповещение в «Пророке»! Но тогда… а что, собственно, тогда? А может, оно было? Гарри был тогда стажёром, и ему вполне могли не сообщить — а сам он тоже мог его упустить.

Так было такое оповещение или не было? Если было — значит, было и про Эйвери. А если так — его отец прекрасно знает, что сын больше не в тюрьме. Это тоже могло быть мотивом ничего не публиковать…

— Ложь, — спокойно сказал Робардс. — На процессах его имя не звучит. Да и выступает он не под своей личиной.

— Впрямь не посмотрели, — скривил губы Воспер.

— Повторю вопрос: откуда вы узнали про Мальсибера? Вы не могли узнать его на процессах.

— Подсказали, — фыркнул Воспер.

— Кто?

— Я отличный легиллимент, вы не заметили? — спросил с каким-то презрительным вызовом Воспер. — Считал у этого, которого мне эльф ваш притащил. Он на него с такой ненавистью пялился всегда, что я понял, что-то тут нечисто.

— Считали что? — терпеливо уточнил Робардс.

— Фамилию. Потом осталось поискать и вспомнить. Пришлось порыться в книжках, да… в газетах. Выяснить, откуда родом, все дела.

Праудфут теперь возненавидит Мальсибера ещё сильней, подумал Гарри. Хоть он и не узнает, чем ему обязан, то, что именно от него Воспер узнал имя, разозлит его, конечно. Хотя Воспер был и вправду сильным менталистом, и не просто сильным, а умелым, и попасться так было совсем не стыдно, Праудфуту это будет очень неприятно. Гарри понимал его, сочувствовал — и не представлял, чем тут помочь. Что ж, пусть ненавидит. Мальсиберу, похоже, это не мешало… да и мешало бы — что с того?

А Воспер, между тем, рассказывал, всё больше раздражаясь. О том, как его захватила идея школы, которую так неудачно попыталась реализовать его сестра. О её школе он и вправду ничего не знал, так что процесс стал для Воспера настоящим откровением. Однако его планы были не то чтобы масштабней, но иными. Его не интересовали призраки и власть — он задумал создать настоящую собственную школу. Но кто выберет её, когда есть Хогвартс? Это Воспер тоже понимал — а значит, Хогвартса должно было не стать. И поскольку он не мог его разрушить, он решил Хогвартс закрыть. А что может заставить министерство это сделать?

Так он и пришёл к убийствам. Если убивать каждую ночь по одному ученику, рассудил Воспер, то через неделю, от силы через две школу закроют — особенно если погибать начнут дети из известных семей. Правда, начал он с магглорождённых — просто чтобы раскачаться и опробовать систему. Начинать всегда следует с того, кого не жалко — а кому нужны магглорождённые? Затем была Фоули, на чью смерть Воспер очень рассчитывал — и был очень разочарован, не обнаружив в утренних газетах скандальных заголовков. И продолжил.

Смерть детей из старых и богатых семей должна была стать не только способом закрыть Хогвартс. Эти дети вряд ли стали бы учениками в новой неизвестной школе — их бы выучили дома, или, может быть, отправили в Шармбатон или в Дурмштранг. Таким образом эти дети были для грядущего проекта Воспера бесполезны — а значит, ими можно было легко пожертвовать.

А ещё он рассказал, что среди возможных жертв рассматривал и Тедди Люпина — тем более, тот полуоборотень, мусор, да и явно не возможный будущий клиент, поскольку Блэк. Но связываться с Блэками не стал — он не идиот. И взял кого попроще.

Идею школы Воспер вынашивал не один год. Он нашёл подходящее здание — оставалось только отыскать деньги на его аренду, — составил учебные планы и даже подобрал учителей. Он не собирался нанимать учителей из Хогвартса, полагая, что они на новом месте попытаются создать «новый Хогвартс» — он искал других, по большей части иностранцев.

Программа новой школы также существенно отличалась от той, что была в Хогвартсе. Чары в ней были объединены с трансфигурацией, арифмантика и руны становились обязательными курсами, в отличие от предмета, напоминающего уход за волшебными существами. Зелья были, но делились на два предмета: зелья бытовые и «высокие», куда входили сложные составы, от Феликс Фелицис до оборотного. Защиты от тёмных искусств, как и истории магии, и предсказаний, не было вовсе, даже в качестве факультативов, зато была латынь. Гербология присутствовала, но лишь как начальная часть курса зельеварения.

О своей школе Воспер был готов говорить, похоже, бесконечно, и смену темы воспринял с крайним неудовольствием — настолько сильным, что на этом Робардс решил сделать паузу и пообедать.

— Помню, такая версия была, — сказал Робардс, когда они ждали пиццу в ближайшей маггловской пиццерии, поскольку по случаю воскресенья министерская столовая была закрыта, а привлекать к себе внимание где-нибудь на Диагон-элле или в Хогсмиде им не хотелось. — Но не помню, чья.

— Да не важно, — сказал Гарри. — Надо же, что может выйти из такой мирной идеи.

— Из любой мирной идеи может вырасти побоище, — сказал Лестрейндж. — А тут школа. И дело всей жизни. А вообще программа интересная.

— Что интересного? — спросил Гарри. — Ни УзМС, ни ЗоТИ, ни полётов.

— Я скорее про латынь, — ответил Лестрейндж. — Я согласен, её очень не хватает. И про обязательность арифмантики.

— И рун, — явно подначил его Робардс, хотя Гарри и не совсем понял, чем именно.

Принесли наконец пиццы — мясную, с креветками и сырную — и большой кувшин лимонада с мятой, и на несколько минут беседа прервалась. И лишь когда был утолён первый голод, Лестрейндж продолжил:

— Руны далеко не всем нужны. А вот арифмантика была бы очень полезна.

— Я её не изучал, — заметил Гарри и добавил с шутливым вызовом: — И не жалею!

— Зато я жалею, — тоже шутливо возразил Лестрейндж. — Она очень хорошо структурирует мышление. Впрочем, в остальном я соглашусь: программа странная.

— Личные пристрастия? — предположил Робардс.

А Гарри стало неожиданно досадно. По сути, Лестрейндж только что сказал ему, пусть вроде бы в шутку, что у Гарри есть проблемы с аналитикой и, возможно, даже с поиском решений.

— Что, со мной всё так плохо? — вроде бы поддержал он.

— С тобой всё превосходно, — ответил Лестрейндж, — но на это ушло несколько лет. С твоими задатками арифмантика бы очень помогла, особенно в начале.

Никогда до этого момента, ни разу Лестрейндж даже не намекал на то, что, по его мнению, у Гарри есть проблемы такого рода. Почему?!

— Да он вообще гений, — сказал Робардс, и Гарри фыркнул. — Я думаю, как это прозвучит в суде. И какие щиты нам придётся выставить, чтобы Воспера прямо в зале не аннигилировали.

— Мне посмотреть что-нибудь фамильное? — серьёзно спросил Лестрейндж, и Робардс согласился:

— Посмотри. Щиты нужно будет выставить заранее — ручные не удержим, я боюсь.

— Да Фоули просто придёт к нему в камеру — и всё, — сказал Гарри. — И никакого процесса не будет.

— Кстати, — кивнул Робардс, — нужно камеру закрыть. Фиделиус?

— Пожалуй, — согласился Лестрейндж. — У Фоули полно родни, в том числе в Визенгамоте. Филиппа была красивой яркой девочкой — это несправедливо, но её смерть воспринимается от этого острее.

— Ты её знал?

— Немного. Видел несколько раз на праздниках.

После обеда о школе Воспера больше не расспрашивали. Первое, о чём заговорил с ним Робардс — о Томсоне.

— Почему именно он? Как вы его выбрали?

— Потому что он ведёт себя как маленький мальчик, — ответил Воспер.

На роль подставного, отвлекающего внимание от эльфов лица Воспер искал кого-то максимально инфантильного — конечно, не среди знакомых. Он ходил по праздникам и ярмаркам — и так на рождественских гуляниях увидел Томсона. Тот дурачился с дружками — и Воспер потом долго наблюдал за всей компанией, выбрав в итоге самого, как он выразился, придурковатого — Томсона. Гарри видел его мельком — тот был молод, лет двадцати пяти. Школу он закончил весьма посредственно и в своей компании с радостью поддерживал любые дурачества, но заводилой не был.

Идеальный выбор.