Манёвр (джен)

Едва первые лучи солнца позолотили крыши, Федот Игнатьевич разбудил Тишку и Егора сонным, но твёрдым шёпотом: «Водоносы, подъём!»

Тишка вскочил с таким чувством, будто его подбросило пружиной. Он видел, как Егор уже ловко и без суеты взбил свой тюфяк, ловким движением расстелил поверх него грубую простыню и накрыл её одеялом, заправив края так, что получились чёткие, почти прямоугольные складки.

Тишка робко потянулся к своему тюфяку. Он попытался скопировать движения Егора, но солома внутри упрямо сбивалась в комок, а простыня, казалось, жила своей жизнью — то выбивалась из-под матраса, то ложилась криво. Одеяло же вовсе не желало подчиняться, образуя бесформенную гору. Он отчаянно тянул ткань, похлопывал по ней ладонями, но вместо солдатской строгости у него получалась жалкая пародия — смятая, неопрятная постель, криво лежащая на койке.

Егор, закончив со своим, молча подошёл к нему.

— Ты её не гладь, а заправляй, — беззлобно сказал он и своими привычными руками быстро выправил простыню, ловко загнул угол одеяла. — Вот, смотри. Подоткни, чтобы в струну. У нас тут не ночлежка.

Получилось не так хорошо, как у Егора, но уже сносно.

Мальчики молча натянули сапоги и вышли наружу. Роса серебрилась на траве, а от колодца поднимался лёгкий пар. Железное ведро, ударяясь о кладку, гудело низким басом, и этот звук разносился по спящей колонии.

Колодец был неглубокий, с тяжёлым чугунным воротом. Егор ловко зацеплял бадью, и цепь звенела, отпущенная в темноту. Глухой плеск, несколько оборотов — и ведро, полное до краёв, появлялось на поверхности, расплёскивая ледяные брызги.

— Полное неси, — коротко бросил Егор, когда они понесли первые вёдра. Коромысло впивалось в плечи, а вода расплёскивалась на подолы. Тишка, шатаясь под тяжестью, думал только об одном — донести, не уронить.

Последние вёдра — самые тяжёлые — несли на кухню. Повар, бородатый детина в засаленном фартуке, лишь кивал, указывая на медные котлы: «Тащи сюда, поторапливайся!»

И только когда все котлы были заполнены, а в домике была вода и для умывания, и для хозяйственных нужд, над колонией прозвучал колокол.

Его медный голос будил остальных воспитанников, но для Тишки и Егора он означал лишь одно — их утренняя битва с водой была выиграна, они успели.

В домике их ждал умывальник — жестяной таз на деревянной подставке и глиняный кувшин с двумя носиками. Вода из колодца была ледяной, и от неё перехватывало дыхание. Они умывались быстро, шумно фыркая, растирая щёки до красноты грубыми полотенцами.

К семи часам, умытые ледяной колодезной водой и приведшие себя в вид, воспитанники потянулись к церкви. Тишка шёл в общей толчее, и снова, как вчера, его охватило странное чувство. Звонкий, чистый голос молодого батюшки в чёрной рясе, золотящиеся в луче света светлые волосы и усы, знакомые напевы «Царю Небесный» — всё это на мгновение вернуло ему ощущение потерянной жизни, воскресных походов в храм с матушкой. Он шептал слова молитвы, и комок подкатывал к горлу, но уже не от одной лишь горькой памяти, а от чего-то большего — от прикосновения к забытому порядку и ладу.

После молитвы — завтрак. В столовой пахло вкусной едой. Каждому досталось по ломтю свежего ржаного хлеба и по кружке горячего сладкого чая. Еда в колонии не удивляла разнообразием, но, на взгляд Тишки, изголодавшегося по нормальной пище, была более чем достойной. Он обмакивал хлеб в чай и чувствовал, как по телу разливается долгожданное тепло.

Ровно в восемь начался первый урок. Чтение и географию вёл сам Александр Яковлевич Герд. В классе стояла простая тишина, нарушаемая лишь шорохом переворачиваемых страниц. На грифельной доске ровным, учительским почерком была выведены заглавная и строчная буквы «Д».

— «Дом», «дверь», «дело», — негромко говорил Александр Яковлевич, обводя мелком контуры буквы. — Всё, с чего начинается порядок и труд. И наше слово сегодня — «Дорога».

Он подошёл к полке и взял большую потрёпанную книгу в кожаном переплёте. Открыл её на развороте, где паутиной растекались по желтоватой бумаге реки Российской империи.

— Вот она, дорога водная, — его палец медленно поплыл вдоль изгибов Волги-матушки. — Величайшая река нашей земли. Тысячи вёрст от истока до устья. По ней ходят пароходы и баржи, перевозят зерно из чернозёмных губерний, бревна.

Александр Яковлевич посмотрел на воспитанников и сказал:

— А теперь представьте другую реку, Нил. Течёт она в жаркой стране под названием Египет, в Африке, где снег и лёд видны разве что на картинках.

Тишка, сидевший на краешке скамьи, замер. Он пытался представить себе «никогда не бывает зимы». Для него, познавшего голодные и холодные петербургские зимы, это звучало как сказка.

— По Нилу ещё в древности плавали на лодках из папируса, — продолжал Герд, и его тихий голос будил воображение. — А вдоль его берегов возводили громадные сооружения — пирамиды. Сложены они из каменных глыб так плотно, что и по сей день стоят.

Потом он закрыл книгу с картами и взял другую — тоненькую, с крупными буквами.

— А теперь попробуем прочитать, — сказал он и написал на доске короткое предложение: «Дом стоит у дороги».

Старшие воспитанники, уже уверенно читавшие, хором произнесли фразу. Тишка же, знавший лишь отдельные буквы, беззвучно шевелил губами, пытаясь сложить знакомый «дом» с незнакомым «стоит». Он ловил каждое слово Александра Яковлевича, каждый взгляд, обращённый к нему. Это был не просто урок, а ключ к тем удивительным историям о далёких реках и странах, ключ, который мог открыть ему весь мир. И он, стиснув под партой кулаки, дал себе слово этот ключ добыть.

После урока чтения, с половины десятого до двенадцати, как и полагалось по распорядку, начались работы. Младших воспитанников, и Тишку в их числе, повели в столярную мастерскую. Воздух здесь был густой, насыщенный запахом свежего дерева и столярного клея — запах, от которого щемило сердце, напоминая об отцовских инструментах, проданных за бесценок.

Мастер Архип, суровый мужчина с глухотой на одно ухо, молча подвел Тишку к груде деревянных брусков.

— На, — коротко бросил он, сунув в руки шкурку. — Ножки стульевые. Шкурь, да гляди в оба. Чтоб как стеклышко были, в ладонь чтоб не кололось. Ни щепки, слышь? Заусенцев чтоб духа не было.

Тишка кивнул, сжав в пальцах шершавую бумагу. Первые движения были неумелыми — шкурка скребла, древесная пыль щекотала нос и забивалась под ногти. Но постепенно он втянулся. Ритм родился сам собой: плавное движение вперед-назад, легкий нажим, контроль ладонью — гладко ли? Рядом такие же мальчишки, постарше, работали рубанками, снимая стружку тонкую, как бумага, или собирали уже готовые, прочные стулья. Это был не каторжный труд за миску баланды, а созидание. Он делал вещь. Мысль эта согревала сильнее любого печного жара.

Ровно в двенадцать прозвенел колокол, созывающий на обед. От столовой пахло на весь двор — густые наваристые щи с куском мяса на кости и рассыпчатая пшенная каша с подливой. Тишка, проголодавшийся после работы, ел, обжигаясь, макая в ароматный бульон свою краюху хлеба. Он смотрел на полную миску и думал, что еще несколько недель назад такая тарелка показалась бы ему несбыточным пиром. Рядом Витька что-то оживленно рассказывал, размахивая ложкой, Семен ворчал, но слушал, а Сергей аккуратно доедал свою порцию. Тишка был частью этого общего мира.

После обеда, по распорядку, следовало два часа свободного времени. Кто-то из ребят гонял в мяч, кто-то чинил свою одежду, а Семён с Сергеем устроились на завалинке их домика — один что-то мастерил, другой читал книгу. Тишка просто сидел на солнышке, закрыв глаза, и слушал непривычные звуки покоя и сытости.

С трёх до половины шестого — снова работа. Теперь их бригаду отправили на огород — полоть гряды с морковью и луком. Работа была простая, но утомительная. Тишка, однако, не роптал. Он видел, как Степан, руководящий работами, сам вкалывал наравне со всеми, и это придавало сил.

В шесть вечера — последний урок. Арифметику вёл Павел Игнатьевич, учитель грузный, одутловатый, с вечно сонным лицом. Но стоило ему начать объяснять, как в его заплывших глазах зажигались хитрющие огоньки, а голос становился твёрдым и ясным. Он знал своё дело досконально и терпеливо, по нескольку раз, втолковывал непонятливым премудрость дробей.

В восемь — ужин. Простая, но сытная каша — ячневая, на этот раз — дымилась в мисках. Тишка съел всё до последней крошки.

Когда в домике зажгли лампу и улеглась вечерняя суета, Федот Игнатьевич поставил на стол жестяной подсвечник с короткой восковой свечой. Огонёк заколебался, отбрасывая на бревенчатые стены огромные пляшущие тени.

— Ну-ка, по совести, — обвёл он взглядом ребят, собравшихся в круг. — Кто за день что сделал, что не доделал, кого обидел, кому помог? Без утайки.

«Свечка» шла своим чередом, воспитанники рассказывали о своих впечатлениях, а Тишка... молчал. Тишка молчал, прислушиваясь к биению собственного сердца. Ему хотелось рассказать, как дрожали у него руки, когда он впервые взял рубанок, или как сладко пахнет древесная стружка, или о том, что на уроке арифметики у него вдруг получилось решить задачу. Но слова застревали где-то глубоко внутри, образуя тёплый, но невысказанный ком.

Федот Игнатьевич внимательно смотрел на него через дрожащий огонёк свечи, но не торопил. Лишь когда все высказались, кивнул:

— Ничего, новобранец. Привыкнешь — расскажешь. Главное — слушай да присматривайся.

И тут же, не давая смущению разрастись, взял с полки потрёпанную книгу:

— А теперь, орлята, продолжим. Гринев-то наш, Петруша, в каком положении оказался? Помните, буран, незнакомый мужик вывел к постоялому двору...

Тишка, прижав колени к подбородку, замер. Он снова мчался в кибитке сквозь снежную мглу, снова видел проницательные глаза загадочного вожатого и слышал ту самую, тронувшую его душу песню: «Не шуми, мати зеленая дубравушка...»

После обсуждения Федот Игнатьевич поднялся.

— Ну а теперь — на молитву.

Все встали. Тишка, глядя на других, поднялся и встал рядом со своей койкой. Федот Игнатьевич перекрестился широким привычным жестом и начал неторопливо, внятно:

— «Отче наш, Иже еси на небеси...»

Тишка знал эту молитву. Каждое слово было ему знакомо до боли. Шёпотом, стараясь не отставать, он повторял знакомые строки, и они навевали тёплые, но щемящие воспоминания. Вот они с матушкой в их старой сельской церкви, пахнет ладаном и воском, а за окном плачет осенний дождь. Вот она склоняется над его кроваткой, шепча «...и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим...»

Потом прочли «Символ веры». И снова каждое слово отзывалось в памяти материнским голосом, тёплым прикосновением руки к его лбу на ночь. В полумраке комнаты, освещённой лишь дрожащим светом свечи, Тишка чувствовал, как глаза стали слегка влажными. Было и горько, и странно спокойно на душе — будто он снова нашёл что-то очень важное, давно потерянное.

В десять часов лампу погасили. Тишка лежал в темноте, слушая ровное дыхание товарищей. День, расписанный по часам, наполненный трудом, учёбой и простыми, но важными смыслами, подошёл к концу. Он не валялся голодным под забором, не высматривал, у кого бы стащить кошелёк. У него была своя койка, своя работа и своё место. И история о Гринёве, которую он унёс с собой в сон, была ему теперь гораздо понятнее.