Северус и Стратегия (джен)

Время в Рейвенкло шло для Лили и Северуса на удивление ровно. Они быстро вошли в ритм факультета: утренние занятия, тихие часы в библиотеке, вечера в лабораториях, где булькали настои и мерцали защитные чары и руны. Их никто не дёргал, не провоцировал и не пытался «проверить на прочность» — разве что зелья иногда упрямо не хотели принимать нужный оттенок.

Лили колебалась, выбирая, чем заняться после школы. Целительство манило её ясной практической пользой: быстрые чары для остановки крови, сложные восстанавливающие плетения, тонкая работа с аурой. Но и Мастерство в чарах тянуло не меньше — схемы заклинаний, многослойные структуры, тонкая настройка магических потоков, от которых зависело, станут ли чары устойчивыми или рассыплются при первом же сбое. Иногда она задерживалась у окон лаборатории чар, наблюдая, как узоры заклинаний медленно разворачиваются в воздухе, и думала, что, возможно, именно там её место.

Северус же не сомневался. Его тянуло к зельям так же естественно, как растение тянется к солнцу. Он проводил в лаборатории больше времени, чем в гостиной факультета, доводя рецепты до состояния почти математической точности. Его котлы булькали ровно, без лишних всплесков; пары поднимались узкими, аккуратными струйками; цвет настоев ложился именно в ту грань между оттенками, которую описывали старые трактаты, но редко удавалось поймать на практике. Оценки у него были безупречные.

На пятом курсе Слагхорн, заметив талант Северуса, однажды предложил оформить их "совместную работу" в статью для «Практических заметок по зельеварению». Северус написал практически всё сам: выверил формулы, описал ход экспериментов, привёл таблицы устойчивости настоев при разных температурах и фазах Луны. А Слагхорн внёс пару правок, смягчил формулировки и с удовольствием поставил своё имя рядом. Северус сомневался, ему было неприятно делить авторство, но Флитвик, к которому он пришёл за советом, только поправил очки и сказал спокойно:

— Сейчас имя Горация открывает тебе дверь в мир публикаций. Ты платишь за это тем, что ставишь его имя рядом со своим. Честный обмен. Потом тебя будут публиковать и читать и без чужих фамилий.

Северус кивнул. Он понял логику сделки. А Лили, листая свежий номер журнала с именем друга, ясно увидела: они постепенно становятся частью той самой системы, которую когда-то она разглядела еще в поезде.

* * *

Джеймс к тому времени стал негласным лидером Гриффиндора: из богатой семьи, лучший загонщик в квиддичной команде, уверенный в себе, привыкший, что вокруг него собираются люди. Он первым бросался в авантюры и громко смеялся над собственными шутками. В гостиной Гриффиндора он часто сидел, закинув ноги на подлокотник кресла, будто башня факультета принадлежала ему по праву.

Его лучшим другом стал Ремус Люпин, а третьим в их компании оказался Питер Петтигрю. Компания сложилась странная, но по-своему устойчивая.

Питер держался рядом — маленький, юркий, всегда чуть на полшага позади. Он умел угадывать, в какую сторону дует ветер, вовремя кивать, вовремя поддакивать и так же вовремя исчезать, если дело пахло неприятностями. Он таскал для компании новости, выуженные в коридорах, знал, кто с кем поссорился, кто кому что должен и где сегодня лучше не показываться.

Ремус был самым тихим в их троице. Он носил на себе печать тайны, которую нельзя было выдать ни словом, ни взглядом. В полнолуние он исчезал из башни под предлогом болезни, а в остальное время старался быть незаметным: сидел в библиотеке, штудировал толстые тома по Защите от Тёмных искусств и древним проклятиям, аккуратно записывал заклинания, которые помогали оборотням укрепить щиты, изолирующие их от окружающих. Иногда, когда он возвращался после очередной «простуды», от него тянуло едва уловимым запахом лекарственных настоев и серебряной пыли — следами зелий, которыми целители старались смягчить последствия превращений.

Джеймс довольно быстро догадался о тайне Ремуса. Он сопоставил исчезновения в полнолуние, усталый, измотанный вид наутро, странные запахи зелий на мантии и то, что Ремус слишком хорошо знал расписание фаз Луны. Но вместо того чтобы отстраниться, Джеймс воспринял дружбу с оборотнем как ещё одно доказательство собственной храбрости — почти как знак отличия.

После этого он, разумеется, полез в книги. Перелопатил всё, что сумел найти об оборотнях — от сухих медицинских справочников до старых трактатов по взаимодействию магических существ. Выяснилось, что в звериной форме оборотни не воспринимают анимагов как добычу: запах магии у тех другой, «чужой» для хищного инстинкта. Эта деталь Джеймса особенно обрадовала, и он решил учиться анимагии.

Он подошёл к Макгонагалл с той самой напористой, чуть самоуверенной интонацией, которая почти всегда срабатывала. Та долго смотрела на него поверх очков, выслушала доводы, заодно отчитала за какую-то недавнюю провинность (Джеймс тут же проникновенно пообещал, что «больше никогда»), — и всё же согласилась начать обучение анимагии — с оговорками, строгими правилами и бесконечными инструктажами по технике безопасности.

Его отец оплатил частные занятия и редкие ингредиенты для сложных ритуалов, а Джеймс настоял, чтобы на уроки ходили и его друзья. В результате по вечерам в одном из заброшенных кабинетов над старым каменным полом тихо светились рунические круги, воздух густел от чар стабилизации формы, а на подоконниках тлели серебристые травы, помогающие удерживать человеческое сознание в звериной оболочке. Трое подростков, запертые вечерами в пустом классе под защитными чарами, учились удерживать форму зверя так же упорно, как другие заучивали формулы заклинаний.

Ремус учился медленно, осторожно, словно боялся собственных успехов. Но когда у него впервые получилось удержать форму большого пса, очень похожего на волка, что-то внутри него словно встало на место. Теперь рядом был зверь, которому можно было доверять. Он стал увереннее, движения стали ровнее, а глаза — спокойнее, как у сторожевого пса, знающего свою территорию. Питер обернулся крысой — юркой, серой, умеющей прятаться в самых узких щелях. В этом облике он чувствовал себя особенно уверенно: маленький размер и незаметность идеально подходили его характеру. Сначала он ужасно стеснялся своей формы, прятался в складках мантий и под лавками, но постепенно привык — в конце концов, в таком виде удобно было пролезать туда, куда людям путь закрыт. Джеймс оказался оленем — высоким, сильным, с широкими рогами, по которым иногда пробегали слабые искры остаточной магии. В этом облике он чувствовал себя хозяином лесных троп, быстрым и недосягаемым.