Гран-тур мистера Фицуильяма Дарси (джен)

Санкт-Петербург, июль 1805 года

Любезный батюшка!

Хочу сообщить вам о перемене моих планов. Князь Василий Курагин собрался в Москву с некоей инспекцией, и позвал меня с собой в старую русскую столицу. Я смогу остановиться у него в московском особняке и потратить несколько недель на осмотр достопримечательностей. Поэтому не удивляйтесь, если следующие письма придут из Москвы и продолжайте писать мне на адрес госпожи Обольяниновой — их будут мне пересылать.

Любезность князя Василия отчасти вызвана тем, что у него имеется дочь на выданье, княжна Эллен или Елена Васильевна. Ее часто и вполне заслуженно называют la Vénus du Nord, так как в ней сочетается правильность черт с необычайной античной красотой тела. К несчастью (или, напротив, к счастью) я не люблю оживших статуй. Беседы же с княжной, если продолжать античные сравнения, более всего напоминают беседы с нимфой Эхо. Она отличается приветливым и невозмутимым нравом, и вполне способна составить счастье человека, который в жене более всего ценит светский блеск.

Поэтому я вынужден буду разочаровать князя Василия. Впрочем, не думаю, что его разочарование будет длительным. Прекрасная княжна пользуется большим успехом. Поговаривают, что к ней проявляет интерес некая августейшая особа из числа немецких князей, что так любят ездить к своей богатой русской родне по семейным делам.

Пока я собираюсь на восток, русские войска двигаются на запад. Несмотря на царящую в Санкт-Петербурге строжайшую секретность, все в курсе, что гвардия уже выступила в поход через Польшу, и что генерал Макк сосредоточил значительные силы в Баварии. Много, хотя и шепотом, говорят о намерении императора Александра самому принять командование над войсками, но пока дворцовая жизнь идет как прежде, в чем я мог убедиться сам во время представления государю.

Он вполне соответствует неоднократно слышанным мной восторженным описаниям: очень любезен, очень высок, голубоглаз, наделен медальным профилем и открытым лбом. Как пояснил мне месье Новосильцев, покойный император Павел был известным любителем воинской дисциплины и требовал, чтобы сыновья, присутствуя на разводах, неуклонно носили парики на прусский манер, что весьма дурно для волос. Не могу не порадоваться, что нынешние времена избавили мужчин от необходимости заменять свои волосы чужими. Мне император соизволил улыбнуться и выразил надежду, что Англия и Россия и дальше будут вернейшими союзниками. Я мог только склонить голову в знак полного согласия со словами Его Императорского величества.

О наших действиях здесь известно мало, хотя лорд Левесон-Гоуэр сообщил мне, что адмирал Нельсон во главе значительной эскадры вышел в море в поисках адмирала де Вильнёва. Впрочем, битвы на море возбуждают в Петербурге гораздо менее интереса, чем сухопутные сражения, что вполне объяснимо в огромной континентальной державе.

Я намерен взять с собой в Москву своего управителя Васильева, который успел зарекомендовать себя человеком в равной мере достойным и полезным. Мне не хотелось бы полностью зависеть от любезности князя Курагина, а Васильев, как выяснилось, ранее жил в Москве и прекрасно знает старую русскую столицу.

Мой учитель, преподобный Велоципедов, остается в Санкт-Петербурге. Благодаря его усилиям я могу разбирать несложный текст и вести простую беседу. Он подготовил мне целую связку заданий и пообещал по моем возвращении из Москвы их проверить.

Васильев мои попытки говорить по-русски встречает любезной улыбкой, за которой скрывается явное снисхождение, однако не спорит, и, четко проговаривая каждый слог, отвечает на том же языке.

Однако, при всей его полезности, с Васильевым связано одно обстоятельство, о котором я хотел бы с вами посоветоваться.

Вскоре после моего переезда в дом госпожи Обольяниновой, Васильев явился ко мне с просьбой выдать ему в счет аванса 150 рублей, то есть 15 фунтов. На мое замечание, что я и так выделил ему значительную сумму на обустройство и не вижу необходимости ее увеличивать, он с явной неохотой пояснил, что деньги ему требуются, чтобы срочно уплатить оброк. Он даже предъявил письмо от управляющего своего лендлорда, в котором, насколько я мог разобрать, содержалось требование выплатить весьма значительную сумму, 50 фунтов.

Тут следует пояснить, что у русских лендлордов есть два способа получать доход от своих арендаторов. Они могут напрямую использовать их труд для разнообразных сельских работ (это называется барщина), а могут согласиться на то, чтобы арендатор сам решал, как зарабатывать деньги, и делился с ними определенной частью своего дохода. Это называется "отпустить на оброк" и по понятным причинам считается арендаторами более предпочтительным.

Проблема в том, что, как я уяснил из разговора с Васильевым, отношения землевладельца со своими арендаторами не определяются никаким договором. Они и не могут выступать стороной договора, поскольку являются собственностью землевладельца, такой же, как лошади у него на конюшне. Мы не заключаем договоров с лошадьми о том, что в обмен на корм и уход они будут нас возить, и точно также русский землевладелец не заключает договоров со своими людьми, а просто сообщает, какую сумму они должны ему выплатить, оставляя за собой право в любое время эту сумму повысить или, как в случае Васильева, сразу потребовать ее вперед за несколько лет. В случае отказа от уплаты владелец не идет в суд и не подает иска. У него есть множество других способов наказать провинившегося. Например, запретить ему заниматься собственным делом и превратить в домашнего слугу ("дворового", как назвал эту должность Васильев). Или отправить в деревню на сельские работы. Для Васильева, человека достаточно образованного и предприимчивого, оба варианта совершенно неприемлемы.

Ситуация усугубляется тем, что у него имеются жена и дочь, которые также находятся в собственности его господина. Жена служит горничной и постоянно находится в опасности оказаться на сельских работах и даже быть проданной другому хозяину.

Глядя на Васильева, который, как я уже писал, выглядит как успешный лондонский торговец, мне почти невозможно было поверить, что я вижу раба, который полностью зависит от прихоти своего хозяина, и может рассчитывать только на то, что мысль о выгоде перевесит у того прочие соображения.

О господине своем, графе Ростове, Васильев отзывался с неприязнью, которую, несмотря на все усилия, не мог скрыть. Я не могу его за это осуждать, поскольку, во всей видимости, дела того сильно расстроены и он поправляет их за счет арендаторов. Само по себе это не вызывает удивления. Точно также поступают, к сожалению, многие помещики у нас дома. Однако, в отличие от наших арендаторов, здешние не имеют никаких юридических способов противостоять хозяйской жадности и вымогательству. Они не защищены судом и даже не признаются лицом в глазах закона.

Учитывая обстоятельства, я выдал Васильеву просимую им сумму в счет аванса. Когда я спросил у него, почему он попросил только 150 рублей, хотя с него требуют больше, он объяснил, что у него отложены собственные средства и обратился он ко мне только потому, что их ему не хватает. Впрочем, я и раньше не сомневался в его бережливости.

Однако не скрою, что я в растерянности. Я думал, что нанимаю управителя, но получается, что я взял в аренду чужую собственность, точно так же, как взял в аренду у госпожи Обольяниновой этаж ее дома. Вы знаете мое отношение к рабству. Я полностью поддерживал билль мистера Уильберфорса об отмене этой позорной торговли, потому что наделенный разумом и волей человек может безусловно повиноваться только Господу нашему, но никак не другому, не менее, если не более грешному, чем он сам человеку. Но теперь получается, что наняв Васильева, я получаю выгоды от системы, которую считаю глубоко порочной. Уволив его, я, может, и облегчу свою совесть, но усугублю и без того тяжелое положение человека, который честно выполняет то, для чего его наняли. Не говоря уже о том, что среди нанятой им прислуги нет свободных людей, и, если верить Васильеву, я таких в Петербурге и не найду в достаточном количестве.

К сожалению, хорошего решения в данной ситуации нет, или я его не вижу. Поэтому я был бы благодарен вам за ваше суждение.

Передавайте поклон Джорджиане. Конечно, вы не станете огорчать ее подробностями этой истории. Скажите только, что Петербург — город большой и многолюдный, и что среди всех увеселений я остаюсь

Ее любящим братом и вашим преданным сыном,

Фицуильямом