Манёвр (джен)

Жизнь в колонии постепенно входила в свою колею, обтесывая Тишкины дни, как рубанок — неровную доску. Сначала была лишь грубая щепа — обиды, страх, тоска. Но теперь проступали первые контуры новой жизни, с её строгим, но понятным ритмом. Каждое утро его будил не голод и не крики дворника, а ровный, натруженный голос Федота Игнатьевича:

— Шестой домик, подъём! Не прохлаждаться!

На стене у входа висел лист с графиком дежурств, где аккуратный, почти каллиграфический почерк Сергея выводил: «угольщик», «полотёр», «кухарь». Тишка быстро усвоил железную арифметику этого мира: за опоздание лишаешься вечерней каши, густой и дымящейся, ради которой стоило терпеть всё; а за нерадивость — идешь мыть полы в столовой, пока спина не заболит от усталости. Справедливость здесь была простой, как столярный угольник, и такой же неизбежной. Она не унижала, а просто возвращала тебе последствие твоего же поступка, и в этой определённости была странная опора.

Отношения с ребятами складывались по-разному, будто каждый проверял его на прочность своим собственным инструментом. Семён держался с ним строго, по-хозяйски. Увидев, как Тишка, весь в поту, коряво и опасно колет дрова, молча взял у него из рук топор.

— Не горбаться, — коротко бросил он, делая один точный и мощный удар. Полено раскалывалось с сочным хрустом. — В дровах не сила, а сноровка нужна. Смотри и запоминай. — И в этих простых словах было больше заботы, чем в десятках сладких речей.

Витька, рыжий и вертлявый, то и дело норовил подшутить, подложив в сапог колючую шишку или подменив вязанку хвороста на гнилое полено. Когда однажды такая проделка удалась, и все засмеялись, глядя на растерянное лицо Тишки, тот почувствовал, как по старой привычке сжимаются кулаки. Но вместо гнева он вдруг нашёл в себе силы только пожать плечами и сказать с наигранным безразличием:

— Ну, раз ты мой хворост в печку не положил, — сказал Тишка, — значит, он не горел. А раз не горел, то и каша не варилась. Вот я твоей картошкой и восполнюсь. Всё честно.

С тех пор Витька оставил его в покое, а в его глазах появилось уважение.

Сергей оставался вежливым, но отстранённым, точно невидимой, но прочной стеклянной стеной отгороженный от их уличной шумной братии. Он никогда не участвовал в потасовках, его руки пахли не дымом, а чернилами. Но он был единственным, кто по вечерам терпеливо выводил с Тишкой заковыристые слоги из букваря, не морщась. «Буква "р" — она как ворона, видишь, клюв торчит?» — говорил он, и буквы оживали, переставая быть страшными загадками.

Как-то утром, когда они с Егором несли полные тяжёлые вёдра, расплёскивая ледяную воду на подмёрзшую, жёсткую землю, тот спросил, ровно дыша паром:

— А ты, Тишка, откуда вообще?

— Ниоткуда, — буркнул Тишка, по старой въевшейся привычке сжимаясь внутри, готовясь к насмешке или жалости.

— Не бывает ниоткуда, — тихо, но уверенно покачал головой Егор. — У всех есть откуда. Я вот из-под Твери. У нас там берёзы белые-белые, прямо до неба... А по весне на лугах такая трава, что хоть косой коси... — И он поплёлся дальше, рассказывая неторопливую историю о своей деревне, о реке, о запахе свежескошенного сена.

Тишка молча слушал, чувствуя, как в глубине его памяти шевелятся тени. Он ловил эти обрывки, как сквозь мутное стекло: образ матери, чьи руки пахли не просто хлебом, а тёплым, только что вынутым из печи караваем; вспышку отцовского топора, сверкавшего на солнце перед тем, как вонзиться в полено... Но слова, как пойманные птицы, бились в горле, цеплялись за давнюю боль и страх и не находили выхода. Он мог лишь кивать, давая понять: я слышу, я помню.

Вечером, лёжа на своей жесткой койке и глядя в потолок, по которому прыгали тени от печки, он понимал: здесь, в этом шумном натопленном домике, среди таких разных мальчишек, он понемногу учился не просто выживать, а жить. По правилам, которые не душили, а защищали, создавая рамки, внутри которых можно было дышать. С товарищами, которые могли быть колючими, как Витька, или суровыми, как Семён, но не отворачивались в трудную минуту и не предавали. И эта наука — наука доверия, наука человечности — давалась ему куда труднее, чем столярное дело или грамота. Ведь она требовала самого страшного и сложного: разжать заскорузлые кулаки и открыть, хоть на щелочку, свою израненную, привыкшую к одиночеству душу.