Цена чести (джен)

Пепел. Он был повсюду. Густой, едкий, он забивал ноздри, скрипел на зубах, прилипал к влажной от слёз коже. Он не просто лежал слоем — он был воздухом, которым было невозможно дышать, почвой, по которой нельзя было ступить. Каждый вдох обжигал горло смесью гари, тлёной древесины и сладковатого, тошнотворного запаха горелой шерсти и воска — всего, что наполняло его дом.

Он сидел, сгорбившись, на обугленном пороге, которого больше не существовало.Обугленное дерево впивалось в тело сквозь одежду, но он не чувствовал ничего, кроме ледяного оцепенения, сковавшего мышцы и душу. Его пальцы, не чувствуя боли, впились в расплавленный, искореженный медный цветок — тот самый, что они когда-то выковали вместе с Сигрид. Теперь это был просто кусок оплавленного металла, повторяющий очертаниями его собственную душу.

Тишину разрывало лишь потрескивание остывающих углей где-то в глубине этого кострища. Его собственное дыхание было хриплым, прерывистым свистом в абсолютной, давящей тишине. Где-то рядом, в груде пепла, лежала маленькая, обугленная деревянная лошадка. Он видел её краем зрения, но не мог заставить себя посмотреть. Слёз не было — только ледяная, бездонная пустота, тяжелее любого камня. Его мир сузился до этого клочка земли, пропахшего смертью и пеплом.

Скрип шагов по мокрому пеплу прозвучал неестественно громко. Он не поднял головы. Ему было всё равно.

— Я везде тебя искал, — раздался спокойный, тёплый голос. Хьялмар. Он замер в двух шагах, заложив руки за спину, и окинул взглядом разрушение — с холодным, почти научным интересом, будто изучал редкое геологическое образование. На его добром лице лежала тень лёгкой, почти отеческой грусти.

— Я передал Эрланду твой ответ. Он... разочарован. Он считал тебя человеком слова.

Из груди кузнеца вырвался хриплый, надорванный звук, не то смешок, не то предсмертный хрип.

— Он сказал, что ты сделал свой выбор, — продолжил Хьялмар, мягко, словно убаюкивая ребёнка после ночного кошмара. — Ты выбрал принципы, прекрасно зная правила игры. Это вызывает уважение. Но за уважение, друг мой, всегда приходится платить. И счёт, увы, предъявляют не тебе.

Кузнец медленно поднял на него взгляд. Его глаза были пусты, как выгоревшие оконные проёмы.

— Где... — его голос был шелестом мёртвых листьев под ногами. — Где они?

Хьялмар почти сожалеюще вздохнул, его взгляд скользнул мимо, уставившись в почерневший остов их спальни.

— Искал бы ты их в этом пепле до самого заката. Но... Возможно, тебя утешит, что им не пришлось долго мучиться. Пламя... оно было стремительным. После всего, что с ними сделали эти твари... можно сказать, это была милость. Они уже ничего не чувствовали.

Он произносил это с такой леденящей, непоколебимой уверенностью, что от этих слов в жилах стыла кровь. За этими подобранными, тактичными словами скрывалась бездна такого ужаса, что разум отказывался её вместить.

Кузнец замер. Всё внутри него оборвалось. Вся ярость, всё отчаяние — всё это сгорело, оставив после себя лишь лёд, выжигающий душу изнутри.

— Ты сам всё решил, — тихо, с лёгкой, почти дружеской укоризной, сказал Хьялмар. — Прощай, Снильф.

Он развернулся и ушёл, его шаги поскрипывали по пеплу, пока не растворились в тишине, оставив за собой лишь звон в ушах и невыносимую тяжесть.

Когда шаги Хьялмара окончательно стихли, в нём что-то щёлкнуло. Он отполз от обугленного порога, как раненый зверь, и, не поднимаясь с колен, пополз прочь, оставляя за собой борозду в пепле. Каменные плиты рынка врезались в ладони ледяным онемением. Он рухнул ничком, прислонившись к холодной стене — спиной к тому, что было его домом. Оттуда всё ещё тянуло горьким дымом. Этот запах въелся в него навсегда.

Люди шли мимо — и каждый из них видел его. Он чувствовал это кожей, как жар от невидимого горна: взгляды вспыхивали на мгновение и тут же гасли, оставляя за собой пепел молчаливого ужаса.

Эти люди были ему знакомы — хорошо знакомы. Они кивали ему по утрам, приносили ему ножи в починку, смеялись, когда он подбрасывал их детей на своих руках. И именно поэтому ему было так больно, когда их глаза метались, как у зверей, загнанных в угол.

Соседка, что приносила Ингрид пироги, увидела его — и её губы дрогнули так, будто она сейчас расплачется. Она сделала шаг к нему. Один-единственный. Почти машинальный.

И тут же остановилась, словно наткнулась на невидимую стену. Пальцы сжались в кулаки — белые костяшки выдали, что ей больно.Она сглотнула и резко отвернулась, пряча дрожь в руках. Разглядывала прилавок так, будто от правильного выбора репы зависела её жизнь.

Мимо пробежали двое мальчишек — те, кому он раньше давал орехи в мёду за помощь с инструментами. Лица их просияли — они узнали его. Но в следующий миг две быстрые, испуганные материнские руки метнулись вперёд и сжали их плечи.

— Не смотри, — сорвался тихий, хриплый шёпот.

— Быстрее домой. Быстро!

Мальчишки оглянулись на него украдкой, словно боялись, что сам взгляд может принести беду.

Толпа вокруг будто растворялась в дыму — никто не останавливался, не пытался помочь, но каждый шаг был вымерен до невозможности аккуратно, как если бы люди шли по тонкому льду.

Воздух вокруг него становился всё плотнее — тяжёлый, как накалённый металл, который никто не решается коснуться без щипцов.

И во всём этом молчании звучала одна-единственная мысль, повисшая над улицей, словно незримая клятва:

Не приближайся.

Не говори.

Не вмешивайся.

Ты же тоже хочешь жить.

В этой тягучей, будто загустевшей тишине он заметил седовласого Торгрима. Тот стоял неподалёку, прижимая к груди свёрток с мукой, будто щит. В глазах воина мелькнула неловкая, беспомощная боль человека, который хотел бы подойти… но боялся сильнее собственных желаний. Он отвёл взгляд. Медленно, почти виновато. И, не поднимая головы, шагнул мимо. Ни слова. Ни кивка. Только резкий, быстрый шаг человека, который выбрал выжить.

Снильф смотрел ему в спину, и внутри что-то окончательно умерло.

—Конечно, — прохрипел он так тихо, что это услышал лишь ветер. — Конечно... Я грязный бродяга. С чего бы тебе вообще со мной разговаривать?