Северус и Стратегия (джен)

В ночи полнолуния Джеймс, Ремус и Питер уходили в Запретный лес.

На ветвях древних деревьев мерцали яркие светлячки размером с кулак, способные ослепить внезапной вспышкой жёлтого света; у корней тихо переговаривались лесные духи, а воздух был полон холодного запаха мха и сырой земли. Их звериные тени скользили по тропам: олень прокладывал путь, волк держался рядом, а крыса — у него на плече.

Но однажды всё пошло наперекосяк. Олень задел рогами ветку, и перепуганный огромный светляк ударил вспышкой прямо в глаза Ремусу. Мир на миг превратился в белое пятно, запахи смешались, ориентиры исчезли. Оборотень дёрнулся, потерял направление — и, действуя на чистом инстинкте, стряхнул со своей шеи лишнее существо и проглотил его.

Всё произошло за секунду. Через пару минут Ремус замер, тяжело дыша, и с ужасом понял, что натворил. Его накрыл нервный срыв, мир поплыл перед глазами...

У матери Питера случился сердечный приступ, когда ей сообщили, что произошло с её сыном, а для Карлуса Поттера это стало последней каплей. Он слишком долго закрывал глаза на проделки сына, слишком часто платил за порванные мантии и «мальчишеские» дуэли. Теперь же речь шла не о синяках, а о крови и последствиях, которые не исправишь золотом. Решение было принято быстро и без лишних объяснений: Джеймса отправили в Дурмстранг — подальше от Хогвартса, к суровой дисциплине и к Сириусу, где, как надеялся Поттер-старший, северный холод остудит горячую голову сына. Тем более что Вальбурга постоянно рассказывала Дорее об успехах Сириуса в Дурмстранге.

* * *

К удивлению Джеймса, Сириус, выглядевший теперь как юный северный бог с заплетёнными в косы тёмными волосами, вовсе не спешил проводить время со старым другом.

За время учёбы в Дурмстранге он стал одним из лучших берсерков школы: тренировался на боевых площадках до изнеможения, умел входить в боевой транс и выходить из него по команде наставников, ездил верхом на огромном белом медведе по кличке Старри и считался опасным соперником даже среди старшекурсников. К тому же Сириус был помолвлен с самой красивой девушкой школы — светловолосой Сигне, — и на сентиментальные воспоминания о Хогвартсе у него просто не оставалось времени.

Во время одной из их нечастых встреч Джеймс с привычной бравадой обмолвился о ночных вылазках в лес и «играх» с оборотнем. Сириус сразу посерьёзнел и сказал, что ему нужно немедленно показаться целителю.

— Да ну тебя, всё в порядке, — отмахнулся Джеймс и, как ни в чём не бывало, предложил попробовать спарринг.

Сириус не стал спорить. Он мгновенно выбил у Джеймса палочку и, не давая тому опомниться, схватил его за плечо и потащил в лазарет. В Дурмстранге навыки самозащиты вбивали до автоматизма: любое упоминание о контакте с оборотнем считалось поводом для немедленной проверки.

Целитель осмотрел Джеймса под тусклым светом диагностических чар и нахмурился: на коже проступали тонкие, уже зажившие царапины с характерным серебристым ореолом — следы волчьих когтей. Через несколько минут в лазарете появился Карлус Поттер: он аппарировал прямо во двор школы, едва получил вызов. Осмотрев сына, он холодно сказал, что Джеймсу ещё повезло. Однако рекомендованный профилактический курс антиликантропных зелий придётся пропить полностью и без разговоров.

Вернувшись домой, Карлус немедленно связался с семейным юристом и начал обдумывать следующие шаги — уже не как разгневанный отец, а как глава рода, привыкший просчитывать последствия на несколько ходов вперёд. Он прекрасно понимал, что подать в суд на школу в нынешних обстоятельствах невозможно. Дамблдор возглавлял Визенгамот — ирония ситуации была слишком горькой: именно Поттеры когда-то голосовали за его кандидатуру. Теперь тот самый человек, которому Карлус помог прийти к власти, становился непреодолимой преградой для любых официальных разбирательств с Хогвартсом.

Поэтому вместо громких исков и пустых жестов Карлус выбрал другой путь. Он начал осторожно прощупывать почву среди старых союзников, тех, кто привык решать вопросы не на заседаниях, а в узком кругу за закрытыми дверями. В ход пошли обеды в клубах чистокровных родов, случайные встречи в коридорах Министерства, обмен письмами, запечатанными личными печатями, которые не пересылали совами, а доставляли через эльфов. Он аккуратно поднимал одну и ту же тему: не пора ли пересмотреть расстановку сил в Визенгамоте. Не в лоб, не громко — скорее, как будто между прочим. Кто-то вспоминал старые обиды на Дамблдора, кому-то не нравилась его привычка тянуть время и «держать всех в воспитательном режиме», кто-то видел в нём слишком самостоятельную фигуру, давно вышедшую из-под контроля традиционных родов. Постепенно вокруг Поттера начала вырисовываться тихая сеть недовольных. Не оппозиция в открытую, а скорее клуб тех, кто был готов, при случае, поддержать нужное движение голосов. Сначала — расшатать позиции Дамблдора, потом — вывести его из кресла главы Визенгамота. И только после этого, как понимал Карлус, можно будет говорить о формальных претензиях к школе и её методам.

Тем временем в Хогвартсе чувствовалось смутное, неприятное напряжение. Оно не проявлялось открыто — уроки все так же шли по расписанию, портреты все так же ворчали, а совы по утрам разносили почту, — но в коридорах стало больше шёпота. Лили ловила обрывки разговоров от знакомых с Хаффлпаффа: там поговаривали, что Слизерин начал «вербовку». Не официальную, конечно, а тихую, когда к тебе подсаживаются в Большом зале, спрашивают о семье, о знакомых, о том, кто кем станет после выпуска, и как бы между прочим упоминают, что «есть люди, которые умеют помогать своим».

Говорили, что за этим стоит новая фигура в политике — Том Риддл, стремительно набиравший влияние. Его имя всплывало то в разговорах старшекурсников, то в полушёпоте среди выпускников: кто-то видел его в Министерстве, кто-то — на закрытых приёмах, куда школьников, разумеется, не пускали.

* * *

Между тем, в доме Сигнуса Блэка разразился внезапный скандал. Беллатрикс, студентку шестого курса, поймали на том, что она писала письмо с признаниями в любви тому самому Тому Риддлу. Друэлла Блэк восприняла это как личное оскорбление и угрозу одновременно. В доме хлопали двери, в коридорах срывались охранные чары, а родовые портреты возмущённо переговаривались, подливая масла в огонь.

Решение было принято быстро: как и Сириуса, Беллатрикс отправили в Дурмстранг, подальше от Лондона, от Хогвартса и от «сомнительных влияний».

* * *

Гостиная дома Блэков в тот вечер была заполнена так, как не бывало уже много лет. Тяжёлые бархатные шторы плотно задёрнули, чтобы ни один луч с улицы не нарушил приватности разговора; над камином лениво колыхалось родовое древо, шепча имена живых и мёртвых. В воздухе стоял густой запах старого дерева, воска и защитных чар.

Сигнус сидел у камина, выпрямив спину, сложив руки на набалдашнике трости. Друэлла, холодная и собранная, устроилась в кресле напротив, рядом с Кассиопеей. Орион и Вальбурга заняли диван под портретом Финеаса Найджелуса. Присутствовали все Блэки и те, кто носил уже другие фамилии, но оставался Блэком по крови: Дорея Поттер сдержанно стояла у камина, Каллидора Лонгботтом сидела прямо, словно на заседании Визенгамота, а Чарис Крауч, мягкая и внешне почти безмятежная, перебирала в пальцах тонкий серебряный браслет, семейный оберег от подслушивающих чар.

Говорили о школе.

О том, что в Хогвартсе под руководством Дамблдора не уследили за Сириусом: декан Макгонагалл позволяла мальчишке драться и нарываться — и в конце концов он нарвался. О том, что декан Слагхорн не уследил за Беллатрикс — и та умудрилась где-то столкнуться с Риддлом, и не просто столкнуться, а вступить с ним в переписку. Имя Дамблдора звучало всё чаще — с нарастающим холодом.

— В школе нет порядка, — сухо сказала Вальбурга.

— Там Мордредов хаос, — добавил Сигнус. — То мальчишка чуть не развязывает родовую войну, то девчонка знакомится с человеком, которого мы не контролируем, и проводит с ним достаточно времени, чтобы успеть влюбиться. Это не школа, а проходной двор.

Регулус, до этого молчавший, вдруг вскинул голову. В его голосе прозвучала непривычная для него резкость:

— Влюбиться? Белла? Но Риддл — полукровка.

В комнате повисла тишина. Даже портреты, казалось, замерли. Регулус заговорил быстро, словно боялся, что его перебьют:

— Я проверил. По старым спискам. По архивам. Его мать — из чистой линии, но отец — маггл. Он скрывает это.

Несколько секунд никто не отвечал. Потом Каллидора медленно подняла взгляд:

— Я не удивлена, — тихо сказала она. — Слишком много амбиций. Слишком мало корней.

— И слишком много шума, — добавила Кассиопея. — Полукровки любят шум.

Вальбурга усмехнулась — коротко, зло:

— Об этом потом. Факт остаётся фактом: Дамблдор позволяет кому попало шататься по школе и влиять на детей. За ними никто не следит, а деканы — Слагхорн и Макгонагалл — драккл знает чем занимаются.

Блэки согласно кивнули. Решение не оформляли словами «свергнуть» или «убрать». В доме Блэков подобные вещи формулировали иначе. Заговорили о Визенгамоте, о союзниках, о тех, кто устал от старика с великими идеями и сомнительным контролем над школой.

Дорея слушала молча. Когда разговор перешёл к практическим шагам, она лишь слегка кивнула, словно делая внутреннюю пометку. Уже уходя, она задержалась у двери, бросила взгляд на родовое древо — и, оказавшись на улице, сразу же достала из сумки тонкий зеркальный медальон.

Карлус Поттер узнал о решении Блэков в тот же вечер.