После тебя начинается сон (гет)

Гермиона проснулась от чужих голосов.

Не сразу поняла, где они: за дверью, за стеной или совсем рядом. Кто-то негромко попросил передать флакон. Стекло звякнуло о металл. По полу прошли быстрые шаги, потом остановились. Ткань шторы шевельнулась на кольцах.

Звуки были обычными. Палатными. Внешними.

Именно это разбудило её окончательно.

Она лежала, не открывая глаз. Тело собиралось по частям, с опозданием, как вещь, которую плохо сложили после падения: виски ломило, шею тянуло, под рёбрами сидела тупая боль, пальцы плохо слушались. В позвоночнике тлело что-то тонкое, неприятное, будто там оставили раскалённую проволоку и забыли вынуть.

Гермиона медленно вдохнула.

Ничего не ответило.

Она не стала сразу проверять. Несколько секунд упрямо лежала неподвижно, будто если не назвать это, оно ещё не станет правдой. Потом всё равно потянулась туда, куда тянулась уже почти без участия мысли: в глубину восприятия, за второй отклик, за чужую тяжесть, за то место, где раньше даже боль не была полностью её одной.

Там не было ничего.

Гермиона открыла глаза.

Белый потолок. Серые шторы. Узкая полоска света под дверью. На тумбочке — флакон с молочно-голубым зельем, рядом сложенная марля. Воздух пах стерильной тканью, кроветворным составом и озоном после сильного магического выброса.

Обычная палата.

Обычная реальность.

Её резко затошнило.

Она дёрнулась на постели, и тут же возле окна поднялся человек в тёмной колдомедицинской мантии.

— Не вставайте.

Голос был мужской, сухой, почти без интонации. Гермиона повернула голову. Эдриан Роу стоял у кресла с папкой в руке; вид у него был такой, словно последние часы он не столько лечил, сколько удерживал протокол от окончательного распада.

— Где я? — спросила она.

Голос вышел хриплым, чужим.

— В безопасном блоке Министерства.

— Что это значит?

— Что вы под наблюдением.

Она закрыла глаза. Слова были простые, но за ними сразу вставали стены, сигилы, замки, чужие руки на её запястьях.

— Он жив?

Роу ответил не сразу, и этой короткой задержки хватило, чтобы тело успело провалиться куда-то глубже боли.

— Жив.

Гермиона не поняла, что именно изменилось у неё в лице, но Роу добавил уже жёстче:

— Вам нельзя пытаться установить магический контакт. Нельзя вставать. Нельзя провоцировать выброс. Вы меня слышите?

Она посмотрела на свои руки. На запястьях темнели следы ремней. В сгибе локтя стояла игла. Пальцы дрожали мелко, почти незаметно, но остановить дрожь она не смогла.

— Я не могу, — сказала Гермиона. — Его нет.

Роу не записал это сразу.

В этом и было хуже всего: он понял достаточно, чтобы насторожиться, но недостаточно, чтобы не превращать её слова в симптом.

— Пока мы не знаем, что именно произошло, мисс Грейнджер, лучше не делать окончательных выводов.

— Это не вывод.

— Тогда что?

Она отвернулась к стене.

— Факт.

Перо всё-таки зашуршало по бумаге.

— Субъективно фиксирует прекращение аномального канала, — произнёс Роу, уже не для неё.

Гермиона сжала пальцы на простыне.

Как быстро всё снова получало форму. Не кровь, не страх, не то место под грудиной, куда она машинально тянулась, а канал. Прекращение. Фиксация. Наблюдение.

Мир возвращался к своему любимому способу выживания: давать вещам названия, в которых не остаётся человека.

Первые часы прошли без последовательности.

Люди входили и выходили. Спрашивали дату, имя, последнее воспоминание перед разрывом. Просили следить за светом палочки. Поднять руку. Сжать пальцы. Не закрывать глаза. Говорить только о фактах.

Факты были непригодны для такого обращения.

Она помнила дом у моря. Помнила отказ. Помнила, как аномалия начала сопротивляться уже не обещанием, а утратами. Родительский голос. Драко, белый от боли. Чёрный разлом. Его руку. Собственную кровь во рту.

Потом — удар.

Потом — реальность.

Не вся. Только её обломки: белая вспышка, крик Гарри, расколотый камень под койками, лицо Драко через расстояние, которое уже перестало быть проходом.

— Были новые визуальные наложения после пробуждения?

— Нет.

— Слуховые искажения?

— Нет.

— Остаточные попытки канала к самовосстановлению?

Гермиона посмотрела на молодого невыразимца за столом. Он был бледный, усталый и слишком аккуратный. На манжете у него остался след сажи, будто он сам ещё не успел понять, что вышел из катастрофы не наблюдателем, а участником.

— Вы спрашиваете, пытается ли она вернуться?

— В том числе.

— Нет.

Он отметил что-то в протоколе.

— Попытайтесь оценить эмоциональную привязку к субъекту Малфой.

После этого вопроса Гермиона долго молчала.

Не потому, что не знала ответа. Потому что сам тон вопроса делал ответ невозможным. Словно между ней и Драко можно было провести линию скальпелем: вот деформация, вот остаточное чувство, вот пригодный к дальнейшему изучению материал.

— Я не понимаю вопроса, — сказала она.

Невыразимец поднял глаза.

— Понимаете.

— Тогда плохо формулируете.

Он потер переносицу.

— Мы должны определить, что было магически навязано, а что может сохраниться после разрушения контура.

Гермиона отвернулась.

Вот как теперь будет.

Не жизнь после разрыва.

Разбор оставшегося.

К вечеру ей разрешили сесть.

Роу поднял спинку кровати, проверил пульс, осмотрел зрачки и сказал, что вставать пока рано. Гермиона не спорила. Стоило телу принять вертикаль, как палата стала слишком большой. В положении лёжа боль хотя бы объясняла мир: потолок, шторы, флакон, край одеяла. Сидя, она впервые ощутила пространство вокруг себя как место, где чего-то не хватает.

Свет заходящего солнца лежал на полу бледной полосой. За стеной кашлянули. Где-то открылась дверь, и тут же закрылась. На тумбочке флакон отбрасывал синюю тень.

Она поймала себя на том, что держит ладонь на груди.

Убрала руку.

Через минуту вернула.

Дверь открылась без стука.

Гарри вошёл осторожно, почти виновато. Не так, как входил раньше, когда мог просто появиться в её кабинете с папкой, с плохими новостями, с молчаливым правом старого человека из её жизни. Теперь он остановился у двери и на секунду будто ждал разрешения.

Выглядел он плохо. Не раненым. Выжатым. Человеком, который видел достаточно, чтобы испугаться, и понимал слишком мало, чтобы этот страх куда-то деть.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

Он подошёл ближе, но не сел. Между ними осталось несколько шагов, и Гермиона внезапно поняла, что раньше даже это расстояние ощущалось бы иначе. Раньше присутствие Гарри немедленно вызывало бы второй слой: чужое напряжение, скрытую реакцию Драко, внутреннее сравнение, раздражение, узнавание, тот самый побочный отклик, от которого она устала настолько, что мечтала о тишине.

Теперь был только Гарри.

Живой. Бледный. Близкий.

И недосягаемый до того места, где болело.

— Мне сказали, ты очнулась, — произнёс он наконец.

— Видимо.

— Как ты?

Вопрос был правильный. Человеческий. Почти невыносимый именно поэтому.

— Жива.

Гарри кивнул, будто другого ответа и не ждал.

— Он тоже.

— Я знаю.

— Хочешь что-нибудь узнать?

Да.

Что осталось. Что исчезло. Что из этого было настоящим. Кто теперь решит, можно ли им стоять в одном коридоре. Что делать с тем, что она больше не чувствует Драко и от этого ей страшно так, будто у неё отняли не аномалию, а орган.

Вслух она спросила только:

— Его изолировали?

Гарри не ответил.

Этого хватило.

— Временно, — сказал он наконец.

Гермиона посмотрела на него, и он сам понял, как прозвучало это слово.

Временно всегда произносили там, где не хотели говорить: пока мы боимся вас слишком сильно, чтобы доверить вам даже воздух между вами.

— Это не то, о чём ты думаешь, — сказала она.

— А о чём я думаю?

— Что мы хотим быть рядом.

Гарри напрягся.

— А вы не хотите?

Она устала от его осторожности сильнее, чем от прямого допроса. Осторожность требовала быть бережной в ответ, а у неё не осталось на это сил.

— Дело не в желании.

— Тогда в чём?

Гермиона закрыла глаза на секунду.

Она могла бы попытаться объяснить: рядом теперь значит просто рядом. Без внутреннего хода, без принуждения, без гарантии, без общего канала, который заранее выдаст боль, ложь, страх или движение. Рядом теперь стало беднее. И честнее. И страшнее.

Но Гарри никогда не жил в двойном контуре. Он мог поверить ей, но не понять.

— В том, что если его уведут, я узнаю об этом только глазами, — сказала она тихо. — И это правильно. Но я пока не знаю, как с этим жить.

Гарри долго молчал.

Потом всё-таки сел на край стула у двери.

— Я могу остаться.

Раньше она бы, возможно, сказала да. Не потому, что он мог помочь, а потому что был Гарри. Старой опорой. Частью мира, который пережил с ней достаточно, чтобы иметь право на эту палату.

Сейчас ей стало стыдно от того, как мало это меняло.

— Не надо.

Он принял ответ не сразу. Потом кивнул.

— Я зайду утром.

Она не попросила его задержаться.

Когда дверь закрылась, палата не стала тише. Просто в ней больше не было свидетеля, перед которым нужно было держать лицо.

Драко проснулся ночью.

В его палате было темно, если не считать узкой полосы защитных рун у двери. Сначала он не понял, что именно выдернуло его из сна. Потом понял: тело проверило отсутствие раньше сознания и подняло тревогу.

Он не пошевелился.

Спина болела так, будто его долго били об камень. Во рту стоял металлический привкус. Правая рука почти не чувствовалась до локтя. На языке остался сухой след кроветворного зелья.

Несколько минут он лежал, глядя в потолок.

Проверять сознательно не хотелось. Это было почти суеверие: пока не тянешься туда сам, можно ещё притвориться, что отсутствие просто спряталось под болью, зельями, защитными чарами, общей слабостью.

Потом он всё-таки сделал это.

Точным, привычным усилием потянулся туда, где раньше была другая сторона.

Не встретил ничего.

Драко закрыл глаза.

Значит, получилось.

Эта мысль не принесла ни облегчения, ни гордости. Только короткую, унизительную слабость, как после слишком поздно снятого обезболивающего, когда боль уже не новая, но организм всё равно не готов принять её целиком.

Дверь открылась.

— В сознании? — спросил мужской голос.

— К сожалению.

Кровать слегка скрипнула рядом: кто-то поставил стул. Молодой невыразимец, судя по голосу. Осторожный. Из тех, кто ещё не научился скрывать любопытство за служебной усталостью.

— Мне нужно задать несколько вопросов.

— Нет.

— Это не просьба.

Драко повернул голову.

— Тогда формулируйте честно.

Невыразимец помолчал, потом всё-таки раскрыл папку.

— Есть ли остаточная связь с объектом Грейнджер?

— Нет.

— Вы уверены?

— Я достаточно хорошо знаю разницу между уверенностью и надеждой.

Перо скользнуло по бумаге.

— Испытываете потребность восстановить контакт?

Драко едва усмехнулся. Под рёбрами тут же кольнуло, и усмешка оборвалась.

— Слишком рано для удачного вопроса.

— Меня устроит любой ответ.

Он мог бы сказать нет. Мог бы дать им удобную сухую версию: разрыв завершён, контур разрушен, остаточного воздействия не выявлено. Такие формулировки наверняка уже ходили снаружи, переходили из уст в усталые руки, ложились в первые протоколы.

Но сейчас ему было слишком плохо для аккуратности.

— Потребность не то слово, — сказал он. — Это больше похоже на то, как после ампутации человек всё ещё пытается шевелить отсутствующей рукой.

Невыразимец поднял глаза.

— Фантомная реакция?

— Если вам так спокойнее.

— А эмоционально?

Драко повернулся к нему.

— Вы действительно хотите сейчас отделить эмоциональное от физического?

Тот выдержал взгляд.

— Я хочу понять, представляете ли вы угрозу.

Драко молчал достаточно долго, чтобы тишина перестала быть удобной для них обоих.

— Пока не знаю.

Невыразимец записал и это.

Впервые за всё время Драко почти пожалел его. Не за сочувствие. За то, что теперь кому-то придётся решить, что делать с честным ответом, который не помещается ни в один безопасный вывод.

На следующий день Гермионе разрешили выйти из палаты.

Не уйти. Не ходить свободно. Пройти до процедурной и обратно под присмотром. Роу проговорил ограничения ровно, без лишней мягкости: медленно, без магии, без попыток доступа к контуру, при головокружении сразу остановиться.

— Контура нет, — сказала Гермиона.

— Тем более не пытайтесь его доказать.

Она посмотрела на него. Роу выдержал взгляд.

Это было почти милосердно: не спорить с её реальностью и всё равно не позволять ей разрушить себя проверкой.

Она встала.

Пол оказался холодным. Тело всё ещё плохо понимало, где заканчивается боль и начинается движение. Первый шаг дался тяжелее, чем должен был. Гермиона машинально ждала второго отклика: не помощи, нет, просто внутреннего свидетельства, что это усилие существует не только в ней.

Никто не ощутил его вместе с ней.

Коридор был длинный, белый, залитый утренним светом. Высокие окна. Защитные сигилы в швах плит. Двое авроров у дальней стены разговаривали слишком тихо и замолчали, когда она вышла.

Гермиона шла медленно.

На полпути остановилась.

Из соседнего бокса выводили Драко.

Не специально. Не к ней. Просто одновременно.

Он был без мантии, в тёмной больничной рубашке, которая висела на нём слишком свободно. У виска темнела тонкая заживляющая полоса. Он шёл сам, но каждая попытка держаться прямо стоила ему видимого усилия. Рядом были двое. Не конвоировали открыто, но палочки у них находились слишком близко к ладоням.

Драко тоже остановился.

Мир мгновенно вспомнил все свои инструкции. Роу чуть сдвинулся к Гермионе. Один из авроров у Драко поднял руку, не доставая палочку, но уже предупреждая.

А между ними не произошло ничего.

Вот это и оказалось самым тяжёлым.

Они стояли в нескольких шагах друг от друга и смотрели только глазами. Без удара узнавания. Без внутренней волны. Без прежней страшной точности, когда чужое состояние входило под кожу раньше любого слова.

Он выглядел хуже, чем ей сказали. Суше. Старше. Дальше, чем мог бы быть человек на таком расстоянии.

Гермиона вдруг поняла: если его сейчас уведут за поворот, она узнает об этом только тогда, когда он исчезнет из поля зрения.

— Ты в сознании, — сказал он первым.

Голос был ровный. Слишком ровный для лица, на котором не осталось почти ни цвета, ни защиты.

— Как видишь.

Бедное начало. Почти нелепое после всего.

Но, возможно, именно так и начиналась реальность: не с признаний, а с факта, который можно выдержать.

Он едва заметно кивнул.

— Хорошо.

Никакой нежности. Никакой вражды. Даже прежнего раздражения не было. Только короткое слово, за которое оба почему-то удержались сильнее, чем за любой красивый смысл.

Гермиона почувствовала, что если простоит ещё секунду, её начнёт трясти прямо здесь, на виду у людей, уже готовых превратить любое движение в признак нестабильности.

Она отвела взгляд первой.

— Продолжим, — тихо сказал Роу.

И мир, как всегда, подчинился простой служебной фразе.

Его повели дальше.

Её — в другую сторону.

Она не обернулась.

Только за дверью процедурной поняла, что всё равно ждала. Вопреки знанию, вопреки протоколам, вопреки собственным словам. Ждала хотя бы самого слабого отзвука в ту секунду, когда он исчезнет за поворотом.

Не было.

И впервые за всё время это отсутствие показалось ей не только раной.

Ещё и доказательством.

Они действительно сделали это.

Вечером ей снова не спалось.

Ночь долго собиралась в палате: сначала потемнело стекло, потом исчезла полоска света на полу, потом в отражении осталось только её лицо — бледное, усталое, слишком неподвижное.

Гермиона сидела на кровати, подтянув колени, и пыталась понять, что именно осталось после разрыва.

Не связь. Это было ясно.

Не прежняя боль: та была двусторонней, даже когда рвала их обоих.

Не милость аномалии.

Память — да.

Выбор — да.

Правда — наверное.

Но правда не становилась опорой только потому, что её выбрали. Она просто оставалась. Жёсткая. Неприветливая. Требующая следующего дня.

Гермиона положила ладонь на грудь. На этот раз не убрала.

Под пальцами билось её собственное сердце.

Только её.

Где-то в коридоре хлопнула дверь. Прошли шаги. Ночь продолжалась без паузы, не спрашивая, осмыслена ли цена.

Она выбрала правду. Он тоже. А дальше начиналось то, к чему их не готовила ни аномалия, ни борьба с ней: обычное время после катастрофы.

Катастрофа была мгновением.

Цена, похоже, собиралась жить дольше.