Манёвр (джен)

Спустя четыре недели жизнь Тишки в колонии обрела свой, ещё зыбкий, но уже узнаваемый ритм. Утренний подъем, ледяная вода, уроки, где буквы понемногу начали складываться в короткие слова, работа в мастерской, от которой ладони грубели, но уже не так ныли. Он даже начал различать запахи: не просто «дерево», а горьковатый дуб, сладковатая липа и смолистая сосна. В этом было какое-то удивительное успокоение.

Однажды после ужина, когда воспитанники выходили из столовой, к воротам колонии подкатила телега. Из неё, грузно спрыгнув на землю, вылез парень лет шестнадцати. Его сопровождал сурового вида надзиратель. Новенький был долговязым и костлявым, с длинными руками и острыми недобрыми глазами, в которых застыла привычная насмешка. Его взгляд, быстрый и цепкий, как у хищной птицы, сразу же облетел собравшихся, выискивая кого-то.

И остановился на Тишке.

Тишка почувствовал этот взгляд. Он узнал его мгновенно. Гришка по кличке Щука — один из старших пацанов с Вяземской лавры, имевший вес среди беспризорников. Тот, кто мог отобрать последнюю краюху и посмеяться над твоим голодом. Сердце Тишки ёкнуло и ушло куда-то в пятки.

Щуку определили в соседний пятый домик, но это не помешало ему уже на следующее утро найти Тишку у колодца.

— Тихон, значит? — растягивая слова, просипел он, подойдя так близко, что Тишка почуял запах дешёвого махора. — А я смотрю, рожа знакомая. Неужто наш воробушек с Сенного под крылышко к добрым людям залетел? Преуспел, я смотрю. Чистенький, сытенький.

Тишка молча сжал ведро, от которого по рукам побежали ледяные мурашки.

— Отстань, Гришка, — буркнул он, глядя в землю.

— Я тебе не «Гришка», — мгновенно ощетинился тот, и в его голосе зазвенела привычная сталь. — Для тебя я — Щука. Запомнил? А то, я смотрю, ты тут грамоте учишься, манеры забываешь.

С тех пор жизнь Тишки превратилась в постоянное ожидание подвоха. Щука не лез в открытую драку — он был слишком умен для этого. Он действовал исподтишка, точно удар стилетом в толпе.

Он высмеивал его на общих работах: «Эй, плотник! Дай рубанок, а то испортишь, у тебя руки не для дела, а для карманов чужих шарить». Он «случайно» толкал его в столовой, так что тот расплёскивал щи. И самое главное — он нашёл подход к Витьке.

Витька, падкий на всё веселое и запретное, быстро попал под обаяние старшего пацана. Щука рассказывал ему похабные анекдоты и подначивал на безобидные, на первый взгляд, проказы. Но вскоре эти проказы стали принимать жестокий, унизительный оборот. Однажды они подложили в сапог Митьки-Молчуна лягушку, и тот, всегда невозмутимый, впервые зашипел от ужаса и отчаяния. Тишка видел это и молчал, сжимая кулаки.

Однажды после уроков Тишка вернулся в домик и застыл на пороге. Его тюфяк был сброшен на пол, а одеяло, аккуратно заправленное утром, лежало смятым комком в луже воды из умывальника.

— Кто? — только и смог выдохнуть он, чувствуя, как по щекам ползут предательские горячие слезы.

Семён, чинивший у печи сапог, поднял на него суровый взгляд.

— Сам недоглядел. У нас тут нет няньки. Прибирай.

Витька, сидевший на своей койке, смотрел в сторону, но по его едва заметной ухмылке Тишка всё понял. Это была работа Щуки, исполненная руками Витьки.

Но самое страшное ждало его в столярной мастерской. Он уже почти закончил шкурить комплект ножек для табурета. Работа была сделана на совесть, до гладкости стекла. Мастер Архип даже крякнул одобрительно. Отложив заготовки, Тишка отлучился на минутку. Когда вернулся, сердце его упало. Одна из ножек была надломлена пополам. Рядом валялся тяжёлый молоток, которого он тут не оставлял.

— Это чьих рук дело? — раздался над ухом голос Архипа.

Тишка молчал. Он знал, чьих. Он видел, как Щука выходил из мастерской, беззаботно насвистывая.

— Без ужина, — отрезал Архип. — И завтра с утра новые сделаешь.

Вечером, сидя рядом со столовой и слушая, как из-за двери доносятся сытые голоса и звон ложек, Тишка чувствовал, как старые уличные инстинкты поднимаются в нём, как змеи. Ненависть. Жажда отомстить. Ударить, укусить, сделать больно. Эти чувства были знакомы и почти уютны в своей простоте.

Именно в этот момент из темноты появился Щука.

— Что, орёл, голодовку объявил? — он сел рядом, развалившись. — Вижу, не сладко тебе тут пришлось. А могло бы быть и хуже.

— Чего тебе? — просипел Тишка.

— Дело есть. Маленькое. — Щука оглянулся и понизил голос. — Завтра к воротам подойдут мужики с дровами. Один из них — мой знакомый. Передаст кое-что. Тебе нужно взять свёрток и припрятать его в сарае с инвентарём, под старыми мешками. Всё.

— Что там? — с подозрением спросил Тишка.

— Не твоё дело. Махорка. Хочешь, долю получишь.

— Нет, — тут же ответил Тишка, почувствовав холодный ужас. — Я не буду.

— А я и не спрашиваю, будешь или нет, — голос Щуки стал тихим и опасным. — Я говорю — сделаешь. А то я как-нибудь вечерком расскажу твоим новым друзьям, как ты на Сенном кошельки резал. И твоему Александру Яковлевичу расскажу. Думаешь, он такого воришку, как ты, рядом с собой оставит? Вышвырнет, как щенка. Обратно на улицу. А там тебя уже ждут. И не с пустыми руками.

Щука встал, с наслаждением потянулся.

— Подумай, Тихон. Утром дам знак.

Он ушёл, оставив Тишку в полной тишине. Снаружи доносился смех, лай собаки, привычные звуки колонии, которая стала для него домом. А внутри всё сжалось. Перед ним был выбор: предать свой новый дом или быть изгнанным из него. Оба пути казались тупиковыми. И он сидел один в темноте, не в силах найти из них выход.