Холмс. Гарольд Холмс (джен)

Гарольд Холмс сидел в самом глухом углу библиотеки за столом, заваленным стопками книг, которые не имели никакого отношения к учебной программе: «Токсикология магических тварей», «Основы следственных действий для авроров» и «Невербальная коммуникация и ее распознавание». Он составлял досье на преподавателей и наиболее подозрительных учеников, и ему не хватало данных. Вернее, данных было много, но они были хаотичны. Нужна была система.

Однако была у Гарольда и другая, более интересная причина находиться здесь. Причина имела имя: Салли-Энн Перкс. Эта девочка, ничем, казалось бы, не примечательная, стала для него самой интригующей загадкой Хогвартса.

Впервые Холмс заметил ее, вернее, наткнулся на нее, буквально через полчаса после своего эпического изгнания с урока зельеварения. Воодушевленный, взбудораженный, но собранный, он шел по коридору, прокручивая в голове возможные последствия собственной выходки, когда из-за угла с гиканьем, смехом и криками выскочила группа второкурсников-гриффиндорцев. Гарольд резко свернул в сторону, уступая дорогу. Один из парней, оглядываясь на товарищей, задел плечом хрупкую, бледную девочку, которая спокойно стояла у стены. Из ее рук выскользнула сумка, и содержимое — учебники, пергаменты, несколько странных, гладких камушков — рассыпалось по каменному полу.

— Эй, смотри под ноги! — крикнул ей гриффиндорец, даже не обернувшись.

Гарольд, движимый вежливостью (и, если честно, любопытством), молча наклонился и стал собирать упавшие вещи.

— Спасибо, — тихий, почти беззвучный голосок заставил его поднять голову.

Над ним стояла девочка. Бледная кожа, прямые волосы, большие серые глаза, смотревшие куда-то сквозь него. Она была настолько… обыкновенной, что это само по себе становилось необычным. Ни одной яркой черты, ни одного запоминающегося жеста. Одежда — стандартная мантия, чуть великоватая.

— Спасибо, — снова сказала она.

— Не за что. Гарольд Холмс.

— Салли-Энн. Перкс.

Она взяла у него сумку, кивнула и растворилась в боковом проходе, даже не улыбнувшись. Гарольд продолжил путь, и уже через тридцать секунд поймал себя на том, что не может вспомнить ни цвета ее волос, ни точных черт лица. В памяти остался лишь общий силуэт и ощущение… пустоты. Как будто он разговаривал с призраком. Да даже не с призраком, — эти ребята все же были запоминающимися! — а с невидимкой!

Память услужливо подсказала, что фамилию девочки Гарольд уже слышал на распределении. Но больше — ничего. Он даже не мог припомнить, на какой факультет ее отправили! Это был первый тревожный звоночек. Его память обычно не давала сбоев. Она фиксировала все: трещинку на стене, запах духов профессора Синистры, количество пуговиц на мантии Макгонагалл. Но Салли-Энн Перкс выпадала. Словно его сознание, встретив столь низкий уровень «информационного шума», классифицировало ее как фоновый объект и попросту удалила все данные о ней.

Это цепляло, и Холмс, подумав, начал эксперимент. Стал намеренно искать ее взглядом в толпе, в Большом зале, на уроках. И обнаружил удивительную вещь: ему приходилось заставлять себя ее помнить. Стоило ей выйти из поля зрения, как мысль о ней угасала, словно ее стирал невидимый ластик. Он завел в блокноте отдельную графу: «С.Э.П.», куда вносил время и место наблюдений, вынуждая мозг закреплять данные. Так он выяснил вторую странность: Салли-Энн Перкс училась на Рейвенкло. Они жили в одной башне. И он ни разу не видел ее в гостиной факультета, за завтраком и даже на некоторых общих для потока занятиях. Впрочем, на Рейвенкло это не было чем-то из ряда вон: индивидуализм ценился, и многие предпочитали уединение. Но отсутствие на обязательных уроках? Это уже было серьезно.

Гарольд, которого временно отстранили от ряда занятий аж до середины октября в качестве наказания, имел вескую причину пропускать пары. У Перкс такой причины, судя по всему, не было. Она просто… отсутствовала. И что поразительно — ее отсутствие тоже никто не замечал. Профессор Флитвик не спрашивал, куда девался еще один «вороненок». Макгонагалл не карала Рейвенкло снятыми баллами. Словно в классных журналах напротив ее имени стояла невидимая пометка: «Не учитывать».

Подобная выборочная амнезия, кстати говоря, имела массовый характер.

Никто из однокурсников-первокурсников Холмса тоже не мог вспомнить Салли-Энн Перкс. Ни Энтони Голдстейн, ни Сью Ли, ни даже дотошная Падма Патил. Когда Гарольд настойчиво спрашивал, люди морщили лбы, делали усилие и в итоге пожимали плечами: «Кажется, была такая… на распределении? Не уверен. А что?»

И вот теперь Гарольд Холмс сидел в библиотеке, преследуя две цели. Во-первых, изучать необходимую литературу вдали от назойливых взглядов. Во-вторых, наблюдать за Салли-Энн, которая, оказывается, была здесь частой гостьей. Гарольд, наконец выследив девчонку (что было невероятно сложной задачей — приходилось постоянно держать ее в фокусе сознания, как сложное уравнение, которое забываешь, если отвлечься), сделал несколько предварительных выводов. Все данные он, конечно же, записал в свой блокнот — чтоб уж наверняка!

Внешность. Ничем не примечательная. Среднего роста, мышиного цвета волосы, собранные в простой хвост, стандартная мантия. Одежда чуть великовата, словно куплена на вырост, или чтобы скрыть контуры фигуры.

Поведение. Движения плавные, бесшумные. Она не крадется — она просто… не привлекает к себе внимания. Ее траектории в пространстве всегда оптимальны с точки зрения избегания пересечений с людьми. Она инстинктивно выбирает мертвые зоны, тени, места за колоннами. Эффект «серой мыши» не является врожденной маскировкой. Это навык. Сознательное подавление в себе любых черт, которые могут вызвать интерес: избегание прямого взгляда, медленные, плавные движения, нейтральная одежда, тихий, монотонный голос.

Знания. Ее интересы (судя по книгам, которые она брала, и содержимому сумки) лежат далеко за пределами первого курса. Самоучка или имеет наставника?

Риск. Ее систематические прогулы говорят о том, что у нее есть более важные дела, чем учеба. Или она уже владеет материалом настолько, что занятия для нее — пустая трата времени.

Магический компонент. Возможно, пассивный артефакт или врожденный талант, усиливающий эффект незаметности. Но даже магия не объясняет, почему я, предупрежденный и целенаправленно ищущий, испытываю такие трудности с фиксацией ее в памяти. Она как-то воздействует на сознание?

Рабочая гипотеза Гарольда в итоге была такова: Салли-Энн Перкс не просто замкнутый ребенок. Она — носитель пассивного, неосознанного или, что более вероятно, контролируемого магического эффекта, влияющего на память и внимание окружающих. Возможно, это наследственная способность, возможно — результат какого-то происшествия или наложенного в детстве заклятья (Холмс рылся в книгах по наследственным магическим аномалиям). Цель ее пребывания в Хогвартсе явно не учеба. Она что-то ищет. Или скрывается. Или и то, и другое одновременно. В любом случае, она вовлечена в нечто, далеко выходящее за рамки школьных шалостей.

Сейчас Салли-Энн сидела за соседним столом, стоящим аккурат через проход, и читала какую-то книгу. Хотя нет: она не просто читала, она изучала текст, ее пальцы время от времени выводили в воздухе сложные узоры, которые не походили на стандартные движения палочки. Ее блокнот лежал рядом, и в нем, если Гарольд не ошибался (все же угол обзора не особо подходил), были не конспекты, а схемы. Схемы, отдаленно напоминавшие планы помещений.

Холмс чувствовал знакомый щекочущий холодок в основании черепа — предвкушение загадки. Здесь, в этой пыльной библиотеке, сидела девочка, которая была ходячим парадоксом, нарушением социальных и, возможно, магических законов восприятия. Она была интереснее всех тараканов в голове у Снейпа и театральных выходок Дамблдора вместе взятых.

Он не знал, что именно она скрывает. Но он был абсолютно уверен в одном: рано или поздно это «что-то» даст о себе знать. И когда это случится, он, Гарольд Холмс, будет готов это заметить, запомнить и разобрать по косточкам. В конце концов, лучший способ поймать призрака — это сначала заставить себя поверить, что он существует. А он уже в это поверил.

Гарольд закрыл «Основы следственных действий для авроров». Данных по-прежнему было мало. Но теперь у него была загадка, которая бросала вызов даже его восприятию. Это было восхитительно! Холмс решил усилить наблюдение. Нужно было понять ее режим, выявить закономерности. Возможно, установить слежку с помощью какого-нибудь неприметного заклинания (ему срочно нужно было подтянуть практическую магию!).

Именно в этот момент мадам Пинс, библиотекарь, возникла у его стола как воплощение богини возмездия.

— Мистер Холмс, — прошипела она. — Эти книги не выдаются первокурсникам без специального разрешения профессоров. Немедленно верните их на полки. И если я еще раз замечу вас в этом отделе…

Гарольд кивнул, не споря. Хотя, справедливости ради, книги, которые брала Перкс, тоже не выдавались первокурсникам, но мадам Пинс в упор этого не замечала. Холмс машинально скользнул взглядом по залу. И там, в проходе между стеллажами с историей магии, он на долю секунды поймал движение: светлый хвост, мелькнувший за углом. Салли-Энн покидала библиотеку.

Гарольд быстро, но без суеты, вернул книги и собрал вещи: хотелось проследить, куда направляется Перкс. Однако планам его не суждено было сбыться: к столу Холмса решительным шагом приближалась девочка из Гриффиндора с густыми каштановыми волосами. Гермиона Грейнджер.

— Холмс, — начала она, без предисловий. — Наконец-то я тебя нашла! Давно хотела сказать, что твое поведение на уроке зельеварения было неприемлемо. Профессор Снейп — наш преподаватель, и ты проявил к нему неуважение! Кроме того, я просмотрела расписание и обнаружила, что ты пропускаешь все занятия по трансфигурации, которые…

Голос Гермионы Грейнджер начал отдаляться, становясь фоновым шумом. Гарольд лишь частично фиксировал ее слова — очередной поток обвинений в «неуважении к учебному процессу» и «саморазрушительном поведении». Его внимание было расфокусировано, он наблюдал за ее жестами: резкие, отрывистые движения рук, поджатые губы, взгляд, полный праведного негодования.

«Гипертрофированное чувство ответственности, агрессивное навязывание помощи как форма доминирования, компенсация возможной неуверенности через тотальный контроль над правилами. Нуждается в структуре и одобрении авторитетов. Какая скука!»

Этот целенаправленный интерес Грейнджер к его персоне Холмс подмечал неоднократно. Она следила за ним в Большом зале, бросала косые взгляды на общих занятиях, а однажды даже попыталась подкараулить его в одном из коридоров, ведущих к кабинету Чар, с явным намерением «поговорить». Тогда он, проанализировав паттерны ее поведения, просто выбрал другой, более длинный маршрут к своему следующему уроку, благополучно избежав контакта.

Но сейчас уклониться от разговора не удалось. Пока девочка что-то там вещала, мысли Гарольда плавно уплыли к тому самому уроку трансфигурации, который и стал причиной его временного отстранения.

Профессор Макгонагалл, строгая и безупречная, объясняла основы превращения неодушевленного предмета: спички в иголку. Для большинства это была абстрактная, почти детская задачка. Для Холмса же это было окном в бездну криминальных возможностей. Он посмотрел на спичку, потом на доску. Его мозг, вместо того чтобы строить образ иглы, тут же запустил альтернативный анализ. Изменение материи. Сохранение массы? Приблизительно. Изменение структуры, плотности, физических свойств.

«Если спичку можно превратить в иголку, то почему нельзя перо — в шило? Книгу — в кастет? Плитку шоколада — в лезвие бритвы?»

Его мозг, всегда настроенный на анализ возможных криминальных сценариев, заработал на полную мощность. Волшебники, судя по сводкам происшествий, которые он просматривал в газетах, были удивительно непредприимчивы в плане орудий убийства. Яды, проклятия, артефакты — все в рамках магической парадигмы. Словно они и не думали, что магию можно использовать для создания самого орудия, а не для непосредственного воздействия на жертву! Ску-ко-ти-ща!

Гарольд поднял руку.

— Профессор. Есть вопрос.

Макгонагалл слегка прищурилась.

— Мистер Холмс. Теоретические вопросы — после отработки практики.

— Это не теоретический. Это практический. А каков предел массы? Если я могу трансфигурировать спичку в иголку, значит, я могу трансфигурировать любой предмет сопоставимой массы в колюще-режущий инструмент. Например, эту ручку, — он взял свое перо, — в стилет. Или этот кусок мела — в осколок обсидиана с режущей кромкой в один молекулярный слой. Правильно?

В классе затихли. Макгонагалл замерла.

— Технически… да. Но цель урока — освоить базовое преобразование, а не строить деструктивные гипотезы.

— Но это же потрясающе! — не унимался Гарольд, его глаза горели азартом первооткрывателя. — Если мы можем менять форму и, в перспективе, свойства объекта, то это открывает колоссальные возможности для… ну, скажем, для криминалистики. Представьте, преступник использует заклинание не для убийства, а чтобы превратить безобидный предмет в оружие, а потом обратно. Улики буквально испаряются! Или наоборот — можно подбросить жертве что-то обыденное, что позже трансформируется в смертоносный механизм с временной задержкой. Большинство магических убийств и прочих преступлений, судя по сводкам, совершаются… примитивно. Однако если преступник владеет трансфигурацией на уровне выше среднего, он может использовать в качестве оружия любой предмет в радиусе досягаемости. Буквально — что угодно. Превратить ковер — в сеть с шипами. Собственный платок — в удавку. Или, что более эффективно с точки зрения сокрытия улик, в тонкую, заточенную с двух сторон иглу длиной в ладонь? При должной сноровке удар в яремную вену или основание черепа был бы почти незаметен и смертелен. Причем после совершения действия можно трансфигурировать оружие обратно в невинный предмет, что затруднит установление орудия преступления. Вы не находите это… элегантным?

Повисла леденящая тишина. Падма Патил выронила свою спичку. Захария Смит смотрел на Гарольда с ужасом. Лицо профессора Макгонагалл стало напоминать мраморную маску.

— Я нахожу это глубоко тревожным и абсолютно неуместным для урока на первом курсе, мистер Холмс. Десять баллов с Рейвенкло. И покиньте мой класс. Сейчас же. Ваше присутствие здесь я считаю разрушительным для учебной атмосферы. Магия — не инструмент для изощренного насилия! Вы… вы демонстрируете тревожную склонность к… к…

Профессор не нашла слов. В ее мире, где даже темные волшебники чаще всего мыслили другими категориями и сейчас не особенно стремились убивать себе подобных (в конце концов, магической крови не так, чтобы и много), такой холодный, аналитический подход к магии как к криминальному инструментарию был чем-то чудовищно чуждым.

— Покиньте класс, — выдохнула она наконец. — Цель магии — созидание, знание, помощь. Не… изощренные фантазии на тему криминалистики. Ваши умозаключения не только неуместны, но и демонстрируют глубоко тревожный склад ума. Считайте, что пока вы отстранены от занятий по трансфигурации. Мне нужно… обсудить эту ситуацию с директором, и нам явно потребуется время, чтобы… пересмотреть ваш подход к учебе.

Гарольд вышел, искренне не понимая, в чем провинился. Он просто мыслил логически и видел потенциал. Маги, как он уже успел заметить, страдали поразительной узколобостью в криминальных вопросах. Все их преступления, о которых писали в «Пророке», были грубы, эмоциональны и оставляли тонны магических следов. Ни изящества, ни тонкого ума.

Этот и другие подобные инциденты быстро сформировали вокруг Гарольда определенную репутацию. Не просто «странного ворона», — на Рейвенкло странность была нормой, и его логические прыжки даже находили некоторое понимание, особенно, у своих, — нет. Среди остальных факультетов за ним прочно закрепилась кличка «Псих». Хаффлпаффцы, самые консервативные и пугливые, начали обходить его по широкой дуге, некоторые гриффиндорцы посматривали очень подозрительно (хотя другие, вроде близнецов Уизли, наоборот, проявляли неподдельный интерес). Слизеринцы наблюдали с холодным любопытством.

А сам Гарольд… Гарольд развлекался. Унаследовав от Шерлока не только дедукцию, но и его блистательное, разрушительное отсутствие такта, Гарольд не мог удержаться от комментариев. Он не рылся в чужих вещах, он просто видел. И иногда озвучивал увиденное, следуя той же логике, что и Шерлок в университетские годы: «Это же очевидно! И весело».

Он никому никогда не рассказывал об изменах — это было скучно и примитивно. Его интересовали паттерны, странности, маленькие тайны. Следуя по стопам приемного отца, он с легкостью мог сказать, обращаясь к какой-нибудь таящейся парочке, что-то вроде:

«Ваша синхронность в движениях и микро-жесты указывают на глубокую эмоциональную привязанность, выходящую за рамки простой дружбы. Поздравляю. Хотя, учитывая взгляды ваших семей на подобные союзы, советую быть осторожнее с совместными прогулками у озера по вторникам и четвергам».

Или мог, проходя мимо группы высокомерных старшекурсниц-слизеринок, бросить вслед: «Маркус Флинт, возможно, и не красавец по вашим меркам, но демонстрирует завидную регулярность посещений определенного заведения в Хогсмиде, куда, по идее, нас еще даже не отпускали. Вероятно, там ценят его… постоянство. Вы зря его игнорируете».

Реакции были предсказуемы: шок, ярость, смущение. Но главное — его почти вездесущее «всевидение» начало работать как социальный щит. Люди предпочитали не связываться с тем, кто мог с одного взгляда вычислить, где они были прошлой ночью и с кем.

Вообще-то, Холмс делал все это не со зла. Для него это были просто данные, логические выводы, такие же очевидные, как цвет неба. Он искренне не понимал, почему люди предпочитают сложную сеть лжи и недомолвок простой, пусть и неудобной, правде. Майкрофт когда-то вскользь упомянул, что Шерлок в юности поступал точно так же, сводя с ума всех вокруг. И теперь Гарольд лишь укрепился в мысли, что идет верным путем.

Вернувшись из воспоминаний, Гарольд обнаружил, что Гермиона Грейнджер все еще говорит, ее голос стал выше и обиженнее.

— …и такое поведение вредит не только тебе, но и репутации всех первокурсников! Мы должны показывать пример…

— Грейнджер, — перебил он ее. — Вы тратите время. Ваши аргументы основаны на предпосылке, что я стремлюсь к социальному одобрению или боюсь академических последствий. Это не так. Мой мозг устроен иначе. Он видит паттерны, связи и возможности там, где другие видят правила. Иногда я озвучиваю то, что вижу. Это раздражает людей вроде Снейпа или пугает людей вроде Макгонагалл. Это не моя проблема. Это проблема их восприятия. И, если уж на то пошло — вашего.

Иногда Холмс, даже при общении со сверстниками, любил переходить на «вы»*. Сейчас был тот самый случай.

— Моего восприятия? — сразу же вскинулась Гермиона. — Чем тебя не устраивает мое восприятие? Может, и со мной в целом что-то не так?

— Вполне возможно. Вы действительно хотите услышать мое мнение? — для проформы поинтересовался Гарольд и, получив подтверждающий кивок и скептически выгнутую бровь в ответ, начал говорить: — Ваша попытка читать мне лекцию о дисциплине — не что иное как проекция вашего собственного внутреннего конфликта. Вы подошли ко мне не потому, что вас искренне заботит учебный процесс или моральный облик профессора Снейпа. Вы сделали это потому, что я нарушил Правила. Правила с большой буквы. Ваше мировоззрение основано на жестком, почти механистическом следовании установленным нормам, потому что это единственный известный вам способ структурировать хаотичный и, как вы подозреваете, враждебный мир. Вы не гибки. Вы догматичны. Во-вторых, ваша самоидентификация построена на интеллектуальном превосходстве. Я появился и, не прилагая видимых усилий, продемонстрировал навык, который вы не можете повторить — дедукцию. Более того, я бросил вызов авторитету, перед которым вы преклоняетесь — авторитету преподавателя. Это создало у вас когнитивный диссонанс. Ваша агрессия — это не праведный гнев. Это паника. Паника от того, что ваша картина мира дала трещину. В-третьих, взгляните на себя. Кончики ваших пальцев в чернилах, волосы не убраны, под глазами легкая тень — вы жертвуете сном ради учебы. Вы находитесь в состоянии перманентной гонки за подтверждением своего статуса самого умного ученика. Не из любви к знаниям, а из страха. Страха оказаться недостаточно хорошей. Вероятно, этот страх родом из вашего прошлого, когда вам приходилось доказывать свою состоятельность в десять раз усерднее других.

Гарольд встал, взяв сумку.

— Итак, резюме. Вы — продукт системы, ее идеальный солдат. Вы блестяще усваиваете информацию, но не умеете ее генерировать. Вы ищете истину в книгах, а не в наблюдении. Вы не лидер, а первоклассный исполнитель. И самый большой ваш враг — не незнание, а боязнь ошибиться и выбиться из строя. Ваше рвение к соблюдению правил компенсирует глубокую неуверенность в социальном принятии, которую вы маскируете академическими успехами. Вы пытаетесь навязать мне свои стандарты, потому что мое поведение, нарушающее эти стандарты и при этом не приводящее к очевидному для вас краху, угрожает вашей картине мира, где соблюдение правил равно безопасности и успеху. Это иррационально. Я не нарушаю правил, которые считаю логичными. Остальные — меня не интересуют. А теперь, прошу прощения, но у меня есть важные дела, от которых вы меня ужасно не вовремя отвлекли.

Холмс, не глядя на ошеломленную Гермиону, направился к выходу из библиотеки. Мысли его уже были далеко. Салли-Энн Перкс, к сожалению, пропала из виду. Ему нужно было найти действенный способ слежки. Возможно, элементарное заклинание «отметки» на одной из ее книг… Или, что-то в духе Шерлока: чисто физическое наблюдение с предсказанием ее маршрутов.

У Гарольда Холмса было куда более интересное дело, чем споры о морали со скучной гриффиндорской зубрилкой. Дело о девочке-призраке, которая умела стирать себя из памяти.

-

* Да, я знаю, что в английском нет разделения на «ты» и «вы»; вместо этого используется местоимение «you». Однако по контексту и интонации можно понять, обращаются ли к «тебе» или к «Вам» ;)