После тебя начинается сон (гет)

Осень в том году выдалась сухой и тёплой.

Гермиона сидела на крыльце их дома, поджав под себя ноги, и смотрела, как Драко безуспешно пытается научить их племянника запускать бумажного дракона. Тедди, которому недавно исполнилось одиннадцать, слушал инструкции ровно до того момента, пока дракон не начинал клевать носом, после чего немедленно делал всё по-своему — и дракон снова падал в траву.

— Ты неправильно держишь палочку, — сухо говорил Драко в третий раз.

— Я держу её так же, как ты.

— Нет. Ты держишь её так, как тебе кажется, что я держу. Это разные вещи.

— Ты просто не хочешь признать, что дракон кривой.

— Дракон не кривой. Дракон аэродинамически сложный.

Гермиона улыбнулась — не широко, а так, как улыбаются люди, которые уже не ждут от жизни подарков, но всё ещё умеют замечать хорошее. Солнце грело лицо. Где-то внутри дома закипал чайник. На коленях у неё лежала недочитанная статья по истории магического права, которую она собиралась закончить ещё вчера, но так и не закончила. Это было новое, почти забытое ощущение: способность не доделывать дела немедленно.

Из дома вышла Джинни с двумя чашками чая. Протянула одну Гермионе, села рядом на ступеньку.

— Он ему когда-нибудь надоест, — сказала Джинни, кивая в сторону лужайки.

— Драко или Тедди?

— Оба. Но Тедди первый.

Гермиона сделала глоток. Чай был горячий, с имбирём — не её любимый, но сегодня почему-то шёл особенно хорошо.

— Ты помнишь, — вдруг сказала Джинни, глядя не на неё, а на небо, — тот вечер, когда я пришла к тебе с пирогом? После того, как ты пропала на неделю?

Гермиона помнила. Смутно, как помнят старую, затянувшуюся рану. Джинни тогда стояла в дверях, мокрая от дождя, с лицом человека, который уже не знает, имеет ли право входить. И сказала: «Я пришла потому, что не хочу в один день узнать о тебе что-то непоправимое от посторонних».

— Я думала, что потеряла тебя, — сказала Джинни. — По-настоящему. Что ты уже не вернёшься.

Гермиона опустила чашку на колени.

— Я тоже так думала.

— А потом ты вернулась.

— Я не возвращалась. Я стала другой.

Джинни фыркнула.

— Я заметила.

Они помолчали. На лужайке Тедди наконец запустил дракона — тот взмыл вверх, сделал неровную петлю и рухнул в кусты. Драко что-то сказал, чего Гермиона не расслышала, но по тону было ясно: он почти не злится. Почти.

— Мне всё ещё иногда страшно, — сказала Гермиона. — Что однажды он проснётся и поймёт, что всё это — слишком трудно. Что я слишком трудна.

— И что ты делаешь, когда это чувствуешь?

— Спрашиваю его.

Джинни подняла бровь.

— Прямо так?

— Прямо так. Раньше я бы не спросила. Раньше я бы уже знала без слов. Или думала, что знаю. А теперь приходится спрашивать. И каждый раз это как в первый раз.

— И что он отвечает

Гермиона чуть усмехнулась.

— По-разному. Иногда говорит, что я драматизирую. Иногда — что он тоже боится. Один раз сказал, что если я ещё раз задам этот вопрос, он купит учебник по семейной терапии и будет зачитывать мне главы вслух перед сном.

— Это очень в его духе.

— Да. И от этого почему-то легче. Не от ответа даже. От того, что он всё ещё здесь, когда я спрашиваю.

Вечером, когда Тедди и Джинни ушли через камин, а дом снова стал тихим, они сидели на кухне друг напротив друга. Окно было приоткрыто, и с улицы тянуло холодной осенней землёй. На столе лежали остатки ужина, раскрытая книга и свечной огарок, который Гермиона забыла убрать ещё вчера.

Драко выглядел уставшим — не той выматывающей усталостью, которая когда-то была его постоянным состоянием, а обычной, человеческой, от дня, проведённого на ногах.

— Ты сегодня был почти терпелив, — сказала Гермиона.

— Почти — ключевое слово.

— Тедди обожает тебя. Он бы не стал слушать инструкции от человека, которого не обожает.

Драко хмыкнул:

— Он слушал инструкции очень избирательно.

— Он ребёнок. Это нормально.

Он поднял на неё глаза, и она вдруг увидела в них то, что когда-то — в другой жизни, до всего этого — приняла бы за холод. Теперь она знала: это не холод. Это сосредоточенность, с которой он смотрит на вещи, имеющие для него значение.

— Я никогда не думал, — сказал он медленно, — что у меня будет это.

— Что именно?

Он обвёл рукой кухню: стол, свечу, её саму с чашкой остывшего чая.

— Всё. Дом. Тихое воскресенье. Ребёнок, который запускает дурацкого дракона в кустах и не слушает мои инструкции. Ты, сидящая здесь и не спорящая со мной.

— Я и сейчас могу начать спорить, — предупредила Гермиона.

— Я знаю. Но ты не начинаешь.

Она хотела сказать что-то лёгкое, но не нашла слов. Вместо этого просто смотрела на него — на его руки, лежащие на столе, на тонкую светлую полоску старого шрама у запястья, на то, как он чуть наклонил голову, ожидая её ответа

— Ты думаешь, мы справились? — спросила она наконец.

— Нет. Я думаю, мы всё ещё справляемся. И это, наверное, и есть ответ.

Гермиона медленно кивнула. Справляться. Не победить, не исцелиться, не перестать помнить. Справляться. Изо дня в день. Иногда хорошо, иногда плохо, чаще — где-то между, но уже без того ужаса, что однажды всё рухнет.

Позже, когда они уже лежали в темноте, и дом остывал после дня, она вдруг сказала:

— Знаешь, чего я больше всего боялась тогда? Не того, что аномалия вернётся. Не того, что мы не справимся. А того, что однажды я проснусь и пойму, что всё это — спокойствие, чай, твои идиотские записки, Тедди на лужайке — тоже иллюзия. Что я снова выбрала ложь, просто в другой упаковке.

Драко долго молчал. Потом заговорил — негромко, в потолок:

— В иллюзиях никогда не бывает скучных воскресений. Только идеальные. А у нас сегодня подгорели тосты, и ты забыла купить молоко, и дракон упал в кусты. Иллюзия так не работает.

Гермиона почувствовала, как у неё что-то отпускает в груди — то самое, что она не умела назвать

— Подгорели тосты — это теперь аргумент? — спросила она.

— Да. Подгорелые тосты — лучшее доказательство реальности.

Она закрыла глаза. В тишине было слышно, как за окном шуршит ветер, как где-то далеко лает собака, как дом живёт своей ночной, обычной жизнью. Она подумала о том, что завтра будет понедельник. Что нужно закончить статью. Что, возможно, они снова поссорятся из-за какой-нибудь ерунды, потому что всё ещё не умеют жить идеально. Но это почему-то больше не пугало.

— Ты здесь, — сказала она тихо

— Я здесь, — ответил он.

И это было не обещание.

Это был факт.

Факт, который они оба выбирали снова и снова. Не потому что должны. Не потому что магия сильнее. А потому что за все эти годы так и не нашли ничего более настоящего.