Манёвр (джен)

Ночь после разговора с Щукой стала для Тишки самой долгой в его жизни. Он ворочался на своей койке, слушая ровное дыхание товарищей. Каждый скрип половиц заставлял его вздрагивать — чудилось, что это идут за ним, чтобы вышвырнуть обратно на улицу. Слова Щуки жгли сознание: «Думаешь, твой Герд такого воришку, как ты, рядом с собой оставит?»

Образы прошлого накатывали волнами: голодные сумерки в подвале, ледяной ветер на Сенной, безразличные лица прохожих. А здесь — тёплая печь, своя койка, щи, от которых по телу разливалось блаженство. И главное — слабый, но упрямый лучик надежды, что всё может быть иначе.

Утром он был бледен и разбит. За завтраком каша казалась безвкусной, а чай — горьким. На уроке он безучастно смотрел на карту, не слыша объяснений Александра Яковлевича о сибирских реках.

Перед работами он набрался смелости и подошёл к Семёну, пока тот осматривал упряжь.

— Сёмка… — начал Тишка, глядя себе под ноги.

— Говори, — не оборачиваясь, бросил тот.

— А если… человека в узы взять хотят? Заставляют дело против совести сделать…

Семён резко развернулся. Его взгляд был твёрдым и ясным:

— А выбирай — подлецом по своей воле стать или по принуждению честным остаться. Третьего не дано. Решай, кто ты есть. Да смотри, чтоб за твою совесть всему домику не отвечать.

Ровно в час он стоял у дальней поленницы. Щука и коренастый возчик в замасленном зипуне уже ждали его.

— Ну вот и наш послушник, — усмехнулся Щука. Возчик молча сунул Тишке в руки тугой свёрток, обмотанный грубой тряпицей. — Живо неси, куда сказано.

Тишка взял свёрток. Пальцы сами разжались, будто брали раскалённый уголь. Сквозь ткань проступал знакомый едкий запах махорки — запах его прошлой жизни, жизни вора и бродяги.

Он побрёл к сараю, и каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. В полумраке сарая, среди запаха ржавого железа и старого дерева, он замер у кучи мешков.

«Вышвырнет, как щенка...» — слова Щуки впились в самое нутро. Он вспомнил, как Александр Яковлевич впервые посмотрел на него — не с брезгливостью, а с усталым вниманием. Тот взгляд словно говорил: «Я вижу, кем ты был. Но покажи, кем можешь стать».

Щука был прав. Герд знал про воровство. Но знать — одно дело. А услышать из чужих уст, да ещё с прибавкой: «Он ваш святой порядок за махорку готов продать» — это другое. Это уже не факт из дела, а доказательство того, что он, Тишка, не исправился.

И самое страшное — Тишка и сам в это почти верил. В глубине души, под тонким слоем надежды, всё ещё копошился тот самый голодный воришка с Сенного. Он чувствовал себя обманщиком, который украл себе место под этим тёплым кровом.

Рука, сжимавшая свёрток, дрожала. Он сделал шаг к куче мешков — и замер, будто упёрся в невидимую стену. Вспомнил Семёна: «Решай, кто ты». Вспомнил, как Федот Игнатьевич вчера вечером положил ему на хлеб лишний кусок сала — молча, просто потому, что он хорошо поработал.

И этот простой бессловесный жест сейчас жёг его сильнее угроз Щуки. Он разрывался на части. Одна — та, что выживала на улице, кричала: «Спрячь! Выживай любой ценой!». Другая, едва рождённая здесь, в колонии, шептала: «Ты же начал становиться человеком...»

Он стоял, не в силах пошевелиться, с трясущимися руками и комом в горле. Выбор был не между правдой и ложью. Выбор был между страхом и надеждой. А надежда казалась такой хрупкой, что её можно было раздавить одним неверным шагом.

И от этой мысли у него перехватило дыхание.