Ловец Левиафана (джен)

— Это кто? — Жак указывает пальцем на огромную рыбу, вырезанную на дверной арке церкви.

— Змий морской, он же дьявол. — Матильда стучит по его лысеющему темечку. — Дурень, ты каким местом проповедь слушал? Сегодня только говорили, что в глубинах он живет, как из рая низвергли, да за душами людскими охотится.

— И за моей? — Жак почесывает редкую бороду. Во время проповедей он обычно думает о своем: сколько горшков еще слепить для воскресного базара, да не сходить ли к кузнецу, чтобы поглядел, отчего осел хромает, да как улизнуть от жены, чтобы пропустить стаканчик с плотником Люсьеном. Нет у него сил на заумные проповеди, смысл которых вечно ускользает от него.

— Твоя-то ему на что, — фыркает Матильда. — Дурни сельские ему ни к чему, с них брать неча. Вон, епископов обольщает да господ знатных. Им всегда денег мало. Они все за щеки напихивают, пока не лопнут. А ты три су заработал да от радости сразу и просадил.

— И ничего я не просаживал, — бурчит Жак беззлобно. — Я тебе на сукно отдал. Так и что этот змий, как звать-то его?

— Левиафан. — Матильда поднимает палец вверх, гордясь, что запомнила имя. — Тебе на что?

Жак воззряется на зубастое изображение чудовища и на человека с сетями, стоящего слева от него.

— Любопытно, — отвечает он с внутренним беспокойством от осознания, что тварь страшная на земле существует. — А что будет тому, кто поймает этого гада?

— Рай небесный. — Матильда закатывает глаза и подбирает подол зеленого платья. — Пошли домой, твои горшки, небось, уже высохли, расписывать пора.

Ночью Жаку не спится. Ворочаясь на соломенном матраце в мастерской, он видит перед собой зубастое чудовище, вытесанное из желтого известняка. Если уж и в проповеди о нем говорится, дело плохо. Значит, любого он поджидает и сожрет в смердящей пасти.

Человек с сетью — кто он?

— Ты куда? — Матильда таращит на него свои водянистые голубые глаза. Когда-то давно они были полны девичьего смущения.

Жак постукивает деревянными башмаками и плотно запахивает дорожный плащ.

— Ловить Левиафана, — отвечает он смело. — Раз уж никто не занимается этой опасной тварью, то ею займусь я. Не зря же Господь заставил меня поднять глаза.

...Когда Жак выходит на проселочную дорогу, в ушах его звенят истошные крики Матильды. Пройдя около мили, он останавливается и оборачивается: городок, лежащий на холме, торчащая среди черепичных крыш колокольня церкви, приглушенный шум суетливой жизни, дым, струящийся из дымоходов — привычная картина его жизни.

Жак не помнит, выбирался ли он когда-нибудь дальше, чем в таверну на окраине. Всю жизнь он провел за работой, в мастерской, двоих детей унесла чума, младший сын подался в солдаты. Жизнь течет, будто колесо вертится: где начало, где конец — не разберешь.

Ночевать Жак решает в придорожном кабаке. Хозяин, выслушав его, убеждает, что никаких Левиафанов в округе не водится.

— В сарае у меня вилы стоят. Заявятся — мы им покажем!

Будит его дикий женский крик и отчаянные звуки борьбы. Подскочив как ужаленный, Жак бросается в соседнюю комнатушку и с размаху ударяет по голове здоровенного верзилу, уже схватившего юную девчушку похотливыми крючьями.

— Пошли живо, я уж не обижу, — сквозь зубы цедит он и плюет в харю верзилы. — Да не боись ты, дуреха.

С девчушкой он прощается у следующей деревни, где тоже ничего не знают о чудищах, смущающих людские души. Жак успевает лишь заметить, как ушлый старичок подрезает кошель у бородача, болтающего о неурожае пшеницы.

— Эй ты, хрыч бессовестный! — он хватает старичка за ухо. — А ну верни добычу, а не то оторву твой свиной торчок.

Добредя с урчащим животом до неказистого городишка, Жак решает помолиться в старой церкви. Возможно, Господь наконец укажет ему, где искать змия. Разверзнутся серые облака, и луч падет перед ним. Как в проповедях!

— Нет пожертвований, нет и молитвы, отец мой. — Молодой священник хитро блестит глазами.

— Значится, поборы ведешь, морда ты жирная, — сердито отвечает Жак и засучивает рукав. — Ты никак в доме божьем решил монеты требовать?

Не поужинав в таверне поблизости, Жак торопливо сбегает прочь, надеясь, что расквашенный нос священника станет тому хорошим напоминанием о том, что кара господня любого настичь может.

Ноги ведут его в третий, четвертый, пятый городок, затем — в огромный Тур, ослепливший и оглушивший Жака своим богатством. Но даже епископ ничего не слыхал о логове Левиафана.

— Во громадье. — Жак задирает голову и мгновенно теряется в выси стрельчатых арок. — Я будто блоха, не более.

На одной из скамей у самого входа безудержно рыдает женщина в белом чепце.

— Мать, случилось что? — Жак садится рядом. Ноги устало гудят. Солнце, светя сквозь разноцветное стекло, отражается причудливыми узорами на плитах пола.

— Да понесла я, — всхлипывает женщина, глядя на распятие, и крестится. — Мой Поль дурниной орет: вытащи его, убей, покуда не поздно, куда нам лишний рот, и так впроголодь живем. А как я убью-то, когда Он смотрит?

Жак вздыхает и достает из мешочка блестящий экю, сохраненный на черный день.

— Не бог весть какие деньги, — говорит он негромко и вкладывает золотой в дрожащую ладонь женщины. — Но убивать дитя не смей. Может, от таких убийств и заводятся Левиафаны.

* * *

... Матильда аккуратно расписывает горшки своими любимыми неровными узорами, используя белые и красные дешевые краски.

— Ну? — произносит она сухо, заметив его, но в голосе слышится радость. — Поймал ты Левиафана?

— Господь, видимо, посмеялся надо мной, дураком, наказал за то, что на проповедях зеваю. — Жак скидывает башмаки. — Нет никаких Левиафанов, а если и есть, то не мне, горшечнику из Монсоро, их ловить да спасать людей.

В эту ночь он спит очень крепко.