Огонёк (джен)

С гулким стуком закрылась дверь тяжёлая, а Ясмине показалось, будто жизнь её закончилась. Отрезанный ломоть. Не станет сказкой жизнь, не видать ей ни воли, ни счастья. Ясмина осмелилась поднять глаза на своего новоявленного супруга — до того момента всё не таким страшным казалось. Чудилось, что уж она-то сладить сумеет и с бедой, и с мужем. Однако то было до обрядов свадебных.

Батюшка тогда, в начале зимы, волю свою изъявил: быть ей женой старого хромоногого Микиты Серого. Не по воле сердца, не по любви — да кто в здравой памяти пойдёт добровольно за Микиту? Вдовец он, жену свою — тихую, скромную Добронраву — заморил, забил... Шептались люди, да кто Миките что сделает? Казна у него мощна, власть велика. С князем дружбу водит, в дом к нему вхож. Отец, должно быть, недолго думал, когда посватался тот к ней, Ясмине. Да и залогового добра оставил столько, что нечего было и помыслить супротив воли пойти отцовой. А её он высказал однозначно.

— В злате-серебре ходить будешь, неразумная! — сурово молвил отец, на том и закончив разговоры всяческие. Не пожалел ни молодости её, ни красоты. Об уме и говорить нечего — хоть и твердили ему старцы да жрецы, что не по годам умная молодица подрастает. Ей бы в ведуньи или в услужение отдать к силам высшим... Да всё одно — не слышал и не слушал. Как товар продал.

Тоскливо бросила взгляд из окна: нет, не сбежишь из отчей избы — охраняют сильно, а теперь, после сватовства, и вовсе жизни не дадут. Ещё девок приставят, пожалуй, глаз не спустят. Запрут на женской половине и до конца продержат.

Да и коли сбежала бы, куда податься? Найдут и вернут. Разве что до первой осины или омута... Ясмина аж вздрогнула: нет, уж точно не хотелось ей к Морене раньше срока. Представилось, как обернётся она в случае том берёзкой тонкоствольной, в вечном одиночестве застывшей где-нибудь на краю поля, и даже вздрогнула. Лютая судьба. Да разве отцом уготованная лучше?

Вспомнилось ей, как уговаривала две весны назад старшую свою сестрицу, Василису. Тоже ведь не за милого сердца батюшка отдал. Сколько слёз горьких пролила сестрица у нее в светёлке — жить не хотела. А поди ж ты! Пролетело время, и в самом деле стерпелось. Или полюбилось? В любом случае счастлива была Василиса, довольна. Вот уже и девчушечка у них народилась, светлая и славная малышка. Как и мать — Василисой назвали. Супруг сестрицын настоял: любил дюже жену свою, Василису Прекрасную. Может, и у Ясмины так выйдет?

Уговаривала себя так, да не уговорилась. Сердце нашёптывало правду горькую: жесток и свиреп Микита. Поиграет, как с игрунькой, хорошо, если интерес потеряет... А то ведь и повторит судьбу Добронравы несчастной. А даже если и не сгорит с Микитой да взаправду на костре погребальном, если случится так, что первым муж навязанный уйдёт — всё равно не жить ей: отдадут, как имущество, Миките в Навь. Сопровождать вынудят.

Упрямо склонила голову Ясмина — плакать хотелось. Что ж, это было бы кстати: недаром все невесты слёзы льют. Но она не такая. Никто её с малолетства не мог заставить слёз пролить. И сейчас не можно... Может, и не избежит замужества с нелюбимым да страшным, но ни земля, ни вода, ни огонь, ни воздух не увидят ее печали. И уж тем более Микита. Не смирится, не сдастся, пусть и внешне покорная. Свадьбе быть, да не только несчастливой в ней Ясмине стать. Всё сделает, чтобы пожалел Микита о том. Пусть даже и убьёт её — пусть. Судьба ее предрешена, отец, по рукам с запросчиками ударив, да дочь родную вынудив наряд парадный надеть и к приехавшим выйти, лично будто бы путь наметил.

Улыбка прорвалась на лицо: недаром частенько её сравнивают с лесными божествами. Льстило сравнение то, признаться честно надо было. Свободная, упрямая. Никому спуску не даст. Нрав отцовский, больше всех детей на него неспроста похожа. Она улыбнулась шире: неси гордо свою горькую долю, Ясмина Мудрёная.

И полетели дни быстро-быстро. Уж и запели девушки, приданое вышивая. Ясмина, всю жизнь свою нитью да иглой искусно владевшая, все пальцы себе исколола, когда никто не следил. И наблюдала с наползающим тёмным чувством, как окропляются крохотными алыми капельками волокна ткани. Постаралась: запрятала укромно кровь. Пусть приданное это не принесёт счастье будущему супругу разлюбезному. О своей доле и вовсе не хотела думать. Знаки были, нехорошие. Костры ритуальные чадили, дым то облачками шел, предвещая болезни, то по земле ручейком стелился, смерть обещая. С каждым днём тоска в сердце росла, а воля слабела.

Пришлось, впрочем, и свидеться с ним, Микитой. Приехал с подарками — ленты да шкуры, меха да каменья драгоценные. Знать, действительно приглянулась: ишь как вьётся, ворон хромой. Купить решил, как отца.

Не успела опомниться — а уж и на девичник подруженьки пришли. Платье надели, песни, как по покойнице, запели. И за пригожего да в сердце запавшего коли бы вышла — выли бы. Но то обряд был бы, а в сердце — радость. Сейчас же и впрямь ощущала себя Ясмина одной ногой на том свете. Да, там привольнее было бы. И спокойнее. Не пылало бы так, не жгло в душе. Не теснила бы грудь обида от жизни непрожитой, юности попранной, мечтаний загубленных.

А девушки всё пели да косу заплетали. Венок сняли девичий с головы, да слезами его омыли. А как косу заплели, так и пошли веночек провожать в дальний путь — в реку отпускать. Уронили по дороге, зашептались: не к добру. Запачканный веночек-то, землёй очернился. Не след бы такой в реку спускать — нечистый. Заколебались девицы-подруженьки, да Ясмина не растерялась. Выхватила у заробевших, да и швырнула на середину реки. Пусть плывёт... Под оханье да аханье пошла домой — как всегда, голову гордо подняв, глаза долу не подумав даже опустить.

Так и под венец к алтарю и волхву наутро шла. Красивая, хоть и бледная неимоверно. Пусть. Всё равно богатый убор, каменьями расшитый, да златом вышитый на себя внимание отвлекал. Все смотрели на рубаху, дивными птицами да другими знаками расшитую, ослеплял всех блеск богатый. Дела не было никому до молодой.

Прямо в глаза Миките смотрела Ясмина, презренья не скрывая. Но обычаи соблюла: и чашами с вином с Микитой обменялись, и вкруг кострища прошлись.

А потом пир был, который слишком плохо запомнился. Столько сил отдала, чтобы волнения не выдать, гнева не показать, что будто отрывками видела: как Ладе пели да её же и призывали счастье молодым дать.

Ясмина тут вот в первый раз и забоялась. Первый раз в голову мысль пришла: как собирается сладить с детиной здоровенным? Может, не поздно ещё убежать? Лучше уж от голода да холода погибнуть, чем вот так-то.

Но даже продумать план не успела — супруг поднялся, да и её за руку выдернул с места. Не спросясь, даже вида не сделав, что нежно. Так же и потащил прочь от всех. В дом свой, опочивальню.

Где и находилась сейчас, как зверек дикий в силок пойманный. Тяжело к ней Микита подошёл, руку грузную на плечо положил. Засопел. Провёл пальцами горячими по шее, впился неожиданно в губы поцелуем — аж вскрикнула Ясмина. Отшатнуться попыталась — да не дал, крепче к себе прижал, пресекая всяческие попытки вырваться.

— Моя, — рыкнули ей затем в ухо, — даже к лучшему, что брыкаешься. Люблю объезжать упрямых девок.

Грубо мяли руки тело. Больно. Жёсткой постель была супружеская. Тело болело наутро и все последующие дни. А Микита приходил к жене молодой каждый день, не считаясь с чувствами. К счастью Ясмины, вскоре понесла она. Тут уж Микита и отстал — всё-таки наследника хотел.

Хотел не хотел, а высшие силы своё в судьбе выплетают: девочка у них родилась. Махонькая, болезная. Уж что только не делали — припарки, в печи перепекали... Одиннадцать дней прожила её девочка. А потом ушла к Морене.

С той поры совсем стало худо: Микита будто помешался, сына требовал, жертвы приносил и к ней и ночью, и днём являлся. Но и следующий ребёнок умер. И следующий. Яростью тёмной светились глаза у Микиты. Всё чаще стал и руку поднимать на жену молодую. Всё больше пряталась Ясмина от людей, закутывалась в плат, следы скрывая. А выхода не было. Страх — был. Боль — была. А кроме того ничего и не было. Когда народился, наконец, мальчишечка, забрал его Микита, да и отдал кормилице.

— Ты, Ясминка, несчастливая, — прямо сказал, — уморишь мне дитя. Твоё дело — сыновей давать. А в воспитание их не лезь, нечего тебе браться.

Равнодушно слушала его слова Ясмина: не до сына ей было. Бесконечные попытки дитя выносить измотали, роды тяжёлые едва жизни не лишили. Да и не было в ней любви к нарожденному. Не в этот раз.

Может, и к лучшему то: не прожило долго дитя. Не помогли ему ни знахари лучшие, из дальних земель загодя вызванные, ни обряды многочисленные. Ясминка молча встретила известие, ни слезинки не проронила. Не успела чувство древнее к дитёнку испытать, хотя всех прочих оплакивала. Да и самой плохо слишком было: знобило, горячка родильная началась.

— Не жилица, — знахарь постановил. — Принеси жертву Морене, чтобы легче ушла.

Микита на эти слова зло сверкнул глазами. Знала Ясмина — не по нутру ему пришлось, что кто-то посмел волю хозяйскую нарушить: и дитя не дала, и сама умерла. Умирает — тело боролось ещё. День кончился, ночь прошла, а Ясминка всё цеплялась за жизнь. К концу следующего дня молча зашёл Микита в опочивальню, куда перенесли Ясмину после родов. Так же, ни слова не говоря, поднял грубо жену на руки, да и потащил прочь. Не посмели ни девушки домовые, ни знахари да жрецы заступиться. А сама Ясмина на то сил не имела. Лишь стонала глухо.

Как вещь взял её Микита, так же и выкинул. Одну. В лесной чащобе на погибель. Скинул ненужный груз. Небось на примете уж очередная девица-краса была. Ясминку дрожь забила — может, лихорадка добивала, может, знание мучило, что зло никогда не кончится. Скоро жизнь её пройдёт, а новая несчастная в доме у Микиты поселится.

Разное посылают боги на пороге. Вот и Ясминке всякое чудилось. И волчье рычанье, и хриплое карканье ворона — это ночью-то! Мнилось, что обвиваются травы лесные вокруг тела, склоняются к ней могучие древы.

А затем глаза привиделись. Чёрные, глубокие. Словно ночь... Но ночь так не затягивает, не поглощает. А Ясминка именно что тонула в этих омутах.

— Надо же, — шёпот услышала, будто бы со стороны доносившийся. — Ничего не меняется в Яви.

Кажется, её куда-то повело... Может, пришла за душой Морена? Впрочем, Ясминке совсем уж тяжело стало думать. Всё растворилось в чёрных глазах.

Неудивительно, что, очнувшись от треска пламени и тихого разговора, сразу взглядом стала искать глаза привидевшиеся. А нашла человека. Парень молодой. Худой, костлявый весь какой-то. Лицо бледное, будто из камня высеченное — скулы резко проступали. Сидел поодаль у костра, рядом с которым она и лежала, да беседовал с волком. Точнее, беседовал юноша — доносились до Ясмины слова его, хоть и не разумела языка дивного, чужеземного. А волк с серебристой шерстью порыкивал да поскуливал, но понимал, точно понимал речь обращённую. Ясминка удивилась так, что и представить нельзя. Даже не сообразила сразу, что не чувствует более ломоты в теле всём. Только усталость, глыбой придавливавшую.

Она старалась не шевелиться, даже не дышать — боялась словом ли, делом разрушить этот миг. Ведь после долгого ничего, после существования для боли и унижения оказалась словно бы в сказке, одной из тех, которую столько раз слышала от матери. Сказка, где волк молвить может человеческим языком, а юноши с необычными глазами приходят на помощь.

Неизвестно, сколько бы продолжалось то, но незнакомец, словно почуяв что, напрягся, а затем и обернулся, в упор глянув на Ясминку. Светлые глаза вновь встретились с чёрными, понимающими.

— Кто ты? — не утерпела Ясмина. — Зачем спас меня?

Юноша помолчал, взял веточку с земли, поворошил огонь и затем только сказал:

— Можешь называть меня Кощеем. Что же до вопроса твоего... Ты умирала, Ясмина. Неправедно, не вовремя. Дюже не терплю несвоевременности. Вот и договорился с Мореной, выторговал твою жизнь.

Ясмина попробовала имя, прикоснулась к нему мысленно. Кощей. Звучало не как обычное прозванье. Сила в нём чувствовалась, сродни заклятиям древним, первородным. Что-то внутри тянулось и к имени, и к обладателю его. Однако поверить в чистоту помыслов сложно было. Он знает её имя. Кощей сам сказал, что выторговал её. Снова хозяйская вещь. Какую цену заплатил, что ей, Ясмине, отдать придётся, если, конечно, позволит расплатиться? Вслух же другое сказала:

— Ты знаешь моё имя, — голос её дрогнул.

— Я знаю всё, что происходит в лесах. — Кощей продолжал пристально смотреть. — Особенно о тех, кого бросают здесь как ветошь. Вещь. И в ком теплится ещё огонёк изначальный.

Волк, тихонько что-то низко проворчав, отошёл в тень и стал медленно растворяться в ней. Волк Морены — поняла Ясмина, слышала о нём от ведуний. Страж границ.

— Зачем? — тихо спросила. — Я никому уже не нужна была ни живая, ни мёртвая. Тоже хочешь вещью обладать? Как украшение с собой таскать будешь?

Кощей встал. Медленно подошёл ближе. Плавными и мягкими были его движения. Почти нечеловеческими. Словно не идёт по земле, а скользит над твердью.

— Огонёк. — повторил он. — Ты горишь. Даже сейчас. Даже после всего. Я вижу твою суть. Замкнулась, но не сломалась. Надломилась, к земле пригнулась, но сумела не погаснуть. Даже если сама думаешь по-другому. Не простила, но думы твои отличаются от тех, что ранее были. — протянул. — И это уже интересно. Редко встречается путь подобный. Такие, как ты, не должны бесследно растворяться.

Он протянул к ней руку — не за тем, чтобы помочь встать. Нет, Ясмина знала: он её видит. Не как жену, хозяйку дома, мать детей. Не как полюбовницу. Не как вещь. А как существо, достойное жить. Достойное той силы, что отражается огнём в его завораживающих глазах.

— Ты не вещь. — Кощей покачал головой. — Но станешь ли ты кем-то или останешься тлеть — дело твоё. Если хочешь — выведу в отдалённые земли, в родное поселение ходу тебе нет пока. Сожгут. Или же можешь пойти со мной. Как равная в скором времени. А пока знания перенимающая. Я открою тебе тайны, что скрыты от взгляда смертных. Научу понимать язык ветра, слышать голоса древних камней, видеть незримое. И однажды ты станешь сильнее тех, кто обрёк тебя на долю незавидную. Кто бросил не единожды.

— Что тебе с этого? — Ясмина насмелилась и встала, преодолевая дурноту и слабость. — Чем тебе заплатить придётся за науку?

— Не стану скрывать, однажды я попрошу тебя об услуге. Тебе не понравится просьба моя, но исполнить надобно будет, через себя переступив. И тогда ты перестанешь быть моей ученицей. А станешь другом или врагом — то мне пока неведомо. Слишком многое ещё не случилось.

Крепко задумалась Ясмина. Перед взором внутренним проносились отец, продавший как скотину, Микита, замахивающийся и брызжущий яростью, дети нарожденные на мучение и смерть скорую, невинные, плоть её и кровь угасшая... Боль. Гнев.

Она решительно шагнула к Кощею, не обращая внимания на пламя, взметнувшееся высоко в небо, выше елей вековых:

— Я согласна.

Казалось, вернулась к ней её решительность и нрав, Микитой подавленные.

— Уверена? — улыбка Кощея блеснула жутковато сталью. — Не пожалеешь после?

— Я хочу. — сказала Ясмина твёрдо. — Я хочу жить. И стать сильной.

— Это не путь мести, — Кощей смотрел строго, слова резали. — Это путь вглубь. Ты станешь сильной, но станешь совсем другой. Готова ли?

Ясмина молча смотрела на него.

— Научи меня, — сказала, наконец, просто.

— Что ж, воля твоя, выбор свой сделала. — Кощей присел у огня и жестом пригласил её сесть рядом. — Начнём с главного. Я покажу тебе силу слов, научу открывать дверцу между Явью и Навью. Но сначала... Расскажи мне всё. Всю боль свою, каждую обиду. О всех, кому мстить собралась. С самого начала.

— Ты и так видишь всё, — поджала губы Ясмина.

— Я — да, а ты... Вот тебе первое научение: только правда даёт силу. Не лукавить перед собой — первое правило силы.

И Ясмина заговорила. Сначала слова медленно падали, каплями редкими, а затем как ручей горный стремительный понеслись. Говорила долго, чувствуя, как уходит дрожь из голоса. Ярко полыхал костёр, замер, казалось, даже лес вслушиваясь. Темнели всё больше и больше глаза Кощея, однако видела в них Ясмина не только силу теперь. Грядущее своё видела. Надежду.

* * *

С той встречи в лесу, судьбу преломившую, много времени прошло. Не один и не два раза поменялись местами зимушка с летом. Выросла Ясмина, хоть на вид и не дашь ей больше двух десятков. Много дальних краёв с Кощеем повидала, но каждый раз возвращались они к костру зачарованному, вечному. Научил её Кощей, как и обещал, и ветер слышать, и с тенями говорить. Между мирами живых и мёртвых свободно перемещалась теперь, везде ей путь открыт был. И в края чародейные, и в души людские. Разной перед людом представала: то девчонкой молодой, коли человек хороший за помощью шёл. Ну а если пересекалась дорога с душой уродливой — страшной ведьмой Ясмина казалась, старухою жуткой, вечно хмурою, с чёрными горящими глазами. Оттого и прозвище новое получила: Яга, Ягиня — сердитая.

Долго-долго и месть в ней горела. Знала: видит то Кощей, недоволен. Но чем больше узнавала, тем скорее затихало чувство это, сменяясь горестью и жалостью даже. И однажды, когда спросил внезапно Кощей:

— Хочешь ли ты всё ещё вкус мести узнать?

Поняла внезапно Ясмина, что какая-то дверца в её душе закрылась навсегда:

— Нет, — сказала как есть. И добавила уверенно, — Свободы хочу. Для тех, кто по грани ходит, кого предали и бросили.

А о себе промолчала — ведь почти свободна сутью своей. Одно лишь мешало: обещание некогда Кощею данное. Страшилась, что исполнить надобно будет. Даже ценой свободы не хотела терять наставника своего, а паче того во врага превращать.

Однако пока они были вместе — юноша и девушка с такими похожими чёрными глазами. И люди, надежду потерявшие, к ним шли, и узнать, наверное, еще много надобно было. Верилось Ясмине, что много времени впереди, ведь горели они пока одним костром.