Подумай, Тео (гет)

Если ночами напролёт ты сидишь один в полуподвальном помещении больницы, изучая руны, — задумайся, куда катится твоя жизнь.

А если ты не отказался бы сидеть так хоть сутками, лишь бы никто лишний раз не отвлекал от рун, — задумайся дважды, Тео.

На часах — два часа и тридцать две минуты, но спать не хочется совершенно. Коротая свою ночную смену в больнице Святого Мунго, Тео сидит на подоконнике, перелистывая страницы старого фолианта с таким видом, будто читает остросюжетный роман. Хотя это вообще-то нечто противоположное остросюжетному роману: «Рунические конструкции в колдомедицине средних веков». Достал на днях у Блейза, а тот стащил у кого-то из любовников своей матери — то ли из бывших, то ли из нынешних, не столь важно.

Тео уверен: заваляйся такая книга в его семейной библиотеке, её бы изъяли во время обысков. Не то чтобы в трактате описано что-то из тёмной магии, нет, просто это по-настоящему древняя книга, а значит — ценная, так что... Да, пожалуй, пометки на полях тут неуместны.

Пробегая глазами очередной абзац, Тео делает записи на листе пергамента, хмурится и тут же сдувает кудрявую прядь со лба. Душно. Всё же иногда для счастья не хватает простой мелочи: возможности распахнуть створки окна и вдохнуть свежий воздух. Но реальность загоняет в рамки, и Тео всякий раз чувствует себя слишком собранным для ночи: его лимонный халат застёгнут на все пуговицы, под ним — выглаженная рубашка и туго затянутый галстук.

Если от тебя никто не требует строгого соблюдения дресс-кода, но ты всё равно не позволяешь себе даже крошечного чернильного пятнышка на манжете, — подумай об этом трижды, Тео.

Он думает, конечно, это вообще одно из его любимых занятий. И приходит к простейшему выводу: ночная смена в Мунго главным образом хороша тем, что никому нет до него, Тео Нотта, никакого дела. Никто не называет его «сыночек Пожирателя» за спиной. Потому что за спиной в два часа ночи никого и нет. Что там: даже окно за ним ненастоящее — так, дешёвая иллюзия вроде тех, что используют в Министерстве. А до кабинета на этаже повыше Тео пока не дорос, и это не трагедия, — как будто он не привык быть чуть ближе к ядру Земли за семь лет в подземельях Слизерина.

Совсем без окна было бы даже лучше. А то за фальшивым стеклом вечно транслируется пейзаж, который Тео идентифицировал бы как июньский полдень. А он предпочёл бы осенний вечер или, на худой конец, весеннее утро. Плевать, что в реальности на улице только апрель, да ещё и сколько там?.. Уже тридцать пять минут третьего.

Самое время для настоящей работы. Потому что сколько бы смен Тео ни провёл в отделении острого приёма в свой первый год в Мунго, по-настоящему в колдомедицине ему интересны только древние руны.

Скажем так: если вместо поступления в университет (на котором определённо настаивал бы отец, не попади он в Азкабан без права на переписку) ты напросился на неоплачиваемую стажировку в больнице на отшибе маггловского Лондона, — подумай о верности принятых решений.

А если ты всерьёз надеешься, что в Мунго рано или поздно рассмотрят твои предложения по внедрению рунической терапии и созданию нового отделения, — подумай, в какой реальности ты живёшь, Тео. Подумай ещё разок, будь добр.

Водя кончиком пальца по странице, Тео бормочет себе под нос варианты активации защитной вязи, и тут тишину кабинета разрывает стук. Слишком громкий для обычного посетителя. И определённо слишком требовательный.

А кто может требовать что-то от Тео в два тридцать восемь ночи? Вряд ли это главный целитель, Сметвик вообще не привык стучать. Как и дежурный: потребуйся ему помощь, ввалился бы с воплями.

Так что Тео и не думает отрываться от чтения.

— Приёмный покой этажом выше, — лениво бросает он, переворачивая страницу. — Дежурный целитель Мунго, полагаю, спит в ординаторской, рекомендую стучать туда. Погромче.

— Мне не нужен дежурный целитель Мунго. Мне нужен ты, Нотт.

Происходит нечто настолько нетипичное для его рядовой ночной смены, что Тео даже захлопывает книгу. Кажется, последний раз он слышал этот голос на заседании Визенгамота, где целая свора гриффиндорцев давала показания против его отца. Не то чтобы хоть кого-то из них можно было бы винить за несправедливость, но... Неважно. Куда значимее то, что, медленно поворачивая голову, Тео видит на пороге своего импровизированного кабинета (бывшая палата для магических заражений, которую он тихой сапой оккупировал под лабораторию) Гермиону Грейнджер.

Если твоё сердце пропускает удар при виде девушки, которая пришла к тебе посреди ночи по рабочему вопросу, — подумай о своей самооценке, Тео.

Если оно пропускает второй — можешь не думать. Всё ясно и так.

Хотя выглядит Грейнджер паршиво, надо сказать. Плащ накинут на плечи поверх явно домашней пижамы — розовой, в белую полоску. Волосы собраны в пучок, но половина уже выбилась и торчит во все стороны, даже вверх немного. Под глазами — фиолетовые круги такой интенсивности, что хоть сразу назначай курс лечения. И вся она — Грейнджер то есть — какая-то напряжённая. Тео тут же становится неловко за свои идеальные манжеты. За уложенные волосы. И за то, что он умудряется высыпаться в мире, где у него пять ночных смен в неделю.

— Что тебе? — он приподнимает бровь, стараясь звучать так, чтобы продемонстрировать: ему нет дела до неё. — Что ты здесь делаешь в два…

— Мой шрам болит, болит очень сильно, — перебивает она, входя без приглашения.

Дверь за ней закрывается с решительным хлопком, плащ тут же оказывается на крючке, а сама Грейнджер по-хозяйски устраивается на его стуле. Единственном стуле в этом кабинете, между прочим. Это стул для целителя, а для пациентов стоит кушетка. Очевидно же.

Так что на крючке тут не только её плащ, но и сам Тео. И почему он вообще сел на подоконник? Как глупо вышло.

— …в два часа ночи, — заканчивает он, почти не обращая внимания на то, что его перебили.

Если тебе говорят о боли в магическом шраме, а ты указываешь на время, — задумайся, ну правда. Ты же целитель.

— Сейчас без двадцать три, Нотт, — она закатывает рукав пижамы почти агрессивным движением. — Ты точно тут работаешь? В Мунго берут тех, кто не в состоянии определить время? И кто не в состоянии оказать помощь в свои рабочие часы?

— Для острого приёма есть дежурный, Грейнджер. И если Стоун сочтёт нужным привлечь меня — я привлекусь, но ты не можешь сюда врываться.

— Кто такой Стоун? — она хмурится. — Я была в приёмном покое. Там пусто! Ординаторская заперта, и храп оттуда слышен такой, что у мёртвого уши заложит. Потом я поднялась на этаж магических повреждений — никого! В отделение проклятий побоялась соваться одна, если честно, потому что в прошлый раз оттуда вылетел какой-то сгусток, который пах хуже, чем тролльи сопли.

Пока она переводит дыхание после своей тирады, Тео интересуется невозмутимо:

— Зачем ты нюхала тролльи сопли?

— Не по своей воле, — Грейнджер снова хмурится. — Шрам болит, Нотт, сделай с этим хоть что-то. Обычное обезболивающее не работает, маггловское тем более. Ты поможешь?

— О, раз больница пуста, ты решила опуститься до моего уровня, — констатирует он, думая о том, что в глазах Грейнджер тут, почти под землёй, ему и место. — Я твой единственный шанс, выходит?

— На самом деле... Сметвик давно рекомендовал обратиться к тебе. Потому что, по его словам, при любом удобном случае ты копаешься в древних рунах.

Тео хмыкает: спорить с главным целителем сложно, особенно когда он говорит чистую правду.

— И что ещё рассказал тебе Сметвик?

— Что ты копаешься в рунах и в неудобных случаях тоже. И что договорился на ночные смены для исследований, поэтому…

— И ты считаешь себя интереснее рун? Впрочем… — протягивает он, наконец откладывая фолиант и спрыгивая с подоконника. — Ты обо мне справлялась, Грейнджер? Я польщён.

— Не справлялась, — она демонстративно закатывает глаза. — Я просто разговариваю с людьми. Иногда они упоминают придурков, которые берут все ночные смены подряд и проводят несанкционированные колдомедицинские ритуалы на добровольцах.

— Добровольцах, которые в два часа ночи врываются сюда, вываливая на меня свои нерешаемые проблемы?.. Ох, прости, в два сорок, — с этими словами Тео подходит ближе. — Потому что днём перед этими несчастными добровольцами разводят руками, либо впаривают им обезболивающее и отправляют домой дожидаться чуда.

Стоя в каком-то полушаге от Грейнджер, Тео не может игнорировать её состояние: лицо заметно осунулось, губы плотно сжаты, а рука, которую она так демонстративно тянет к нему, чуть дрожит.

— Рассказывай, что с тобой? — теперь в голосе Тео куда меньше иронии и желания поддеть. Им на смену приходит внимание.

А Грейнджер закатывает глаза так, будто он только что задал самый идиотский вопрос во всей истории магического мира.

— Говорю же: мой шрам болит. Уже почти три часа ночи, Нотт, а я терплю с девяти вечера, — она выделяет каждое слово так интенсивно, будто мечет в него жалящими заклинаниями. — Я не сплю из-за этого вторую ночь. И днём тоже не могу работать, не получается даже читать! — тут она бросает укоризненный взгляд в сторону подоконника, на котором так и осталась его книга. — Я не могу даже сидеть спокойно, потому что этот чёртов шрам сводит меня с ума! Так что, пожалуйста, попробуй что-нибудь с этим сделать. Просто… попробуй.

В её глазах мелькает слишком очевидное отчаяние, которое Тео старается игнорировать. Нет никаких гарантий, что он сможет исправить то, с чем не справились другие целители. Поопытнее, помаститее. С кабинетами на этажах повыше.

Если ты планируешь помочь кому-то вроде Гермионы Грейнджер, используя экспериментальный метод, — подумай о последствиях.

А если ты готов сесть в Азкабан, лишь бы исцелить эту ведьму, — можешь уже и не думать ни о чём, идиот.

Грейнджер смотрит на него так, словно он её последний шанс, и это, Салазар подери, давит. Потому что если твой последний шанс выглядит как Теодор Нотт, — это повод для сочувствия.

— Показывай, — велит он коротко, махнув рукой в направлении кушетки.

Можно было бы оставить её и на стуле, но это стул Тео.

Грейнджер слишком покорно пересаживается, а он натягивает тонкие защитные перчатки — нельзя забывать, что некоторые проклятия передаются через прикосновения. Стандартные правила безопасности.

— Когда начались боли?

— Два дня назад обострились, — она кладёт руку на подушку, ладонью вверх. — До этого просто ныло, был зуд. Особенно по ночам. Но в последние двое суток — как будто кто-то беспрерывно водит иглой по свежей ране. А этой ночью просто…

— Стресс был? Может, ссорилась с кем-то? — наконец занимая свой законный стул, Тео склоняется над её рукой.

Где-то на краешке сознания надеется, что она повздорила с Уизли. Потому что тот, очевидно, не дотягивает.

Сам Тео, впрочем, тоже. Но он хотя бы не лезет, верно?

— Я работаю в Министерстве, Нотт. У меня каждый день стресс.

— Будет лучше, если ты ответишь более конкретно, — тон Тео наконец становится профессиональным. — Меня интересуют сутки, которые предшествовали обострению.

— Ну... Проходило повторное слушание по делу Люциуса Малфоя. Я давала показания как свидетель, так что… Пришлось вспоминать. Полагаю, это был стресс.

Тео не комментирует это её признание. Вместо этого просто изучает шрам: слово «грязнокровка» выведено аккуратно, почти каллиграфично. Края неровные, кожа натянута и неестественно блестит, будто воспалена. И если присмотреться…

— Он что, светится? — Тео удивлён. И пусть в остром приёме он провёл меньше года, всё же видел достаточно, чтобы понимать, какая это редкость. Ещё и свечение будто бы тёмное... Как такое вообще возможно? Свет не может быть тёмным.

— Иногда, да, чаще по ночам. Когда я сильно злюсь или нервничаю из-за чего-то — тоже. Раньше этого не было, или я не замечала, потому что… Ну, я заматывала предплечье эластичным бинтом, чтобы не видеть.

Приходится приложить усилия, чтобы не прочесть ей лекцию о недопустимости столь наплевательского отношения к серьёзному магическому увечью. Заматывала она его... А как отслеживать динамику, если ты его не видишь, а, Грейнджер? Резко выдыхая, Тео достаёт из кармана халата небольшую лупу с рунической гравировкой на оправе — нашёл когда-то в отцовском кабинете и прикарманил — и наклоняется почти вплотную к её руке. Грейнджер в ответ дёргается от него, как от прокажённого.

Хотя кто из них тут прокажён...

— Прости, — шепчет она тут же.

— Ты всегда такая нервная по ночам, или я заслужил особое отношение?

— Я же извинилась, Теодор, — она произносит его имя так, что Тео едва не роняет лупу.

Теодор.

Если у тебя учащается сердцебиение от одного только своего имени, произнесённого кем-то вроде Гермионы Грейнджер, — самое время задуматься о вкусах, Тео. И об отсутствии перспектив.

Тео-о-дор, мать твою. Надо же.

— Тебе ведь известно, что это не рядовое проклятие? — спрашивает он, водя пальцем в перчатке по её коже в дюйме от шрама. Ответа не ждёт, просто продолжает: — Лестрейндж вложила в него сильную эмоцию, которая продолжает жить и развиваться внутри тебя. Видишь? — Тео указывает на едва заметную вибрацию букв. — Оно питается твоими чувствами. Каждый раз, когда ты злишься на кого-то или когда чего-то боишься, оно получает подпитку и причиняет тебе ещё большую боль. Из-за этого ты снова злишься и боишься, и так по кругу.

Голос Грейнджер звучит слишком уязвлённо для ведьмы, которая всего пять минут назад так беспардонно ворвалась в его кабинет:

— Целители рассказывали об этом. Но они не нашли способ, как это прекратить.

— Потому что эти грёбаные старики пытаются всё лечить зельями и чарами, — Тео выпрямляется, снимает перчатки и бросает их в корзину для заражённых материалов. — А нужно, знаешь ли, хоть изредка пробовать новые методы. Мы всё исправим, не переживай, руны помогут, — бросает он коротко, снова склоняясь над шрамом.

Это «мы» не снимает с него личной ответственности, разумеется, но хотя бы чуть сбивает фокус её пристального взгляда. Краем сознания он думает о том, что называть древние руны чем-то новым — полный абсурд.

Да ещё и Грейнджер смотрит на него со скепсисом, который даже не пытается замаскировать. Тео не впервой: он сталкивается с подобными взглядами всякий раз, как только позволяет себе озвучить хоть сколько-нибудь нестандартное решение.

— Ты хочешь сказать, — начинает она, нервно прикусив губу, — что древние символы каким-то образом решат проблему, с которой не справились самые опытные целители магической Британии?

— Я не хочу сказать, Грейнджер, а говорю, — подходя к своему столу, Тео открывает ящик, — что твои хвалёные целители нацепили на себя шоры и работают исключительно с симптомами. Дают тебе зелья, чтобы ты не чувствовала боли, но проклятье плевать хотело на зелья. Оно бы, пожалуй, заметило Напиток живой смерти, но не более.

Она нерешительно возражает:

— Мне выписывали не только зелья. Предлагали кое-что... Ты слышал о целителях разума?

— Это то же самое: терапия, пожалуй, снизила бы твой стресс до приемлемого уровня, а следовательно спал бы и уровень боли. Но само проклятие продолжило бы жить и вредить тебе.

Пока Грейнджер не может придумать, что ему ответить, Тео берётся за дело: достаёт специальное перо и маленький флакон с магическими чернилами, которые отдают слабым серебристым свечением.

— Я предлагаю руническую инверсию: мы не сотрём слово, потому что это невозможно, но мы изменим его контекст. Окружим защитными рунами: Альгиз, Турисаз и Ингуз, то есть превратим клеймо во что-то вроде щита, — с этими словами Тео кладёт перед ней лист пергамента, на котором уже набросана схема.

— Ты что, нарисовал это заранее? — замечает Грейнджер. — До того, как я пришла.

Что ж...

Если ты выстроил схему рунический инверсии ещё полгода назад, когда Сметвик лишь вскользь упомянул об этом случае с Грейнджер, — самое время задуматься: зачем?

Если ты надеешься скрыть это… Ну, удачи, Те-о-дор, думать всё равно уже поздно.

— Я выстраиваю подобные схемы для всех пациентов со сложными проклятиями, это моя специализация, — поясняет он ровно. Ну, как уж выходит. — И в целом веду приём крайне редко, разве что в экстренной ситуации в ночное время либо в случае направления от главного целителя. Ну, не беря в расчёт героинь войны, которые приходят сюда в пижаме посреди ночи, — он садится напротив неё, сцепляя пальцы в замок. — Обычно мне не приходится доказывать пациентам, что я достоин их доверия, но... Подскажи: сейчас тебе достаточно больно, чтобы поверить кому-то вроде меня, или вернёшься ближе к утру, когда жжение усилится? Учти, моя смена заканчивается в семь.

— Ты правда хочешь помочь, — говорит она так, словно сама с трудом в это верит.

— Эксклюзивное предложение, Грейнджер, — Тео кривит губы. — Завтра я снова стану тем, кто копается в древних рунах и не умеет общаться с живыми людьми, особенно с гриффиндорцами. А сегодня, — он пододвигает к себе чернила и перо, — сегодня я тот, кто поможет тебе. Впрочем, если ты не готова, то всегда можешь вернуться к старикам, которые выписывают тебе мазь от зуда и советуют поменьше переживать.

— Давай попробуем, — реагирует она, глядя не на Тео, а на свои дрожащие пальцы. — Но если ты сделаешь хуже, я лично позабочусь о том, чтобы...

Тео берёт перо, макает его в серебристые чернила и наклоняется к её руке. Невольно усмехается:

— Это я о тебе позабочусь, Грейнджер.

Она снова вздрагивает, а Тео делает вид, что не замечает. И думать не желает о том, что его план может не сработать, а её рука в таком случае пострадает ещё больше. Даже любопытно, что для него худшая перспектива: её гнев или её разочарование.

— Не двигайся, — предупреждает он. — И постарайся не думать о том, как сейчас будет больно.

— Мне и так больно, — парирует Грейнджер. И тут же уточняет серьёзно: — О чём мне лучше думать?

— Да о чём угодно: о школе, о своих друзьях... О чём-то отвлечённом. О том, что ты сильная, о том, что эта надпись не определяет тебя. Или просто о том, какой я невыносимый и как тебе не повезло иметь со мной дело.

— Как скажешь, — кивает она, — буду думать о том, какой ты невыносимый, Нотт.

Тео усмехается, приставляя перо к её коже. Серебристый отблеск чернил был бы заметнее, не свети за окном опостылевшее полуденное солнце. Работать приходится, согнувшись над рукой Грейнджер, и тишина нарушается лишь поскрипыванием пера, редкими вздохами пациентки и монотонным бормотанием самого Тео — он зачитывает руны вслух, активируя их.

Грейнджер сидит неподвижно — насколько это вообще возможно, когда кто-то, вооружённый острым пером, выводит древние символы на твоей воспалённой коже. Но не то чтобы она была стойкой всё время. Нет, скорее смирилась: первые полчаса шипела сквозь зубы, следующий час — молчала, вцепившись свободной рукой в край кушетки так, что белели костяшки. Теперь же она, кажется, просто устала. Да и у самого Тео глаза слипаются, голова тяжелеет, и единственное, что не даёт ему провалиться в сон, — покалывающее тепло, которое растекается в нём от каждой выведенной руны.

— На сегодня всё, — резюмирует он удовлетворённо. — Остальные — завтра. Или послезавтра. Или... до тех пор, пока мы не закончим.

Грейнджер изучает шрам так внимательно, словно во время процедуры Тео закрывал ей обзор. Готова лишь первая буква — «Г». Вокруг неё, вплетаясь в штрихи Лестрейндж, теперь мерцают крошечные руны — такие мелкие, что не разобрать без лупы. Серебристые нити тянутся от шрама в здоровую кожу, словно корневая система.

— Как долго мы… — голос у Грейнджер хриплый ото сна. — Сколько времени?

Тео смотрит на настенные часы. Потом на окно — там, разумеется, всё тот же полдень.

— Шесть утра, — сообщает он буднично, словно речь идёт о пяти вечера. — Я работал медленнее, чем хотелось. Руны капризничали.

Вставая, он потягивается и тут же слышит, как хрустят позвонки. Подходит к маленькому шкафчику в углу и достаёт оттуда пузырёк с мутной жидкостью.

— Выпей, — протягивает он. — Обезболивающее, новая модификация. Так хоть сможешь поспать.

Грейнджер смотрит на него с недоумением, которое перетекает в тоскливое осознание неизбежного.

— В восемь утра начинается мой рабочий день. В Министерстве.

— Через два часа? — переспрашивает он, поднимая бровь. — Грейнджер, ты хоть понимаешь, как выглядишь?

— Очень любезно с твоей стороны, Нотт. Кто бы ещё сказал мне правду...

— О, обращайся. Я готов оповестить тебя о том, что ты сейчас бледнее приведения. И ты только что три часа терпела болезненный ритуал, — он настойчиво впихивает пузырёк ей в руки. — Я бы на твоём месте предпочёл сон.

— У меня нет выбора, — она трёт глаза ладонями. — Документы, сроки, согласования... Кто-то должен…

— С документами ничего не случится за один грёбаный день, — перебивает он. — А с твоей расшатанной нервной системой — может и случиться. Если ты рухнешь посреди рабочего дня, толку от этого не будет. И стресс, опять же, может усугубить...

Чересчур усердно глядя на пузырёк, Грейнджер многозначительно молчит.

— Ладно, — сдаётся Тео. — Тогда могу предложить кофе. Сварю сам, потому что местная больничная бурда — это преступление против всего человечества. У нас ещё есть время до начала твоей смены. Сейчас ты быстренько придёшь в себя, и, возможно, не упадёшь лицом в пергамент в первый же час. И обезболивающее... Оставь его, ладно?

— Ты приглашаешь меня на кофе, Нотт? — в её голосе проскальзывает что-то... Нет, вроде бы не совсем насмешка.

Тео кривит губы в своей привычной полуулыбке, балансируя между иронией и чем-то ещё. Тем, от чего дыхание застревает в горле.

— Ты уже тут, Грейнджер, но если тебе так угодно — приглашаю, — кивает он. — В конце концов, ты мой пациент, и я обязан следить за твоим состоянием. А поскольку состояние, очевидно, паршивое, то кофеин — минимальная доступная нам терапия.

Если ты не в состоянии пригласить девушку на свидание, потому что боишься отказа, подумай о своей самооценке.

Если вместо свидания ты придумываешь нелепые предложения сварить кофе, — подумай ещё. Не помешает.

— Обычно целители рекомендуют сон и покой, а не кофеин.

Как будто Тео не пытался...

— Я не обычный целитель. Хотя бы потому, что понимаю: ты меня не послушаешь, — он открывает дверь, оборачиваясь и глядя на Грейнджер. Та взлохмаченная и бледная, но выглядит почти умиротворённо. Он спрашивает: — Так ты идёшь? Или тебе настолько понравилась моя кушетка?

Поправляя сползший ворот пижамы, Грейнджер встаёт и подходит к нему. Только сейчас он улавливает запах её мыла и ещё чего-то — горьковатого, как полынь.

— Знаешь, — начинает она таким тоном, словно совершила научное открытие, — ты не такой невыносимый, каким хочешь казаться.

— Смотри не разболтай, — Тео пропускает её вперёд. — Испортишь мне репутацию.

— Но у тебя ужасная репутация, Нотт.

— Об этом я и говорю.

* * *

Тишина больничного коридора встречает Тео и на следующий день, так уж заведено. Сегодня он пришёл пораньше — к восьми, хотя его смена начинается в девять. Просто решил подготовиться: разложить инструменты, сверить рунические вязи и... Признаться, не хотел сидеть в пустой квартире и думать о том, что Грейнджер может не явиться.

Если ты готов проводить в Мунго сутки напролёт, лишь бы не возвращаться в пустую квартиру, — подумай, когда ты в последний раз называл это место домом, Тео. И не называл ли ты им случайно полуподвал с фальшивым окном.

Если ты…

Она приходит без пятнадцати девять, в этот раз без стука.

— Ты рано, — замечает Тео, не отрываясь от бумаг. Специально.

— Ты тоже, — парирует она, закрывая за собой дверь. Но всё же уточняет: — Я могу зайти позже, если ты ещё занят.

Всё же оборачиваясь, он смотрит на неё — мельком, будто невзначай. Вместо плаща с пижамой в этот раз джинсы и мешковатый джемпер, который настолько ей велик, что съезжает с одного плеча. Тео бы предпочёл пижаму, она ему нравилась, хоть его мнением по этому вопросу никто не интересовался.

Куда значимее, что сегодня Грейнджер выглядит не как загнанный зверёк, а как... Как человек, который решился на что-то важное.

Да, пожалуй, так.

— Всё в порядке, я уже освободился. Как рука? — спрашивает Тео.

— Ноет, но меньше, — она подходит к кушетке, на которой сидела прошлой ночью. — Та буква… первая. Она ощущается совсем иначе.

— Я же говорил, — он кивает на кушетку. — Ложись.

Грейнджер застывает посреди кабинета, переспрашивая с лёгким подозрением:

— Ложиться?

— Прошлой ночью ты три часа сидела как статуя и под конец выглядела так, будто готова убить меня голыми руками, нашлись бы силы, — он пододвигает стул ближе к кушетке. — Сегодня работы больше. Я не хочу затягивать процесс, так что ложись и постарайся уснуть.

— Уснуть? — она смотрит на него так, будто он предложил ей прогуляться по Запретному лесу в одном нижнем белье. — Пока ты выводишь руны на моей руке?.. Тебе ведь известно, что это больно?

— Тебе и так больно, Грейнджер. Выпей это, — протягивает ей флакон с зельем сна, куда влил ещё и обезболивающее, которое используют при серьёзных поражениях проклятиями.

Она колеблется не дольше пары секунд и всё же, скидывая обувь, забирается на кушетку. Устраивается на бок, подложив свободную — здоровую — руку под голову.

— Если я засну, а ты в это время… — начинает она с ноткой угрозы.

— Что именно я могу сделать с тобой, пока ты спишь? — перебивает Тео. — Нарисовать на твоём лице усы? Грейнджер, я профессионал. Моя главная амбиция на эту ночь — чтобы ещё пара-тройка букв перестали тебя мучить.

В ответ на это она лишь молча вытягивает к нему руку. Тут же залпом выпивает зелье и прикрывает глаза, вяло командуя:

— Ладно, работай.

Эффект от зелья наступает быстро: её ресницы перестают трепетать, а дыхание замедляется. Сегодня Грейнджер не шипит от боли, разве что иногда хмурится во сне.

Тео работает над второй буквой — «Р». И пусть он повторял эту вязь сотни раз на пергаменте, на дереве и даже на камне, всё-таки на живой коже всё иначе. Здесь важна каждая деталь: нажим, угол наклона пера и сила пульсации магии в ответ на прикосновение.

В этот раз Тео не бормочет руны вслух — боится разбудить. Только шевелит губами, активируя символы беззвучно, а серебристый свет послушно струится из-под пера, вплетаясь в тёмные линии проклятия.

Закончив со второй буквой, он откладывает перо и оценивает результат. «Р» больше не бьёт той грязной пульсацией, буква затихла, окружённая тонкой паутиной защитных рун.

Часы показывают начало первого, и Тео трёт лицо, переводя взгляд на Грейнджер. Та спит крепко — так умеют это делать только те, кто долго не мог позволить себе подобной роскоши. Лицо разгладилось, губы чуть приоткрыты. Самое время рассмотреть целое созвездие веснушек на бледной коже. На переносице. На скулах. Одна — у самого края губы, такая крошечная, что её можно заметить лишь вблизи.

Если ты наблюдаешь за девушкой, пока она спит, то лучше…

Хотя о чём тут вообще думать?

Но Тео никак не может отвести взгляд. Не из-за красоты, — хотя да, Салазар, она красивая, — а потому что...

Почему?

Видимо, по той же причине, по которой он тянется к ней ладонью — почти неосознанно — и кончиками пальцев убирает кудрявую прядь с её лба. Она в ответ только поворачивает голову, невольно касаясь щекой его пальцев. Тео чувствует тепло её кожи, понимая совершенно точно: он вляпался во что-то по самые уши. Во всё это — в её шрам, в её упрямство и беспардонность, в её веснушки и в то, как она спит на его кушетке. Так, словно доверяет ему.

— Идиот, — бормочет он себе под нос, убирая руку. Пора возвращаться к работе.

Третья буква даётся тяжелее — «Я». Проклятие отчего-то сопротивляется: может, чувствует, что его систематически вытесняют, пытается противостоять, а может, это Тео просто устал. Невозможно всю ночь напролёт оставаться сконцентрированным: приходится чаще менять угол наклона пера, импровизировать на ходу, комбинируя руны в непривычные связки.

Работа кипит до тех пор, пока не начинает слезиться глаз, а спина не принимается протестовать от неудобной позы. До тех пор, пока последняя руна не ложится на место, а проклятье не сдаётся, уступая место серебристому свечению. Вообще-то Грейнджер подходит серебро куда больше гриффиндорского золота. Жаль, что мнение Тео о драгоценных металлах тоже никого не интересует. Он бы поделился.

На часах — почти четыре утра. Или ночи? Самое время отложить перо с чернилами. Откидываясь на спинку стула, Тео всё смотрит на её руку. А потом переводит взгляд на лицо и замечает, как она поджала губы, будто с кем-то спорит даже во сне.

— Ещё девять букв, Грейнджер, — шепчет, не зная: хорошо ли, что Лестрейндж выбрала настолько длинное слово для своих садистских развлечений. — Девять букв — и ты свободна.

В ответ на это она лишь ёжится во сне. На смену духоте пришёл холод — та особенность полуподвальных помещений, к которой Тео не пришлось привыкать.

Если ты укрываешь спящую девушку своим рабочим халатом, потому что в кабинете сквозит, — это ещё можно списать на банальное беспокойство о пациенте. А вот если ты второй раз за ночь поправляешь выбившуюся прядь её волос, то самое время признать: целительская этика только что ушла в бессрочный отпуск.

Чуть отдохнув, Тео расправляется и с четвёртой буквой — «З».

А потом проваливается в сон и сам. Редкий случай, когда следовало бы предпочесть стулу кушетку.

* * *

Утром Тео обнаруживает себя сидящим на стуле с затёкшей шеей и ноющей спиной. Пока Грейнджер спит, несколько раз проверяет первые четыре буквы: пульсации и воспаления нет.

Чуть шевелясь, Грейнджер открывает глаза — мутные, сонные, не сразу фокусирующиеся на нём.

— Уже утро? — голос хриплый.

— Без пятнадцати семь, — Тео смотрит на часы, про себя радуясь, что успел накинуть халат обратно. И застегнуть на все пуговицы, разумеется.

А Грейнджер, садясь, изучает свою руку — четыре исправленные буквы с серебристой паутиной рун.

— Осталось восемь, — он склоняет голову, производя простые арифметические вычисления. — Если будем работать в таком темпе, то уложимся в две-три ночи.

Грейнджер проводит пальцем по краю шрама, обрисованного рунами. Осторожно, будто боится, что боль вернётся.

— Это… это невероятно. Я не чувствую его здесь, совсем не чувствую.

— Не благодари раньше времени, — Тео встаёт и принимается мерить кабинет шагами, рассчитывая, что движение поможет ему окончательно взбодриться. — Даже когда мы закончим со всеми буквами, необходимо будет вести регулярное наблюдение. Сейчас — только локальный эффект.

— Ты всю ночь работал со мной, — озвучивает она очевидное. Тео решает не упоминать тот непродолжительный сон, который себе позволил. Всё-таки магическое истощение — не шутки. А Грейнджер спрашивает, кажется, с искренним любопытством: — У тебя вообще есть другие пациенты?

Тео останавливается на полпути от кушетки к столу.

— Сейчас спокойное время, в отделение проклятий редко кто-то обращается по ночам, — поясняет он спокойно. — Так что у меня есть время для исследований, — он садится на край стола, скрещивая руки на груди. — Без этих ваших грантов от Министерства и научных руководителей, так, неформально и с молчаливого одобрения Сметвика. Изучаю старые проклятия и способы их нейтрализации.

— Ты поэтому берёшь только ночные смены? — спрашивает она прямо. — Чтобы никто не видел?

— Чтобы никто не мешал, — поправляет он. — И чтобы никто не задавал глупых вопросов вроде «а точно ли вы имеете право это практиковать, мистер Нотт?»

Она почти усмехается, уточняя:

— А ты имеешь?

— Не уверен, — он неловко ведёт плечами. — Возможно, скоро Сметвик заставит меня оформить документы по ведению исследований в этом поле, но... Сперва нужно, чтобы мы с ним пересеклись, а я работаю только по ночам. Кстати... Подскажи, когда именно Сметвик рекомендовал тебе обратиться ко мне?

— Около года назад.

Год.

Если девушка тянет год, терпя боль, лишь бы не приближаться к тебе... Подумай об этом.

— И чего ты ждала? Когда боль станет невыносимой?

— Я не хотела обращаться к…

— К сыну Пожирателя?

— К сыну человека, против которого я давала показания, — она хмыкает. Но тут же, словно отгоняя не самые приятные мысли, интересуется буднично: — Ты не голоден?

— В полседьмого утра? — Тео поднимает бровь.

— Ты не спал всю ночь. И не ел, а работа, должно быть, очень энергозатратная, — Грейнджер встаёт с кушетки, поправляя свитер. — Мы оба голодны. У тебя здесь есть хоть что-то съедобное?

Тео смотрит на неё — растрёпанную, с отпечатком подушки на щеке и веснушками на носу.

И понимает, что...

Если ты понимаешь, что пропал, подумай о том, как тебе жить с этим дальше, Тео.

Даже если бы у вас впереди были все буквы алфавита — их недостаточно. Это яснее ясного.

— Есть только лакричные конфеты, — признаётся он, отводя взгляд.

— Подойдёт, — соглашается она слишком легко.

Так что, вставая, Тео достаёт из шкафчика конфеты, от которых все остальные в больнице воротят нос. Но это даже удобно, если подумать: всегда есть запас, на который никто не претендует.

— Только не говори, что они отвратительные, — он протягивает ей одну. — Я это уже слышал, но продолжаю их покупать.

— Спасибо, Теодор, — кивает она, беря конфету. — Не за лакрицу, а вообще... За всё.

— Рано благодарить, мы ещё не закончили.

— Тогда подумай о том, как мне тебя отблагодарить, когда подойдёт время, — с этими словами она с опаской пробует конфету и чуть морщится. Выносит вердикт: — На вкус как маггловский сироп от кашля.

— Ну, ты же в больнице, Грейнджер. Здесь у всего привкус микстуры.

— У тебя — нет, — она пожимает плечами. — Сделаешь кофе?

— То есть мне следует снова пригласить тебя на кофе?

— Я уже тут, Теодор.

Когда Грейнджер улыбается, в этом маленьком полуподвальном кабинете вдруг становится светло. И дело вовсе не в солнце, что светит за фальшивым окном так, словно там вечный июньский полдень. И Тео готов поклясться, что вдыхает сейчас самый свежий воздух.