Письмо. Римус Люпин (джен)

Наверное, из нас всех мне легче всего сказать, что я почти ничего не делал. И именно поэтому тяжелее всего продолжать.

Потому что «почти» — очень удобное слово.

Я никогда не был тем, кто начинал первым. Не придумывал заклятия. Не тащил тебя за мантию. Не смеялся громче остальных. Если смотреть со стороны, можно даже решить, что я просто стоял рядом.

Но я стоял рядом всегда.

Иногда мне кажется, что ты ненавидел меня сильнее других именно поэтому. От Джеймса и Сириуса ты хотя бы знал, чего ждать. Они были громкими, прямыми и открыто жёсткими. А я делал вид, будто ни при чём.

Правда заключается в том, что я был трусом. И это не красивое признание и не посыпание головы пеплом. Просто факт.

До Хогвартса у меня почти не было друзей. Но именно там появились люди, которые смотрели на меня так, будто со мной всё в порядке. Не как на ошибку природы, не как на чудовище или проблему, от которой надо поскорее избавиться. Я бы сделал что угодно, лишь бы не потерять их.

Молчание, как мне кажется, было одним из условий.

Сначала всё действительно выглядело как обычная школьная вражда. Ты и Сириус ненавидели друг друга с первого курса. Ты отвечал резко, бил по больному не хуже него, а иногда и точнее. Я убеждал себя, что это честно. Что вы просто одинаково отвратительны друг другу.

Это тоже было очень удобно. Потому что, помнишь, как говорится: "Двое дерутся, третий не вмешивается".

Но были моменты, когда я понимал, что это уже перебор. Когда ты переставал выглядеть злым, а был униженным. Когда толпа смеялась, не понимая, что на самом деле происходит. Когда нас было четверо против тебя одного.

И я всё равно ничего не делал.

Иногда — потому что боялся испортить вечер. Иногда — потому что не хотел спорить с Сириусом. Иногда — потому что Джеймс смотрел на меня так, будто ждал поддержки. А иногда… потому что часть меня действительно смеялась вместе со всеми.

И признавать это хуже всего.

Я знал, каково быть тем, кого сторонятся. Тем, про кого шепчутся за спиной. И всё равно позволял делать это с другим человеком, потому что на этот раз изгоем был не я.

После школы я много раз говорил себе, что мы выросли, что война всё изменила, что по сравнению с настоящими смертями школьные обиды уже ничего не значат.

Но почему-то мыслями я чаще всего возвращался не к сражениям, не к Ордену и не к страху, а к твоему лицу, каким оно становилось, стоило мне снова промолчать.