Проверено на грамотность 
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
В витрине детского мира стоял манекен мальчика в болоньевой серой курточке и вязаной шапочке с помпоном. В одной руке он держал скейтборд марки «Rulа», а в другой — ракетку для бадминтона. Валька знал, что роликовая доска, несмотря на высокую стоимость — целых пятьдесят рублей — не продаётся и стои́т в витрине лишь для оформления весенней коллекции. Доски были в дефиците, за ними надо было ехать в Таллин, хотя Валькина мама запросто могла достать для него такую по своим связям. Могла, но ни ей, ни отцу даже в голову не приходило, что Валька мечтает научиться гонять на скейтборде и втайне завидует компании гопников в широченных футболках, которые выполняли нехитрые трюки прямо на тротуаре, к неудовольствию прохожих. Какая-то бабулька с палкой остановилась и принялась угрожающе махать своей клюкой парнишке, лихо проскочившему у неё под самым носом.
— Совсем обнаглели! — раздался праведный гневный окрик, и мужчина в пиджаке с дипломатом под мышкой отпрыгнул в сторону.
Валька ещё немного поглазел на скейтбордистов и двинулся через сквер к музыкалке — так идти было дольше, зато можно было хоть немного подумать о чём-то своём и заодно помечтать о том, как он сдаст экзамены и уедет в Ленинград, поступать в Техноложку.(1) Отец, естественно, был против, но мама — на удивление — поддержала желание Вальки и встала на его сторону. Отец любил командирский тон и беспрекословное подчинение, но с мамой такой номер у него не проходил. Иногда Валька удивлялся, как они вообще умудрились создать ячейку общества с такими непохожими характерами и взглядами на жизнь? Отец работал в милиции, дослужился пока только до капитана, но втайне мечтал стать не иначе как генералом, с таким рвением он выполнял все уставные предписания. А мама заведовала обувной секцией в «ЦУМе» и была царём и богом в одном лице для всех соседей, знакомых и родственников.
— Алевтиночка Игоревна, а что там, не слышно, когда югославские ботинки на манной каше выкинут?
— Алечка, говорят, у вас на втором этаже демисезонные по́льта польские выбрасывали?
— Пожалуйста, если будут приличного качества, индийские, возьми мне два пары!
У простого смертного в таких случаях всегда был выбор: простоять пять часов и купить, если повезёт, вожделенные джинсы за двадцать пять рублей или взять их у спекулянтов в переходе без очереди за двести пятьдесят.
Вальку тошнило от всех этих звонков и заискивающих просьб с одной стороны и лицемерия с другой. Отец в ноябре, перед Днём милиции, когда его пригласили выступить на комсомольском собрании в школе, долго и страстно говорил о долге каждого советского гражданина следовать букве закона и о том, что настоящие комсомольцы — достойная смена Партии. А потом, когда в выходные у них в квартире собрались его друзья с жёнами, изрядно выпил армянского коньяка и начал рассказывать анекдоты про Брежнева и ругать «эту прогнившую систему». Валька сидел в своей комнате и думал о том, что взрослые говорят одно, думают другое, а делают — третье. Вера в правильный мир существовала только на страницах «Большой Советской Энциклопедии», подписку на которую — вот ирония! — мама тоже выбила по блату. Валька любил порой разложить пару томов на полу в гостиной и отправиться в путешествие по дебрям науки. Правда, предпочитал он это делать в те часы, когда дома никого не было. Если отец оставался дома, Валька попросту прятался в своей комнате.
Отца Валька боялся. С детства.
Ему тогда было лет шесть, он заболел ветрянкой и сидел дома. Мама прибегала покормить его и проверить в обед, а Валька радовался невиданной свободе. Он вытащил своё богатство — модели машинок(2) — и принялся расставлять их на ковре в гостиной. Тут были и первые модели, такие как «Москвич-403» и «Москвич-412 ГАИ», и совсем свежие, выпущенные недавно «Волги»: «ГАЗ-2402» и «ГАЗ-24». Недавно мама принесла Вальке «Москвич-пикап» с олимпийской символикой — стилизованной Кремлёвской башней с олимпийскими кольцами и надписью «ХХII Москва-80». Мама пояснила застывшему от счастья Вальке, что через два года в Москве будет летняя Олимпиада и тогда этими талисманами завалят все полки.
— Гады! — сказала мама уже не Вальке, а отцу. — Обычный «Москвич» стоит три рубля пятьдесят копеек, а за эту с наклейкой пришлось выложить пять рублей десять копеек! Погоди, Валька, я тебе ещё скоро мишку Олимпийского принесу.
Мишку Вальке не хотелось, что он — девчонка, что ли? А вот машинка с Кремлёвской башней надолго стала у него самой любимой.
Только Валька расставил модели на ковре и приготовился командовать парадом, как послышался щелчок в замочной скважине — вернулся отец. Он заглянул в гостиную, спросил, приходила ли мама, и ушёл на кухню. Был он хмурый и неразговорчивый, поэтому Валька за ним не побежал, а тихонько продолжил играть. Вскоре отец вернулся. Он хотел включить телевизор и сесть в кресло и уже потянулся к переключателю, как внезапно под ногу ему попался Валькин пикапчик с олимпийской символикой. Раздался хруст, отец забалансировал руками и повалился в кресло боком, больно ударившись о подлокотник рёбрами.
— У тебя что, нет своей комнаты? — заорал он на Вальку.
— Есть…
Валька очень боялся, что отец раздавил машинку, и хотел немедленно полезть за ней под кресло, но не посмел.
— Сколько раз тебе говорить, что дисциплина — основа жизни! В моём доме бардака не будет!
Валька взял коробку из-под маминых итальянских сапог, в которой хранились модели, и медленно пополз по полу, собирая машинки. Но то ли отца лишили премии — а он всегда в таких случаях был слишком ревностным хранителем дисциплины, то ли слишком сильно ударился, только он не стал спокойно смотреть, как Валька убирается. Он подскочил и пнул коробку — несчастные машинки повылетали из неё, как горох из стручка.
— Живее! Даю тебе минуту! Время пошло!
Тяжёлый отцов кулак свисал с подлокотника, отец демонстративно следил за секундной стрелкой, а Вальке казалось, что он слышит, как она тикает и насмехается над ним: «Не-Ус-Пе-Йешь!»
Может, именно поэтому Валька и мечтал быстрее вырваться из дома, поселиться в общежитии, где не будет тотального контроля. Он старался особо не огорчать маму и не расстраивать отца, был примерным сыном и всё такое, но иногда ему казалось, что он живёт не своей жизнью, а просто репетирует, закаляется, чтобы однажды выпорхнуть и показать всему миру, что он, Валентин Сергеевич Битюцкий, чего-то стоит сам по себе.
В четвёртом классе мама отдала его в математическую школу. Вальку не спросили, но математика ему всегда нравилась, так что втянулся он быстро. Здоровьем Валька похвастаться не мог — вечно болел, собирая сезонные простуды. Отец настаивал на том, что Вальку нужно отдать в какую-нибудь секцию, чтобы там сделали из него человека, но мама трясла перед его носом пухлой Валькиной медицинской картой и кричала, что спорт здоровье не поправляет, а только губит.
— Ты что, хочешь, чтобы он вырос девчонкой? — кривил губы отец.
— Нет! Я хочу, чтобы мой ребёнок вырос нормальным и здоровым! Хватит с него и физкультуры!
В качестве компромисса Вальку всё в том же четвёртом классе записали в музыкальную школу на отделение скрипки. Валька и тут очень старался оправдать ожидания мамы, которая «достала директрисе стильные сапоги для её дылды-дочери с кривыми ногами». Сначала Валька лишь усердно пиликал на скрипке, как и все: она издавала звуки, похожие на то, будто кто-то тянет кота за хвост. Но к выпускному седьмому классу стал едва ли не лучшим учеником: не было ни одного мероприятия, куда бы не вставляли номер в Валькином исполнении, а на отчётном концерте ему даже вручили грамоту.
Валька шёл в обратном направлении из музыкалки через сквер в сторону метро, когда услышал неподалёку разбитные ритмы синтезатора, доносящиеся из магнитофона. Компания подростков тусовалась в летней веранде с прогнившими досками. Соната для скрипки и фортепиано Генделя, звучавшая в голове Вальки, тут же улетучилась и растворилась в майском вечере. Он как заворожённый пошёл на голос Кинчева(3) и опомнился только тогда, когда парень в кожанке и с немыслимым хаером синего цвета нажал на клавишу кассетника «Романтика-221-стерео».
— Пионер, где твой галстук? — заржал один из кожаных, обвешанных металлическими цепями.
Валька в своём синем школьном костюме, футляром со скрипкой, нотной папкой, дипломатом и круглыми очками на переносице и правда смотрелся нелепо на фоне ребят в рваных джинсах. Он торопливо поправил очки, но не сдвинулся с места, потому что понимал, как по-идиотски будет выглядеть, если молча развернётся и пойдёт прочь.
— Да ладно вам, ребят, — вступилась девчонка с индейским начёсом пергидрольной окраски. — Мальчик просто заблудился.
Она смерила Вальку уничижительным взглядом карих глаз, медленно надула пузырь из пережёвываемой жвачки и хлёстко его лопнула.
Вальке показалось, будто ему дали пощёчину. Он дёрнулся, помотал головой. Компания гопников заржала, а Вальке вдруг стало... нет, не обидно, а как-то протестующе свободно. Дома он был чужим, потому что не соответствовал ожиданиям отца, на улице он казался белой вороной, так как совершенно не вписывался в бунтарские каноны митингующих против прогнившей системы.
Валька смело ответил на наглый взгляд этой желтоволосой девчонки с немыслимыми стрелками вокруг глаз.
Он открыл футляр, достал скрипку, взял смычок.
— Ого! Авария, во дела, Профессор кислых щей решил тебе ответить! — загоготал кто-то из компании.
Но Вальке было уже всё равно. Он прикрыл глаза и попытался с точностью до мельчайших оттенков вспомнить мелодию, услышанную однажды на школьной дискотеке, где его внезапно назначили ответственным за аппаратуру. Обычно отец не отпускал его на такие мероприятия, так как «на этих ваших дискотеках один разврат, видел я, как вы дрыгаетесь», но их класс в тот раз был ответственным, а Лёха Шилов, диджей школы, заболел ангиной, и Инна Леонидовна, классная, лично звонила маме и просила разрешить Вальке помочь в проведении дискотеки.
Валька не слышал никого. Он замер, потом зажал струны пальцами и выдал резкий, визжащий аккорд смычком.
Ему было начхать на компанию, он полностью растворился в музыке и поэтому не видел, как один из парней вытаращился на него совершенно круглыми глазами, а тот, на котором было больше всего цепей, начал звонко отбивать ритм. Вскоре уже вся компания вслушивалась в аккорды Вальки, а девчонка с жёлтым начёсом в каком-то неистовстве завизжала припев:
— Сво-о-о-дит с ума! У-у-у-лица роз!(4)
Кажется, вся компания кардинально переменила своё отношение к Вальке и готова была принять его в свои ряды с распростёртыми объятиями прямо сейчас, но Вальке этого не было нужно. Внезапный запал и бунтарский порыв прошли, он резко оборвал исполнение на самой высокой ноте, засунул скрипку в футляр и побрёл дальше по аллее сквера, ни на кого не глядя.
— Погоди, Профессор! — раздалось ему в спину. — А Цоя могёшь?
Почему-то домой идти совсем не хотелось. Валька знал, что за опоздание к ужину ему влетит по первое число. Прямо слышал менторский голос отца и видел стальной блеск его глаз. Однако медленно прошёл мимо станции метро Медведково и добрёл до набережной Яузы.
Валька спустился по ступенькам к самой воде, сел на холодный парапет. Футляр покоился рядом, и сейчас он казался верным Санчо Панса.
— Ну ты и придурок, Профессор, — услышал Валька, а через минуту рядом с ним приземлилась та самая девчонка с немыслимыми чёрными стрелками вокруг глаз.
— Авария? — вспомнил Валька прозвище девчонки. — А как тебя по-настоящему зовут?
Та подёрнула по-птичьи плечами.
— Не твоё собачье дело... Валерка.
— А я — Валентин, — представился Валька и протянул ладонь.
Имя своё он не любил. Какое-то девчачье. Мама сказала ему однажды, что очень хотела девочку и даже имя для неё придумала — Валентина, а когда родился мальчик, очень расстроилась, но потом смирилась и назвала его Валентином, не пропадать же было такому хорошему имени! С «Валькой» тот ещё был согласен, но вот когда мама называла его «Валюша», готов был лезть на стенку от злости.
Авария хмыкнула, но на рукопожатие ответила.
— Пойдёшь с нами на концерт? — спросила она. — Сегодня «Чудо-юдо» выступают.
— Не могу, — покачал головой Валька.
— Что, черепа́ не пускают? После «Спокойной ночи, малыши» в кроватку?
— Нет, я просто не хочу. Не люблю, когда шумно.
Валерка надула пузырь из жвачки, лопнула его неудачно, и кусочек жвачки прилепился к носу.
Валька засмеялся и протянул ей носовой платок.
— Да пошёл ты! — Она вырвала платок и хорошенько потёрла нос.
Они помолчали, глядя на темнеющую воду. На реке отражались сотни огней зданий и фонарей набережной, и Валька, всё ещё улыбаясь, сказал:
— Прямо как ёлка новогодняя.
Валерка-Авария хмыкнула.
— Здравствуй, дедушка Мороз!
— Борода из ваты… — продолжил Валька и внезапно унёсся почти на десяток лет назад.
У отца на работе была ёлка. Валька в костюме зайчика послушно водил хоровод с другими зайцами и снежинками и пристально смотрел на Деда Мороза с красным носом и бородой с подозрительно торчащим лейкопластырем на месте усов. Потом все дети сели на маленькие стульчики, а Дед Мороз на большой возле ёлки и развязал свой мешок. Мальчик или девочка подходили к нему, читали стишок и получали подарок. Валька боялся, что забудет какую-нибудь строчку, но всё обошлось, он споткнулся всего пару раз, получил долгожданный подарок и с облегчением убежал на свой стульчик. Мешок Деда постепенно пустел, и вот к нему вышла последняя девочка-снежинка. Не сказать, чтобы та выглядела довольной: Валька даже ей посочувствовал, подумал, что она забыла свой стих.
— Ну, Снежиночка, порадуй дедушку, — подбодрил Дед Мороз девочку.
Девочка надулась и почесала шею, вокруг которой была намотана мишура.
— Говорят, под Новый Год… — громко зашептал мужчина из зала, видимо, отец девочки.
Девочка бросила взгляд на шептавшего, и он замолчал.
Пауза затягивалась.
— А как зовут нашу стеснительную снежинку? — добродушно заулыбался Дед Мороз и полез в мешок.
— Лерочка… — раздалось из зала.
— Ну, Лерочка, ничего страшного, я приду к тебе ещё раз, и ты мне расскажешь, правда? — спросил Дед Мороз, всё ещё копаясь в мешке.
И тут Лерочка громко и звонко выдала:
— Здравствуй, Дедушка Мороз!
Борода из ваты!
Ты подарок мне принёс?
Партизан поддатый!
В зале повисла гробовая тишина. Дед Мороз так и застыл с подарком в руке, который наконец выудил со дна мешка. Какой-то мужчина в первом ряду хрюкнул, покраснел, будто его душат, а потом стремительно выбежал из зала. Валька не понимал, почему половина взрослых смеётся, а вторая — нервно оглядывается по сторонам. Папа девочки с малиновой шеей схватил Лерочку за руку и быстро вывел из зала.
— Это была ты! — внезапная догадка осенила Вальку. — Тогда, на милицейской ёлке!
— Чего? — не поняла Валерка.
— Ну ты была той снежинкой, в третьем классе, которая стих про Деда Мороза, борода из ваты, прочитала! Лерочка…
— А-а-а… — хмыкнула Валерка. — А твой что, тоже мент?
— Капитан, ага, — кивнул Валька.
— Вот мир тесен, — удивилась Валерка. — Мой гаишник, старлей. Дурак в портупее…
— Как ты тогда выдала, — развеселился Валька. — Я тогда мелкий был, не понял. Думал, чего это всех так перекосило?
— Да задолбали, — мрачно сказала Валерка. — Всегда ненавидела эти утренники. А мама ещё заставила это платье из марли напяливать. Мол, она старалась, всю ночь шила! Вот и носила бы сама. Колючее, у меня от этой мишуры всё сразу чесаться начинало. Ну и решила немного нарушить их приторный фальшивый порядок.
— Здорово! — с восхищением сказал Валька. — Я бы так не смог.
— Я думала, папка меня ругать будет, — хмыкнула Валерка. — А он вечером принёс мне «Мишку на севере», положил под подушку и сказал, что я молодец, расшевелила сегодня их дремучее болото. Я даже подумала, что он разрешит мне, наконец, собаку завести, всегда мечтала. Но не получилось — у деда аллергия на шерсть. Хотя мне кажется, у него аллергия на всё, что нравится мне.
— Один раз я подобрал щенка на улице, — поделился Валька. — Он сидел у подъезда, дрожал и голодный такой был. Спрятал в своей комнате, а он возьми и затявкай, когда мы все на кухне ужинали. Отец его за шиворот — и на помойку отнёс. Мол, нечего в дом всякую заразу тащить.
— Такое чувство, что некоторые предки сразу рождаются взрослыми. Скучными и чёрствыми. Вообще ничего не слышат, — вздохнула Валерка.
Через пять минут Валька поднялся. Сиди не сиди, а надо топать домой, а то отец будет ругаться.
— Ну, пока? — он нерешительно вновь протянул ладонь Валерке.
— Давай, Профессор! — хлопнула его по плечу Валерка, засунула руки в карманы и пошла вдоль набережной.
Валька немного посмотрел ей вслед и уныло побрёл в сторону метро, думая о том, что вряд ли когда ещё Валерка появится в его жизни, город вон какой большой. А он даже не спросил, где она живёт и в какой школе учится.
* * *
Однако про Валерку он услышал уже буквально на другой день, и не от кого-нибудь, а от отца. Тот вернулся с ночного дежурства в большем раздражении, чем обычно. Мама засуетилась, подавая завтрак, а Валька старался побыстрее дожевать свой бутерброд с сыром и убраться с глаз долой.
— Как в школе? — спросил отец.
— Нормально, — пожал плечами Валька.
— Отвечай нормально, когда тебя спрашивают!
Отец бросил вилку с куском яичницы, вилка звякнула, яичница упала на пол.
— Серёжа, ну чего кричишь на ребёнка? — примирительно сказала мама, поднимая яичницу. — Случилось что? Опять дежурство тяжёлое было?
— Да вот из-за таких разгильдяев всё и рушится! — гневно сказал отец. — Дали им свободу, а что с ней делать — не знают! Виданное ли дело, понацепляли на себя железяк, волосья дыбом поставили и думают, от этого они свободнее стали. Быдло!
Валька дожевал бутерброд, но из-за стола не уходил, ждал, когда отец выговорится.
— Опять какую тусовку разгоняли? — спросила мама, подливая отцу чаю.
— Да с концерта вчера привезли полный обезьянник, — остывая, принялся рассказывать отец. — Разукрасились как папуасы, не поймешь, где девчонки, где парни, все одинаковые! Губы синие, волосы торчком, глаза чёрным намалёваны. Тьфу! Устроили дебош на выступлении этого их «Чуда-Юда». Я бы этих паршивцев и на сцену не выпускал, такие же папуасы! Так нет, что ты, ущемление прав! Грамотные все стали! Ничего, теперь на учёт поставят в детскую комнату милиции, может, отпадёт охота скакать возле сцены.
— И куда родители только смотрят? — поддакнула мама. — Наверное, из семей алкашей каких все.
— Если бы! Одну вчера отпустил, отец за неё просил. Представляешь, старлей! И вроде мужик нормальный, пожалел его. А дочь — полная оторва. Авария! Во как! Это у неё кличка такая. Тьфу ты, как собаки какие с кличками, по именам и не знаются. Воспитывать надо! Я так старлею этому, Николаеву, и сказал. Наш вон сидит дома, уроки учит.
Валька подумал, что момент самый подходящий, поднялся из-за стола, пошёл к умывальнику мыть свою чашку.
— Если увижу с такими патлами или железяками какими навешанными — убью! — услышал Валька в спину.
Он домыл чашку, поставил её в сушилку, повернулся и посмотрел на отца. Тот сидел уставший после дежурства, с синяками под глазами, допивал чай, предвкушая сладкий сон. Верхняя пуговица его форменной рубашки была расстёгнута, галстук болтался сбоку. Страх Вальки исчез.
— Не убьёшь, — спокойно сказал он.
Отец подавился воздухом, а Валька принялся плевать ему в лицо наизусть статьи из Уголовного кодекса о правах несовершеннолетних, а потом повернулся и пошёл собираться в школу, со злорадством отмечая, как на лице отца впервые появилось выражение растерянности.
Собственно, после этого случая ничего сильно не изменилось: отец всё так же контролировал каждый Валькин шаг, а он, укрывшись в своей комнате, усиленно налегал на уроки: близились экзамены. Валька шёл на медаль, поэтому старался вдвойне, ведь от этого зависело, сможет ли он поступить в Техноложку, где, как он слышал, был слишком высокий проходной балл. Медалисты же шли в отдельном потоке: надо было сдать один экзамен на «пять», и тогда поступление было гарантировано. Если же абитуриент получал «четыре» или «три», сдавал дальше все экзамены в общем потоке, существенно уменьшая свои шансы. Мама записала Вальку на дополнительные курсы по биологии в один из университетов, и теперь он раз в неделю ещё и ездил на эти занятия. Иногда он вспоминал Валерку и даже попытался её разыскать, но Николаевых в Москве было пруд пруди, так что он быстро оставил эту затею.
В конце мая, незадолго до последнего звонка, Валька вышел из университетской аудитории и неспешно направился в сторону подземного перехода на Калининском. Хотелось хоть немного вдохнуть запах цветущей сирени, послушать чириканье воробьёв в сквере, а не мчаться домой учить билеты до мушек перед глазами. Внезапно на другой стороне улицы мелькнуло знакомое лицо, и сердце Вальки радостно скакнуло. Это была Валерка!
Она шагала по улице, весело посвистывая и независимо поглядывая по сторонам. Сорвала листочек и засунула его в рот. Валька окрикнул Валерку, но голос его потонул в шуме машин. Валерку как раз обогнала белая «восьмёрка»(5), из окон смотрели четверо взрослых парней. Валерка прошла мимо, «восьмёрка» медленно двинулась вперёд, и когда поравнялась с ней, из открывшегося окна высунулся загорелый, коротко стриженный парень.
— Девушка, покатаемся?
Валька слышал это предложение отчётливо, потому что уже успел пронестись по подземному переходу и теперь стоял на верху лестницы, согнувшись пополам и пытаясь выровнять дыхание.
Валерка хмыкнула и остановилась. Парень распахнул дверь машины, Валерка ухватилась за неё, наклоняясь, чтобы усесться в салон.
— Валерка! Стой! — закричал Валька и понял, как глупо он выглядит.
Парни в «восьмёрке» смотрели на него снисходительно и нехорошо ухмылялись. Валерка закатила глаза и цокнула языком.
— Ты ещё на мою голову, Профессор! Чего тебе?
— Валерка… — почти жалобно сказал Валька, по шажочку приближаясь к машине. — Не надо, не садись с ними.
Загорелый заржал.
— Нет, Боб, ты видел, какие нынче рыцари пошли! Ладно, курочка, в другой раз покатаемся!
Он хлопнул Валерку по заднице, и «восьмёрка» резко взяла с места.
— Ты следишь за мной? — с досадой спросила Валерка.
— Нет, правда, — покачал головой Валька. — Случайно увидел. Я в университет на курсы дополнительные хожу раз в неделю. А тут ты. Ты тоже?
Они, не сговариваясь, медленно двинулись к станции метро.
Валерка, вспомнив растерянное лицо университетского преподавателя-филолога Андрея, у которого так внезапно вернулась жена, вновь испытала чувство досады с примесью удовлетворения от своего ответа: «С твоими нервами — помрёшь ведь на месте. У тебя ведь и с сердцем неважно, да? В твои-то годы! А желудок, почки — ничего? В порядке? Живи спокойно, дорогой товарищ! Скучно с тобой, господи! Ладно, чао!»
— Закончились мои дополнительные занятия, — пробормотала Валерка.
— А ты куда поступать думаешь?
Валерка даже остановилась. Такие простые житейские вещи, как экзамены и поступление в ВУЗ, её интересовали сейчас меньше всего.
— Ты правда дурак или прикидываешься? — спросила она Вальку. — Я похожа на человека, который собрался куда-то поступать?
— Ну… Ты умная девчонка, — смущённо сказал Валька. — Да и вообще… Красивая.
Валерка сузила глаза, готовая по обыкновению ответить резко и зло. Но Валька не шутил, не прикалывался над ней — и это поразило Валерку даже больше того, что такой правильный мальчик любит песни «Арии».
— А давай в кафешку зайдём? — предложил Валька.
Валерка пошарила по карманам. Чёрт, она же сунула Андрею последний трёшник, отдала долг, так сказать, за тот раз, когда он заплатил за неё штраф в автобусе. Сейчас этот поступок уже не казался ей классным — денег было жалко.
От Вальки не укрылись жест Валерки и разочарование на её лице.
— Я угощаю! — быстро сказал он, и Валерка, никогда и никому не разрешавшая делать из неё кисейную барышню, неожиданно для самой себя улыбнулась и кивнула.
Они ели мороженое, и Валерка смешно облизывала ложку и жмурилась от удовольствия.
— Ты всегда такая? — спросил Валька.
— Какая?
— Ну… Аварийная.
Валерка громко засмеялась. На них заоборачивались из-за соседних столиков. Одна женщина с фальшивыми кудрями неодобрительно покачала головой.
— Смотри, — сказала она Вальке, отсмеявшись. — Все сидят такие правильные, такие воспитанные. Прямо в рамочку и на стенку прилепить! А приходят домой и жалуются. Лицемеры! Ненавижу!
— Все новые газеты кричат о переменах и перестройке, — согласно кивнул Валька. — А на деле старый мир рушится, а новый будет ещё циничнее.
— Мы на литре сочинение писали «Каким я вижу завтрашний день», — сказала Валерка. — Ну я и написала: «Прекрасным. Потому что скоро я закончу школу и мне не надо будет в неё ходить».
— Двойку поставили? — улыбнулся Валька.
— Не-а. Нелька оставила после урока и велела переписывать.
— Ну и как? Успешно?
— Да, накатала три страницы, чтобы отстали. Но когда уходила из кабинета, на портрете Лермонтова написала мелом «Led Zeppelin».(6)
Теперь громко захохотал уже Валька.
— Совсем обнаглели! — сердито сказала женщина с кудрями. — Ни стыда, ни совести!
— Мы вас трогали? — тут же взвилась Валерка. — Что теперь, в общественном месте смеяться запрещено? Не нравится, сидите дома!
— Пойдём… — потянул её Валька за рукав. — Лучше не связывайся.
Они попрощались возле метро, и только стоя в вагоне и глядя в окно с надписью «Осторожно! Не прислоняться!» на своё по-дурацки улыбающееся отражение, Валька сообразил, что забыл взять у Валерки номер телефона.
Значит, не судьба.
Он успешно сдал все экзамены и легко поступил в Ленинград, в Технологический институт. Мама с отцом настаивали, чтобы он жил на квартире у дальней родственницы папы, какой-то четвероюродной сестры, которую Валька и в глаза не видел, но после того случая на кухне, когда впервые дал отпор отцу, Валька спокойно отстаивал своё право на собственные решения.
— Иногородним студентам предоставляют общежитие, — поставил он точку в споре. — Я уже написал заявление.
— Знаю я эти ваши общежития! — тут же взвился отец. — Тут же курить научишься!
— Почему только курить? — пожал плечами Валька. — Ещё пить и нюхать.
— Совсем с ума сошёл! Ты как с отцом разговариваешь? — Шея отца побагровела.
— Я давно уже не пятилетний мальчик, если ты не заметил, — холодно ответил Валька.
Так что Валька собрал свои немудрёные пожитки и поселился в студгородке на Новоизмайловском проспекте, откуда было рукой подать до станции метро «Парк Победы». Это было очень удобно, ведь Техноложка располагалась всего в четырёх станциях на этой линии. Соседа по комнате у Вальки ещё не было, этаж только заселялся. В деканате сказали, что все первокурсники скоро отправятся на картошку — школу выживания студентов. Вальке всё было интересно, вокруг него кипела жизнь и он впервые чувствовал себя её частью.
В один из последних дней августа, как раз перед отправкой на картошку, Валька шёл по Московскому проспекту, улыбался и глазел по сторонам. Огромный Фрунзенский универмаг был на ремонте после пожара, и в его витринах не стояли манекены, которые всегда в воображении Вальки были живыми. Он прошёл мимо вывески «Пончиковая» и понял, что ужасно хочет есть. Вернулся обратно, зашёл в небольшую кафешку и заказал себе сразу пять большущих пончиков, посыпанных сахарной пудрой.
Он как раз доедал второй, когда услышал звонкий девчачий голос от соседнего столика:
— Валька! Профессор! Не может быть!
Валька оторопело смотрел на подскочившую к нему девчонку. Он узнал её мгновенно по голосу, но точно бы прошёл мимо на улице, если встретился нос к носу. Это была Валерка. Она — и будто не она.
Жёлтые космы с начёсом исчезли — сейчас у Валерки торчали две вполне аккуратные косички своего собственного, тёмно-русого цвета. Боевой окраски на лице не наблюдалось, и оттого выглядела Валерка младше, чем запомнилась Вальке. Веснушки на носу придавали ей беззащитности.
— Что, не узнал? — усмехнулась Валерка и плюхнулась рядом на пластиковый стул. — Ты как тут? Хотя точно! Ты ж в Техноложку мечтал. Поступил?
— Да, — кивнул всё ещё не пришедший в себя Валька. — А ты-то тут откуда? В Ленинграде?
— Как я рад, как я рад, что я еду в Ленинград! — процитировала Валерка и цапнула с тарелки у Вальки пончик. — Жрать хочу, помираю. А денег только на один пончик хватает: я учусь экономить, не тратить за день больше рубля. Когда ещё теперь стипендии дождёшься.
— Ты что? Поступила?
— Ну да, — пожала плечами Валерка. — Подумала, ну а что я, хуже других? Да и с предками надоело. Не делай это, не делай то. Дед своими орденами трясёт, мать истерит по любому поводу. Пора отдохнуть друг от друга.
— А на кого?..
— Да в Герценовский(7), на дошфак.
— Да ладно, — заулыбался недоверчиво Валька. — Ты? На дошфак?
— Ну а что? — пожала плечами Валерка. — Я детей люблю. Они честные, не врут так откровенно, как взрослые.
— А живёшь где?
— В студгородке, в четвёртом корпусе.
— Да ладно!
Валька и Валерка взахлёб делились новостями, и на них никто не обращал внимания — за всеми столиками оживлённо переговаривались молодёжь и люди постарше, вырвав пятнадцать минут у мироздания на остановку в бешеном ритме жизни.
— Прикинь, тринадцать человек на место! — делилась Валерка. — Я когда имя своё в списке увидела, чуть не померла на месте. Никто не верил! Только папка.
— Мент в портупее? — улыбнулся Валька.
— На самом деле он у меня классный, — призналась Валерка. — Тупит, конечно, часто, но он меня любит по-настоящему, я знаю это. И я его. Я ведь далеко не подарок. Только не говори ему.
— Не скажу, — серьёзно пообещал Валька, будто встреча с Николаевым-старшим назначена у него на сегодня, на пять часов вечера.
Потом они шли пешком до станции «Фрунзенская», смеялись, говорили и даже пели.
— Здравствуйте, девочки! — кричала Валерка.
— Здравствуйте, мальчики! — подхватывал Валька.
— Смотрите на меня в окно
И кидайте мне свои пальчики! — хором горланили они.(8)
Возле станции Валька купил Валерке настоящий «Snickers», и та надолго замолчала, полностью поглощённая батончиком, который попробовала впервые.
— Ничего так, нормуль, есть можно, — сказала она, дожевав. — Хотя по рекламе я думала, это вообще что-то за гранью.
«Сникерсы», «Баунти» и «Марсы» хлынули в страну вместе с тысячью мелочей и вещей, которых раньше не было в магазинах и в помине. Цветные резиночки — раньше Валерка делала себе такие, обрезая верх у махровых носков — и растворимые напитки Yupi, дешёвая косметика и кислотного цвета майки. Перемены неслись с такой скоростью, что при всём старании за ними нельзя было уследить.
Но Валерка и Валька не унывали. После месяца картофельной эпопеи они договорились встретиться возле станции «Московские ворота», где находился Валеркин факультет.
— Сегодня я угощаю, — сказала Валерка, покупая себе и Вальке эскимо.
— Богатая стала? — пошутил Валька.
— Работу нашла, — пожала она плечами. — Не сидеть же на шее у предков. На стипендию в пятьдесят рублей много не нашикуешь.
— А как же учёба?
— А я по вечерам. «Вечерний Ленинград» разношу. Ну и письма, открытки, само собой.
— Ну раз ты меня угостила мороженым, приглашаю тебя на концерт, — загадочно подмигнул Валька.
— Симфонического оркестра? — фыркнула Валерка.
— Не-а.
Валька ловким движением фокусника достал из кармана пиджака два билета и протянул Валерке. Глаза её округлились, а выражение скепсиса сменилось диким восторгом.
— А-а-а! Валька! Я тебя люблю!!!
— Тихо ты, задушишь, — попытался ослабить хватку Валерки Валька, когда она кинулась обнимать его и на самом деле чуть не задушила, отчаянно покраснев от её последних слов.
Понятно, что Валерка крикнула их от перекрывших её эмоций, но где-то в глубине души Вальке почему-то хотелось, чтобы это было по-настоящему.
Не думал, что несколько строчек на клочке бумаги могут вызвать такую бурю.
«Спортивно-концертный комплекс им. В.И.Ленина. 3 ноября 1989 г. Группа «Алиса». Солист Константин Кинчев. Начало в 20 часов».
— Специально взял на пятницу, чтобы на пары не надо было идти на следующий день, — буднично прокомментировал Валька, довольно улыбаясь.
И они на самом деле стали участниками этого грандиозного шоу. У здания СКК стояло милицейское ограждение со щитами — Валька подумал про своего отца, который точно бы не одобрил орущую в едином порыве толпу фанатов. Но на самом деле никто не собирался дебоширить и бить стёкла. Вся эта многотысячная масса подчинялась невидимому кукловоду, который хотел только дать возможность выпустить пар, пропустить адреналин по нервам. Валерка скакала возле сцены со всеми, а потом Валька посадил её на плечи, и она подпевала знакомые строчки, хотя правильнее бы было сказать «вопила». После концерта по дороге через парк толпа шла и продолжала петь. Кто-то начинал, остальные подхватывали. Метро «Парк Победы» перекрыли, пришлось идти пешком, но никто не был на это в обиде.
Адреналин выветривался, Валерка поняла, что она дико устала. А ведь утром ещё придётся разносить газеты — с вечера не успела.
— Кажется, я охрипла, — пожаловалась она Вальке.
Он снял свою куртку, накинул ей на плечи, а потом несмело притянул к себе и робко поцеловал. Валерка дёрнулась, посмотрела на него испуганно, а потом улыбнулась.
Они взялись за руки и пошли по ночному Ленинграду, не зная, что через два года город на Неве переименуют обратно в Санкт-Петербург.
Как и не знали того, что школу они закончили ещё в Советском Союзе, а приспосабливаться и подстраиваться под жизнь после окончания институтов придётся уже в новом государстве. Будут пустые полки магазинов и талоны на яйца, сахар и сливочное масло, ваучеры и падение рубля. Кинотеатры закроются, зато подвалы заполонят видеосалоны, где за один рубль можно будет посмотреть боевик с Брюсом Ли в ужасном гундносном переводе, перед которым для затравки пустят пару серий «Тома и Джерри». Появятся первые иномарки, и ездить на них будут крутые ребята в малиновых пиджаках. Улицы по вечерам опустеют в те моменты, когда вся страна в едином порыве примкнёт к экранам телевизоров, с замиранием сердца следя за богатыми, которые тоже плачут, или простой мексиканской девушкой Марией. Дачные участки срочно переименуют в фазенды, а безвозмездную помощь нарекут споснорством. На какое-то время встанут заводы и закроются фабрики, но им на смену придут несгибаемые челноки, а характерной чертой времени станут их культовые клетчатые сумки.
Промелькнут и станут историей компании металлистов с ядовито-торчащими жёлтыми волосами, чёрными тенями до висков и стальными цепями на шее.
Им придут на смену другие, ведь во все времена «дети» считали, что «отцы» их не понимают и учат жизни.
И однажды, много лет спустя, дочь Валерии Алексеевны и Валентина Сергеевича, дерзкая Вероника с розовой чёлкой и пирсингом в носу, захлопнет дверь перед носом родителей и закричит:
— У всех предки как предки! Только у меня воспиталка и дурак-инженер! Лучше к деду уеду, он один нормальный!
Валерка вспыхнет, но Валька не позволит ей ломиться в комнату дочери. Подойдёт, обнимет со спины и тихо скажет:
— Оставь, она успокоится. Вся в мать. Настоящая Авария.
— Дочь Профессора?
— Ага. Авария — дочь Профессора.
Только это будет уже совсем другая история.
1) С 1992 года «Санкт-Петербургский государственный технологический институт (технический университет)». Ранее — «Ленинградский технологический институт им. Ленсовета».
2) Речь идёт о коллекционной серии масштабных моделей 1/43, производимой в СССР на Производственном объединении «Тантал», расположенном в г. Саратове.
3) Константин Кинчев — лидер группы «Алиса».
4) Песня группы «Ария».
5) ВАЗ-2108 «Спутник» — советский и российский переднеприводный автомобиль II группы малого класса с кузовом типа «трёхдверный хетчбэк». В фильме, в отличие от книги, в этом эпизоде упоминается «пятёрка», ВАЗ-2105
6) Led Zeppelin — британская рок-группа, образовавшаяся в сентябре 1968 года в Лондоне и признанная одной из самых успешных, новаторских и влиятельных в современной истории.
7) Российский Государственный Педагогический Университет имени А. И. Герцена. В 1989 году был Ленинградским Государственным Педагогическим Институтом.
8) Песня «Алюминиевые огурцы» Виктора Цоя.
Номинация: Истина в деталях (Мегалиты)
Конкурс в самом разгаре — успейте проголосовать!
(голосование на странице конкурса)
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу