Miles_Up

Младший молча ухватился за протянутую ладонь, перевалился через подоконник и рухнул на пол комнаты, тут же свернувшись калачиком. Спина горела огнём. — Свет не включай, — выдохнул, щурясь в темноте. — Всё нормально. Просто упал...

Гер замер над ним, потом тихо, но очень выразительно выругался и пошёл за спрятанной под паркетом аптечкой, медикаменты для которой порой воровали с мед пункта или у девушек медсестёр. Гихард лежал, глядя в потолок, и в голове у него уже складывался новый рисунок: два сапога в сугробе, нож, и маленькая мышка, которая сонно улыбается в темноте.

Гихард открыл рот. Закрыл. Горло перехватило спазмом. Хотел соврать — про кого-то из старшекурсников, про случайного рабочего, про кого угодно, — но взгляд будто гипнотический. И стёкла пенсне поблёскивало, как два холодных стеклянных глаза. — Я... — голос вышел хриплым, пришлось откашляться. — Я не...

— Не лгите, — перебил рейхсфюрер без повышения тона. — Я ненавижу ложь больше, чем правду. Даже такую топорную. — снова посмотрел на рисунок. — Почерк. Манера. Штрихи неуверенные, но агрессивные. Подросток с комплексом неполноценности. — Гиммлер обернулся к администрации, кивнул, будто это всё объясняло. — Потеря ориентации. Озлобленность, ищет виноватых. — отлепил листок от доски, рассматривая в руках.

Парень сидел, вжавшись в борт, плечом к плечу с такими же, как он. От кузова несло промерзшим брезентом и соляркой. Холод пробирался под тонкую куртку, заставляя ёжиться, но он почти не чувствовал его. Всё внутри было занято другим — тяжелым, вязким комом, который застрял где-то в груди и не давал дышать полной грудью.

«Так будет лучше для тебя. Там ты принесёшь больше пользы. Это твой долг».

Слова отца. Сухие, как прошлогодняя трава, и такие же колючие. Лишь криво усмехнулся, поправив сползшие на кончик носа круглые очки. Долг... Перед кем? Перед страной, которая считает его, с вечным насморком и близорукостью, всего лишь дефектным материалом. Перед отцом, для которого партия и фюрер значат больше, чем собственный сын.

— А я ничего и не говорю, — младший поправил очки, продолжая смотреть на преподавателя с самым невинным видом. — Я технику изучаю. Потянулся в карман галифе и выудил маленький огрызок карандаша. Второй рукой нащупал под тетрадкой кусок грубой оберточной бумаги, видимо, от пайка. Не глядя, начал быстро водить карандашом, положив бумагу на колено под партой.

Старший заерзал, стараясь заглянуть, что тот рисует. Он знал эту привычку друга: Ги никогда не рисовал просто так, всегда с умыслом. На импровизированном листе начал проступать жирный, усатый профиль в фуражке с высокой тульей. Но пропорции были нарушены: фуражка была слишком велика и съезжала на нос, усы торчали в разные стороны, как у таракана, а сам персонаж сидел на корточках и пытался завести игрушечный танчик ключом.

— Ты спятил? — выдохнул так тихо, что звук потонул в скрипе парты. — Если увидят...

Гихард, не прекращая рисовать, чуть наклонил голову в сторону напарника. — Не увидят. Этот старый глазами в печку уткнулся, остальные куда попало смотрят. Смотрят, кстати, как раз на ту стену, где я вчера того козла с усами к доске объявлений пришпандорил. Висит ещё или сняли?

Соратник судорожно сглотнул. — Сняли... Утром охрана содрала. Но Клаус из литейки говорил, они полчаса ржали, пока комендант не пришёл. Говорят, у того на карикатуре нос как картошка и крест кривой.

Паренёк пожал плечами, аккуратно дорисовывая последнюю деталь — огромную, не по размеру свастику на боку игрушечного танка, которая была похожа на сломанную мельницу. — На картошку? Значит, похоже нарисовал.