И какой это был пляс, всем пляскам на зависть! Словно во сне, они вместе кружились в диком огненном танце под лучами раскалённого полуденного солнца. Юноша, казалось, забыл обо всём — он летал, не чуя ног под собою, шёл вприсядку, раскидывая широко руки; а полудница кружилась вокруг него, бросала лукавые взгляды. Она то плыла белой лебедью, то обращалась в золотистый вихрь; белые рукава её взметались, как крылья птицы. Она была сильна, вынослива, неутомима — дух полей; но и человек рядом с нею был непростой, природой одарённый щедро.

Однако с каждой минутой всё меньше становилось в их взорах и движениях вызова, всё меньше танец походил на лихой перепляс, когда один старается перещеголять другого; что-то изменилось в тот миг, когда соприкоснулись в танце их руки, и полудница глянула юноше в глаза — и улыбнулась широко, откровенно-радостно. Исчезла насмешка — осталось чистое веселье и наслаждение пляской, собственной силой и музыкой, что звенела в воздухе — хоть никто поблизости не играл и не пел...

Полудница развела ветви шиповника, выбралась из зарослей — и с радостной улыбкой крутанулась на месте в своём новом наряде.

— Как же приятно впервые за вечность надеть что-то новое! И... каково твое суждение будет?

И она развела руками, будто в танце, показывая новый костюм во всей красе; она была дивно хороша. Золотые волосы, прежде распущенные, были заплетены в косы и уложены на голове короной; теперь стало заметно, какая у неё красивая, грациозно-лебединая шея. Полудница по-детски радостно, неверяще рассмеявшись, погладила яркую вышивку на пышных рукавах рубашки, тронула тёмный с золотым шитьем корсаж, облегавший её тонкую гибкую талию.

Пуговки на лифе так и блестели на солнце. Прежде она носила только белое, а теперь... полудница приподняла край юбки — ах, какая это была юбка! Пышная и вся в тонкую разноцветную полосочку — охристый, зелёный, красный, жёлтый! Это великолепие было прикрыто спереди хрустящим белым фартуком, расшитым кружевом по краю. Рисунок кружева составляли колоски пшеницы и полевые цветы...

Полудница притопнула ножкой — прежде всегда босая, нынче она была обута в тёмно-зелёные, почти чёрные сапожки с золотыми пряжками.

— Ну, какова?

Из надёжной твердыни замка за обезумевшей стихией наблюдала Ариэль, безмолвная супруга принца. Она тревожно взирала на шторм сквозь прекрасное витражное окно, и ум её занимали беспокойные мысли — они бились и набегали одна на другую, как волны бушующего моря. Разноцветное витражное стекло окрашивало мир за окном в неправдоподобные краски; это было великолепно-красиво, но Ариэль уже не в силах была любоваться прекрасным миром, который успела полюбить.

“Скольких невинных поглотила морская пучина? — застыл в её взгляде немой вопрос. — И скольких ещё погубит? И всё это по моей, моей вине!” — неустанно повторяла она самой себе при виде разгневанного моря.