Стоял конец октября. Совершенно облетевшие липы загораживали фасад двухэтажной школы. Было пасмурно и мокро. Холодные дожди шли последние несколько дней.
Под крышей бетонной остановки сидела большая, белая, лохматая собака. Витя не знал, чья она. Собака выглядела добродушной. Сосульки грязной шерсти свисали с ее морды, лап и пуза. Мальчишка еще раз куснул горбушку, как раз там, где черная корочка сходилась с коричневой, самое хрустящее место, самый смак, и пошел в направлении своей улицы.
Пёс в надежде завилял хвостом и двинулся к мальчику. Витя не хотел делиться хлебом. Бабушка и так уже будет ругать. Ничего, Черныш, тебе не светит!
Стоп! Какой Черныш? На ребенка, интенсивно вертя хвостом, семенила, высунув язык, большая черная собака. Витя поморгал несколько раз, чтобы проверить. Точно, чёрная.
Видать, показалось.
Он прошел мимо собаки, чуть поднимая хлеб над головой и давая понять, что делиться не намерен. Собака села и перестала вилять хвостом. Витя пару раз обернулся, не идет ли. Но собака отстала.
В животе вновь заурчало от голода. Мальчик раскрыл широко рот, чтобы вонзить свои белые, наполовину еще молочные зубы в остатки горбушки, и тут вдруг заметил, что электрические провода между столбов повело куда-то вверх. Витя отстранился от хлеба. Всё встало на место. Он снова занёс зубы. Почти докоснулся до корочки. Так и есть! Провода на фоне серого неба стали закручиваться впереди в большую спираль. Отодвинул хлеб от себя. Встали на место. Занёс зубы. Пространство искривилось, затягивая кабели в водоворот. Вите надоело играться с этим обманом зрения, и он снова откусил, зажмурившись.
Потом открыл глаза и стал медленно пережёвывать «добычу». Ничего не изменилось. Провода были на месте.
А вот и поворот на их улицу.
Теперь он стоял перед огромной грязевой лужей, развороченной колесами тракторов, и соображал, как ее обойти, чтобы попасть домой.
Хлеб был обгрызен уже на треть. Теплая и даже горячая в сердцевине мякоть исчезала во рту сама. Ух, бабушка заругает. Не любит она, когда портят хлеб.
- Не заругает.
Мальчик опешил.
Перед ним прямо из лужи вставала грязная безобразная фигура. Сначала это была просто гора с кучей пригорков. Но потом стала появляться голова, руки, несколько рядов грудей, огромный толстый живот. Всё это непрерывно перетекало из одного в другое, лопалось пузырями глины и, наконец, сформировалось в огромную неряшливую бабу.
- Ты кто? – Витя не понимал, что происходит.
- Я-то? Хм. А то не знаешь? Я – Родина-Мать.
Что-что, а этот ответ мальчик ожидал услышать меньше всего.
- Сопелюшку-то подотри, - кивнула Вите под его нос Родина.
Пацан шмыгнул пару раз носом, пытаясь затянуть обратно предательскую каплю. Но та не поддавалась. Тогда он переложил буханку в левую руку и подтер соплю рукавом правой.
- Как это – Родина-Мать?
- Как? Как? – грязевая баба чуть обиделась. – Эхма, звонят колокола! – попыталась она видимо напеть какую-то песню.
Её голова трансформировалась во что-то типа глиняного кокошника. Но потом его форма не удержалась, и голова снова стала головой.
Пока они разговаривали, мальчик стал слышать чавкающие звуки. Это окружающий пейзаж затягивало прямо в бабу. Соседский забор стал странным образом расплавляться вниз и уже по земле перетекать в эту огромную фигуру. Потом и яблони пошли в ход. И соседский домишко. А слева, с горы, стало грязной патокой сползать местное кладбище. Могилки сваливались с пригорка, зарытые гробы обнажались из-под земли и, словно санки, съезжали по развозюканной глине прямо в бабу. Кресты медленно так, стоймя, или чуть наклонившись, со всей землей и грязью медленно подползали под широкие юбки огромной женщины и исчезали в ней. До кучи неприятная особа еще и что-то жевала, причмокивая.
Волны грязи окружили и мальчика. Из лужи словно высовывалось множество отвратительных пальцев, пытаясь забраться повыше по ногам ребенка.
- Ты чего?! – Витя отступил, испугавшись.
Но и баба убрала свои щупальца.
- Ничего. Просто люблю мальчиков в трусиках.
- Пусти! – попросил Витя. – Меня бабушка ждет.
- Уже не ждет, - Родина-Мать открыла рот и той своей рукой, что выходила из плеч, достала из горла обсосанную косточку. Помахала ею как маятником и выкинула прочь. Впрочем, косточка вместе с грязью втянулась обратно в бабу.
Мальчик стоял потрясенный, открыв рот. Он вспомнил бабушкину собаку Динку, как же она теперь без нее?
- И за собачку не переживай, - Мать словно угадала, о чем он подумал, ногтями левой руки начала ковыряться в зубах. А правой сдвинула набок безобразный замызганный фартук. Под ним оказался еще один только уже огромный причмокивающий рот, из которого торчала железная цепь. Рука подергала цепь, но малиновые плоские губы плотно сжимались и не желали отдавать присвоенное. Наконец они все же сдались. Рука вытянула из бездонного рта длинную металлическую цепь, на другом конце которой, как брелок, качалась Динкина будка. Баба потрясла цепь, деревянная будка отвалилась. К концу цепи был прикреплен обглоданный скелет собаки.
Витя сжал хлеб и хотел было заплакать. Но сдержался. А баба отправила цепь со останками обратно в пасть и прикрыла ту засаленным фартуком.
- Не расстраивайся, Витя, - ласково сказала баба. – Хочешь, я тебе звезду подарю?
Тут только мальчик заметил, что соски Матери прикрыты золотыми звездами.
Родина сковырнула одну звезду, поплевала на оборотную сторону и прилепила пацану на левое плечо, потом сковырнула со второго соска и прилепила мальчику на правое плечо.
- Вот! Носи и гордись!
- Небось, маршальские! – ошалело задрал нос Витя, даже спину выпрямил. – Я знаю, у моего бати в пожарке такие же, только поменьше.
- Ну, вот и договорились. Носи на здоровье.
Всё поглощающая грязюка, словно селем, несла сюда уже школьные липы. Некоторые деревья сопротивлялись, не желая растекаться как шоколад, и подъезжали к говорившим еще стоя. Множество семян липы нежными танцующими вертолётиками кружились вокруг Вити и Родины-Матери и пропадали, пропадали, пропадали в бескрайней коричневой жиже. Туда же в конце концов засасывало и деревья.
- Родина-Мать, а почему ты такая… такая… - мальчишка запнулся, - Такая чумазая?
Баба ухмыльнулась.
- И где твоя культура? Где классики?
Родина стала хлопать себя по карманам.
- Толстой что ли? – она засунула руку в карман и вытянула оттуда длинную, словно сдутую фигуру какого-то мужика с бородой. Стала его разглядывать.
- Это Солженицын, - буркнул проходивший мимо дядька в серой телогрейке. Он хотел обойти лужу и бабу, но наступил в грязь и растаял в ней, смешавшись с дерьмом, как и всё остальное.
Родина-Мать стала запихивать писателя обратно в карман. Это выходило плоховато. Наконец она кое-как затолкала его комом и с досады смачно сплюнула в себя же.
- Ладно… Иди уже домой, - милостиво разрешила она Вите. – Ещё увидимся.
Потом гора растеклась обратно в лужу. Мальчик по краю перебрался на другую сторону и пошел по своей улице.
Но бабушкиного дома там и вправду не было. Вокруг не было ничего, кроме расходившейся во все стороны до самого горизонта Родины, мать её.
Витя еще не знал, что скоро он вырастет и вступит в комсомол. Что, поехав кататься с друзьями на отцовской машине, они собьют на обочине в темноте какого-то бродягу. Он еще долго будет бояться, что к нему домой придёт милиция и поведет в тюрьму. Но повестка придет не в тюрьму, а в армию. Его отправят на флот. Что Витя станет мичманом и будет каждый год отмечать день ВМФ. Что плотненький и ебливый Галчонок сделает от него штук двенадцать абортов и родит ему двух сыновей. Что оба сына сопьются, а младший погибнет на СВО. Что Галчонок к старости станет сварливым, но по-прежнему будет выбирать для него из супа подгорелую морковку. Что умрет Витя от той же болезни, что и его батя – от рака предстательной железы. И что он до последнего дня будет вспоминать взгляд раненой его же выстрелом косули, которую ему придётся добивать потом ножом.
Всего этого девятилетний пацан еще не знал.
Витя прижал к себе остатки буханки.
- Вот и сходил, как говорится, за хлебушком…