Квартира, в которой теперь жила Фатима, казалась древней, пропитанной нафталином, корвалолом и валерьянкой. На стенах висели ковры -- похожие на те, что всю жизнь плела тетя Фатимы. Сквозь пыльную тюль проникал солнечный свет -- но не ярко-желтый, как в Узбекистане, а бледный и белый. Часто за окнами и вовсе был сплошной сумрак, и даже днем приходилось включать лампы. Тогда желтый ламповый свет причудливо смешивался с сумрачным, белым, но в углах все равно оставались тени.

Тут вообще многое отличалось.

На улицах не росли абрикосы, инжир и гранаты. Фатима видела только яблоки и сливы -- невзрачные, маленькие и кислые. Такие на ее родине не стали бы есть и козы. Привычные ей фрукты продавались в магазинах -- за сумму, которую она не готова была выложить.

Люди ходили замотанными в теплые пальто, сапоги с высокой подошвой -- от грязи и реагентов -- в шапки и шарфы. Они казались более сосредоточенными, суровыми, и даже холодными -- под стать климату.

Но Фатима не жаловалась. У себя на родине она давно была бы выдана замуж, уже родила бы несколько детей и с утра до ночи обслуживала бы огромную мужнину семью на правах младшей невестки -- самого бесправного существа на свете. В таком положении ее не радовали бы ни яркий солнечный свет, ни сладкие фрукты. Здесь же Фатима жила в свое удовольствие и не планировала ни семью, ни детей. Не то, чтобы она была решительно против, просто не прилагала для этого специальных усилий. Как будет -- так и будет.

Она привыкла к кислым фруктам, бледным дням, теплому пальто и сама начала вышагивать по улице сурово, быстро и сосредоточенно.


Такой текст я уже читала в одной книге