— Рисовал ли ты в детстве на парте слово «хуй»? — обратился Моня к одному из обитателей этого чудесного места. — А?

— Чт…что? — неуверенно переспросил жирный и немного апатичный ролевик, горевавший в «психоотстойнике» по поводу безвременного прекращения своей возвышенной роли. Какие-то люди в железных доспехах зарубили его, словно барана, на выходе из кабака. — Я не совсем понял вопрос…

— Все ты понял, — махнул рукой Моня и вдруг резко повысил голос:

— ПИСАЛ ЛИ ТЫ, СУКА, В ДЕТСТВЕ НА ПАРТЕ СЛОВО «ХУЙ»?

— Н…нет, — почти выкрикнул его собеседник, — не писал!

— Что ж ты делал, пока все твои друзья рисовали на партах? Училке стучал? С этими словами Моня провесил ему леща — такого, что апатичный жирдяй опрокинулся со своего бревна и покатился по траве. Скорбь по поводу потерянной роли мгновенно оставила толстяка, а на горизонте его сознания замерцал вдруг, разгораясь, тревожащий свет осознания объективной действительности.

— Ну а ты, — повернулся Моня к его соседу, лысеющему мужичку с неопрятной козлиной бородкой.

— Ты что скажешь? Писал ты в детстве на парте слово «хуй»?

Козлобородый задумался на секунду. В его глазах, особенно при взгляде на лежащего поодаль толстяка, читалось сомнение, на лицо была тяжелая работа мысли.

— Наверное, — неуверенно выдал он, — наверное, писал!

— Так писал или нет? — переспросил Моня, притворяясь, будто не до конца расслышал.

— Ну да, — уже уверенней заявил козлобородый, — точно, писал! Тут Моня отвесил леща и ему тоже.

— Посмотрите на него, — возмущенно закричал Моня, показывая на своего собеседника пальцем, — такие, как он, все парты матерщиной поисписали!